Восемь периодов пять долей – время господского ужина, и во внутренних коридорах рабская беготня. На Гаора смотрели с изумлением и даже страхом. Остановиться и поболтать никто, разумеется, и не попытался, но и прежнего пренебрежения в этих взглядах не было.
До казармы он добрался вполне благополучно. И сразу, едва в коридор вошёл, к нему подбежала Снежка.
– Иди, тебя Медицина ждёт, велела сразу, как есть, идти.
– Понял, – кивнул Гаор.
Усвоенная у Сторрама и в Дамхаре привычка не спорить с матерями – а что бы и как бы ни было, Первушка для него в первую очередь мать-лекариха – не дала ему даже зайти в спальню переодеться. Велено же «как есть идти».
Прежде, чем войти в её «амбулаторию», Гаор стукнул костяшками пальцев по дверному косяку, но толкнул дверь, не дожидаясь ответа. Первушка была одна и улыбнулась ему.
– Заходи. Раздевайся, посмотрю тебя.
Гаор стал раздеваться, складывая одежду на табурет.
– Всё снимай, – сказала Первушка. – Хозяйство твое тоже посмотрю.
– А что? – ответил вопросом Гаор, разуваясь. – Могло пострадать?
– Ты сам видел, как Мизинчика уделали, – просто сказала Первушка. – Они на горло и пах приучены.
– И за что его так? – небрежным тоном спросил Гаор, снимая штаны и трусы.
– Второму Старому не угодил, – так же небрежно ответила Первушка, приступая к осмотру.
Гаор сцепил зубы, пересиливая боль не так от осмотра, как от услышанного. Второй Старый – это Орнат Ардин, младший брат главы рода Орвантера Ардинайла, дядя его хозяина и… и скольким «родовым» он приходится отцом, дядей и дедом? А этому мальчишке…?! Но спросил он о другом, более важном.
– И часто такое?
– В каждый праздник, – ответила Первушка.
– А сегодня какой?
– У Сынка день рождения, вот и забавляли его. К свету повернись. Кто зашивал тебя?
– Врач в восточном крыле.
Первушка удивлённо посмотрела на него.
– Он же для охраны. Ну, и других из вольной обслуги. Как ты к нему попал?
– Рарг привёл, – спокойно ответил Гаор.
Она, помедлив, кивнула и продолжила осмотр. Смазала ему чем-то открытые ссадины и царапины, проверила, как держатся наклейки на швах.
– Мыться будешь, мочалкой пока не трись.
Гаор это хорошо помнил ещё по училищному лазарету, но только молча кивнул.
– А так-то ты легко отделался, самое главное, – она усмехнулась, – в целости и сохранности.
– Самое главное беречь надо, – ответно улыбнулся Гаор.
Он чувствовал, что она что-то ещё собирается ему сказать, но чего-то медлит. Но спрашивать впрямую не стал. И она сказала сама.
– Мажордома выпороли, знаешь?
– Меня увели, когда он раздевался ещё, – осторожно ответил Гаор.
Она кивнула.
– Фрегор и сам порол, и другим велел, – и испытующе глядя на него. – Из-за тебя ведь. Ты целый, считай, а Мажордом лежит, встать не может.
– А ты б хотела, чтоб наоборот? – открыто спросил Гаор.
Она пожала плечами.
– Хозяйская воля священна. Но… смотри, переменчив твой.
– Спасибо, – улыбнулся Гаор и стал одеваться.
Она молча смотрела на него, непонятно чему улыбаясь.
* * *
СОН СЕДЬМОЙ
(продолжение)
всё там же…
* * *
Аргат
Королевская Долина
571 год
Весна
«Красота спасёт мир». Ох Моорна, Моорна. Может, тот писатель и хорошо писал, но как философ – он дурак и даже хуже. Никого и никогда красота не спасала. Гаор всегда это знал, даже нет, изначально чувствовал, с детства, а жизнь потом день за днём убеждала его в этом. Красота не спасает, а губит. И, как правило, своего носителя. Большерогих оленей спасла не их красота, а жадность королей, не желавших терять такую дичь, и всю Королевскую Долину тоже.
А Королевская Долина ведь и в самом деле красива. И прячущиеся в её глубине дворцы, и сокровища в этих дворцах. И какая же мерзость творится среди этой красоты?!
Разумеется, Гаор читал о зрелищных боях, не поединках чести, а по приказу, и не тренировочных, а с боевым оружием, и не до победы, а до смерти – любимом развлечении королей и знати ургоров в древности, но что это сохранилось и сейчас… даже помыслить не мог. И во что это выродилось – тоже. Какой это, к аггелу, бой, когда против обученных собак выставляют мальчишку или раненого, который только и может, что пытаться убежать, а господа наслаждаются зрелищем не боя, а смерти, когда собаки разрывают беззащитного. И, зачастую, их же родича, только с клеймом и в ошейнике.
Гаор понимал, что только положение личного раба Фрегора спасает его от смерти, скорой, но нелёгкой. После боя с собаками остальные рабы стали его побаиваться, задевать в открытую не рисковали, боясь, как он понимал, нарваться на ответный удар, но «родовые» – и это он тоже понимал – боялись не его ударов, а гнева его хозяина – Фрегора. Некоторые даже пытались заискивать, и их показное вымученное дружелюбие было противнее прежнего пренебрежения. Он теперь не верил никому из них. Никому. И это было тяжелее всего.
А так, при всём её разнообразии, жизнь шла размеренно и ровно. Подъём, уборка и оправка, завтрак, работа в гараже или на выезде, обед, период в гараже, период отдыха, тренировка, период отдыха, ужин, личное время, отбой. Паёк сытный, постель мягкая, бабы податливые, и даже прислуга есть. Живи – не хочу! А ведь и не хочется. Но… но надо. Потому что это: роскошь и изысканность сверху, мерзость, кровь и грязь внутри, – это тоже, как говорил Кервин: «все знают, и никто не говорит». А значит, он здесь в разведке. А для разведчика что главное? Не просто выжить, а вернуться и доложить. И для журналиста так же: найти, узнать и передать в печать. А значит, глаза и уши пошире, рот поуже, язык за зубами. Смотри, слушай и запоминай. И помалкивай. Помни: длинный язык до горла укорачивают.
Гаор старался заканчивать свои рассуждения шуткой, чтобы уж не совсем погано было. А вокруг таял снег, вдоль шоссе и дорожек бежали ручьи, ослепительно сияло солнце, и стремительная аргатская весна уже одевала деревья и кусты зелёным пухом. И если бы не жившие здесь сволочи, как бы хорошо здесь было!
День за днём, день за днём, день за днём… В Дамхаре были рейсы, у Сторрама выходные и сигаретные выдачи… В «Орлином Гнезде» время счёта не имело. Ни выходных, ни праздников. Даже сигареты получали у Мажордома каждый сам по себе. Как закончился паёк, идёшь после ужина к Мажордому, сдаёшь пустую пачку, выслушиваешь тираду, что слишком быстро выкурил, и, может, получишь новую, а может, и нет, а может, и получишь, но не сигареты, а кое-что другое. Скажем, собственноручную оплеуху, а то и приказ на порку.
С ним, правда, Мажордом ни разу такого не позволял. Но у Гаора были, кроме пайковых сигарет, ещё и подаренные хозяином. Он даже их не проносил в казарму, а так и держал в бардачке. В каждой машине у него лежала пачка и зажигалка. В этом плане к хозяину у него никаких претензий. Тот даже не ждал его просьб, а сам зачастую, распечатав пачку и закурив, небрежно перебрасывал ему.
– Кури, Рыжий.
Он благодарил и оставлял пачку в бардачке. А зажигалки заправлял в гараже: было там и зарядное устройство, а в лимузине так зажигалки были вмонтированы и в переднюю, и в заднюю панели. Чтобы шофёр и пассажиры могли курить независимо друг от друга.
Гаор даже испытывал некое чувство почти благодарности к хозяину, но как-то услышал его брезгливое замечание, когда подсаженный пассажир попытался закурить свои.
– Меня тошнит от этой дешёвки.
Вполне прилично одетый господин поспешно погасил в пепельнице свою сигарету и стал извиняться, а Фрегор уже иным, добродушно-снисходительным тоном сказал:
– Рыжий, дай ему своих.
Гаор, разумеется, выполнил приказ, покрасневший от унижения господин закурил, а от благодарности ничего не осталось.
Да, теперь случалось и такое, что, выехав на условленное место, не хозяин пересаживался в другую машину, а к ним подбегали, и хозяин небрежным жестом отправлял «клиента» на переднее сиденье. И тот, сидя рядом с лохматым рабом, должен был говорить перегибаясь и оборачиваясь, испытывая тем самым двойное неудобство. Разговоры чаще всего шли обиняками и недомолвками или на неизвестном Гаору жаргоне, в котором причудливо смешивались военные термины и блатные словечки, и Гаор мог только догадываться о смысле. Чаще всего, когда «клиент» покидал их машину, хозяин самодовольно хмыкал и командовал:
– Открой окно, Рыжий, а то от его глупости не продохнуть стало, – и хохотал, восторгаясь собственным остроумием.
Такое доверие – Гаор понимал, что оказался допущенным к изнанке работы Тихой Конторы – не радовало. Многознающие недолговечны – всё чаще всплывала в памяти фраза из какого-то прочитанного ещё в училище исторического романа, затрёпанного до дыр из-за подробных сцен развлечений короля с наложницами. Он тогда тоже… упивался, но до развлечений «Орлиного Гнезда» безымянный – обложку роман утратил задолго до того, как попал ему в руки – автор не додумался. И из всего романа, наполненного кровавыми битвами и сладострастными оргиями, сейчас в голове только эта фраза. Многознающие недолговечны. Врёте, гады, выживу, вы меня ещё до края не дожали. Выживу, расскажу. Удалось же сказать о глазах на ладонях, и кем на самом деле были «огненные змеи, что как дыхнут, так посёлка нет». И услышали, и дальше передали, и белые конверты были. Нет, надо… делай, что должно, и пусть будет, как будет. Тоже не нами придумано, который век гуляет. Вот и будем по завету предков.
Тренировки при всей их изощрённости и утомительности были, пожалуй, самыми приятными периодами. Он по-прежнему еле доползал после них до спальни, но вкалывал честно. Рарг был мастером своего дела, и поучиться у такого… в определённом смысле везение. Это надо ценить. И Гаор ценил, выражая своё отношение беспрекословным и старательным выполнением всех распоряжений Рарга. Любой другой способ был бы понят неправильно и потому неприемлем. Понимал ли это Рарг, какие свои выводы тот сделал, узнав у него имя отца… ничего этого Гаор не знал и не пытался узнать. Однажды в редакции от кого-то, кажется, от Туала, он услышал хорошую фразу: «Прежде чем спросить, подумай: хочешь ли ты услышать ответ, а вдруг тебе скажут правду». А хорошему совету грех не последовать.
После одного из жёстких спаррингов Рарг, отпустив парней замыть кровь и сменить испачканную форму, сказал ему:
– Звереешь быстро. Смотреть вдаль надо, а ты дальше чужой морды уже не видишь ничего.
– Да, господин Рарг, – выдохнул он, держа привычную стойку.
Рарг кивнул.
– Этого оружия у тебя не конфискуют, с умом применяй.
– Да, господин Рарг.
Рарг удовлетворился его ответом и погнал на тренажёры.
Что Рарг учит его не только обороняться и не просто вырубать нападающего, но и атаковать самому, Гаор понял быстро. Для раба-телохранителя такое знание излишне, это кого же из него готовят? Всё чаще приходила неприятная мысль о боях напоказ, но он старался об этом не думать. Даже после того, как, придя на очередную тренировку, услышал неожиданное:
– Пошли.
Пошли так пошли. Он думал, что перейдут в другой зал, но Рарг вывел его во двор и привёл… на псарню. Опять собаки?! Псарню так же окружал высокий, да ещё с колючей проволокой поверху, забор. Рарг постучал в маленькую узкую калитку, пробурчал что-то невнятное в открывшееся окошечко, и их впустили. Сжав кулаки, пересиливая подкатывающий к горлу противный комок страха, Гаор следом за Раргом перешагнул порог.
Мужчина в камуфляже, который тогда рыдал над убитой собакой, встретил их неприветливо. Стоя, где указал ему Рарг, Гаор слышал только его негодующие выкрики, потому что Рарг говорил слишком тихо.
– Да ни хрена! – возмущался, как понял Гаор, «собачий командир». – Он мне две своры загубил… Ты понимаешь, что до праздника всего ничего? Мне собак к празднику готовить надо… у меня щенки не притравлены, а ты мне его подсовываешь…
Праздник, какой ещё праздник? И тут Гаор вспомнил, что сейчас уже третья декада весны, а десятый день – это весеннее солнцестояние. Так… так они Солнце, Небесный Огонь, Золотого Князя, вот так чествовать будут? Травлей?! Он задохнулся от гнева, но тут же сообразил, что даже если поубивает здесь прямо сейчас вот этих, лающих на него из своих вольеров собак, то ничего не изменит. Только добавит работы «собачьему командиру» с новыми собаками.
Рарг умел добиваться своего. И Гаора научили вырубать нападающих собак. Прикрытие у этих занятий, как понимал Гаор, было всё это же: готовят телохранителя, а вдруг на любимого хозяина натравят. После этой тренировки он вернулся в казарму опять в изорванной собаками одежде, с царапинами от когтей и лёгкими покусами. И хотя серьёзных ран не было, пошёл к Первушке смазываться.
– Ну, – встретила она его. – Опять собаки?
– Опять, – кивнул Гаор, снимая куртку и футболку.
– А чего в восточное крыло не отвели?
Он пожал плечами и честно ответил.
– Я не спрашивал.
Первушка промыла и смазала ему ранки.
– Посиди, пока впитается.
Он кивнул.
– Доволен? – вдруг спросила она.
Гаор удивлённо посмотрел на нее.
– Чем?
– А ночью. Приходили к тебе? – и сама ответила. – Приходили. Ну, и как?
Гаор разозлился.
К нему действительно ночью приходили. Он уже спал, когда его осторожно тронули за волосы, погладили, перебирая кудри. И по этой ласке, памятной ещё со сторрамовской вещевой кладовки, он понял, что это женщина из третьей спальни: там были не просто «купленные», а поселковые. Он, не открывая глаз, поймал её за руку, мягко потянул на себя, поворачиваясь на бок. Она легко, с привычной ловкостью скользнула к нему под одеяло. Свободной рукой он натянул одеяло им на головы, чтоб поговорить, но она, догадавшись о его намерениях, слегка зажала ему рот. И он понял: надо молча. Кто знает, на какой кровати наушник не спит и слушает? Услышит имя, донесёт, и всё. Обоим хорошо если только порка. Он всё-таки на прощание шепнул ей по-склавински.
– Спасибо, любая моя.
И услышал такое же почти неслышное.
– Тебе спасибо, любый мой.
И ушла она так же неслышно, как и пришла.
Так эта теперь выспрашивать вздумала. Ей-то чего?! Или тоже понаушничать решила?
– Это ты была? Нет? Так какое тебе дело?
Она нахмурилась и пренебрежительно повела плечом.
– Мог и получше поселковой себе найти. Ты ж личный всё-таки.
Гаор зло усмехнулся.
– Ревнуешь?
– А ты не задирайся, – посоветовала ему Первушка. – Я тоже кое-что могу. Мигну кому надо, и не будет тебя.
– На торги отправят, – рассмеялся Гаор, – да хоть сейчас. Тоже, испугала.
– Дурак, – вздохнула она с насмешливой жалостью. – Думаешь, только собаки есть? Забав много. Ардинайлы не продают никого. Только на утилизацию сдают. Если остаётся, что сдать. Понял?
– Понял, – кивнул он и встал. – За лечение спасибо, и что про забавы сказала тоже, а остальное… я уж сам как-нибудь разберусь.
– Разбирайся, – кивнула она. – Категорию ты уже потерял. Береги, что осталось.
Он молча натянул футболку, взял куртку и ушёл. Вот ведь стерва, по самому больному ему врезала. Когда отпали наклейки, он в душевой – благо, кабинки есть – рассмотрел себя. И понял, что полной первой больше не получит. Конечно, струпья отпадут, шрамы побледнеют, но останутся. Хорошо хоть, ни мышцы, ни суставы нигде не стянуло, а то бы и второй – ограниченно здоров – не было бы. Вот аггел, он так надеялся, что за год, ну полтора, окупит свою цену и его перепродадут. Ведь все, и у Сторрама, и в отстойнике, говорили об этом. А со второй категорией, всего в шрамах, кто и за сколько его купит? И каждая тренировка с собаками добавит ему шрамов. И о каких это ещё забавах она говорила? Похоже, и в этом Седой прав: всегда найдётся более страшное.
Сходив в душ, переодевшись и отдав Снежке футболку для починки, Гаор сидел в курилке и мрачно курил. Ныли уставшие мышцы, зудели свежие и старые синяки и ссадины. На душе хреново – не то слово. Остальные ещё на работе, и он сидел в одиночестве. Сейчас бы напиться, или подраться, или… да чего ни придумай, ни хрена всё равно не будет. Покуришь, пожрёшь, ну, ещё покуришь, ну… даже поговорить не с кем. «Родовые» брезгуют, а «купленные» боятся. Да на хрена ему эти «родовые», твари клеймёные, оно и видно, что отстойника не пробовали. В камере им бы спесь живо сбили. Каждый сам по себе и за себя. И только и думает, как бы кого под порку подвести. Будто от этого своё клеймо побледнеет или ошейник свалится. Так что Мажордом не в одиночку зашугал и задавил всех, это они все вместе. Сволочи. Выродки остроносые, один к одному, что в ошейниках, что без них.
– Эй, Дамхарец, – негромко позвал его от двери женский голос. – Дай покурить.
– Я Рыжий, – ответил он, не поворачивая головы.
– А по мне хоть Чуней зовись, покурить прошу.
«Поселковое» слово заставило его посмотреть на просителя, вернее, просительницу. Черноволосая и остроносая, в таком же, как у Цветика, коротком и сильно декольтированном только бордовом – цвет Орвантера или Первого Старого, сразу вспомнил Гаор – платье с белыми фартучком и наколкой, в туфлях на высоких каблуках, она смотрела на него вызывающе и насмешливо. Гаор уже знал, что женщинам сигарет не выдают, но не слышал, чтобы угощать запрещалось, и потому молча достал из нагрудного кармана пачку, вытряхнул на ладонь сигарету и протянул ей.
Она подошла и взяла сигарету, прикурила от вмонтированной в стену возле двери зажигалки.
– Подвинься.
В курилке они были вдвоём, так ей что, другого места на круговой скамье нету? В другое время он бы, может, и поигрался с ней в эти игры, известные ему ещё с училища, но сейчас не под настроение.
– Пошла ты…
– Грубиян, – вздохнула она, садясь рядом с ним. – На кого злишься, Дамхарец? Лучше порадуйся.
– Чему? – угрюмо поинтересовался Гаор.
– А что жив, – она усмехнулась. – Мало тебе, что ли? Вон тебя, и бьют каждый день, и собаками травили, а ты жив. И даже Самого из-за тебя выпороли. Другой бы по потолку от радости ходил, а ты… А ты чего сбежал тогда? Тебе ж Фрегор хотел первый удар дать. Отвёл бы душу, – она снова усмехнулась. – Глядишь, Сам бы и не встал. Чего сбежал?
События того дня Гаор помнил хорошо, и помнил, что его увёл Рарг. Удачно увёл, не дал ему на неповиновение пойти. Но ей он ответил по-другому.
– Я не палач.
Она глубоко затянулась и медленно выпустила дым.
– Это пока не приказали тебе. А прикажут, и куда ты денешься?
И Гаор невольно кивнул, соглашаясь. Да, прикажут и… всё, вот он и будет край его, за которым уже только смерть, и никакие тренировки у Рарга не спасут и не помогут.
Она вытянула, скрестив в щиколотках, длинные красивые ноги.
– Живи, пока жив, Дамхарец.
И покосилась на него, проверяя впечатление. Гаор невольно усмехнулся. Ишь, как без мыла лезет. Ну, и хрен со всем, может, и впрямь…
В дверях курилки возник Мажордом. Гаор спокойно встретил его пристальный взгляд. Он в рубашке и штанах, на ногах шлёпки, курит в отведённом для этого месте, по-поселковому не говорит. Придраться не к чему. Продолжала спокойно курить и женщина.
– Иди, переоденься, – разжал губы Мажордом. – Ты больше не нужна.
Она снова глубоко затянулась, выдохнула дым и спросила:
– А кто там?
– Он захотел Яблоньку, – ответил Мажордом.
– Да, – кивнула женщина и встала, – её ему надолго хватит.
Она бросила сигарету в стоявшую посередине курилки широкую и низкую бочку с водой и вышла. Мажордом посторонился, пропуская её, и шагнул вперёд, закрыв за собой дверь. Гаор насторожился.
После того дня, когда он бился с собаками, а Мажордома пороли, они ещё ни разу не разговаривали. Сутки Мажордом отлёживался у себя в комнате, и Милок бегал по его поручениям, а потом, бледный, похудевший и осунувшийся, снова вышел на работу. Гаор видел его издали, слышал голос, отдававший распоряжения, но вот так лицом к лицу… Ну, и что теперь?
– Ты ничего не хочешь мне сказать?
– А что ещё я тебе должен? – ответил вопросом Гаор.
Мажордом раздвинул бледные губы в злой улыбке.
– Одни неприятности из-за тебя, Дамхарец.
– Я Рыжий, – поправил его Гаор. – У кого неприятности? У тебя? Ну, так ты сам виноват. С собаками ты меня подставил, ты смерти моей хотел. Не так разве? Что выжил я, не твоя заслуга. – Гаор зло усмехнулся. – Ты ещё со мной не рассчитался, помни.
– Чего ты хочешь? – резко спросил Мажордом. – Ты жив, тебе этого мало?
– Давай, – Гаор докурил сигарету и щелчком отправил окурок в бочку. – Хочешь, Мажордом, на себе проверить, много это или мало, жить?
– Тебя запорют. Насмерть.
– Ну да, – кивнул Гаор. – Только ты на это уже от Огня смотреть будешь.
Разговор явно для обоих заходил в тупик. Либо они сейчас от угроз переходят к делу, либо… Гаор прямо слышал, как скрипят у Мажордома мозги в поисках достойного выхода.
– Чего ты хочешь? – повторил Мажордом уже другим тоном.
– Этот разговор не я, а ты начал, – ответил Гаор. – Вот сам и подумай, как ты со мной за тот бой расплатишься, – и вздохнул. – На фронте я бы тебя на огневой суд выставил, а здесь…
И, видя, что Мажордом его не понял, пояснил:
– Ну, отправил бы проход в минном поле делать. Пройдёшь, кончен счёт, не пройдёшь… тоже. К мёртвому счёта нет.
– И часто ты так… на смерть посылал?
Гаор усмехнулся.
– Это война, Мажордом. И посылал, и меня посылали, и сам шёл.
Он резким рывком встал и выпрямился. Мажордом отшатнулся, хотя между ними было не меньше двух шагов. Гаор улыбнулся. Мажордом понял его улыбку и нахмурился.
– Фрегор не вечен, тоже помни.
– Ничего вечного нет, – ответил Гаор. – Ты про жизнь говорил, так… живи и давай жить другим. И как ты к другим, так и другие к тебе.
– Чем тебе плохо? Чего тебе не хватает?
– Тебе всё равно не понять, – усмехнулся Гаор. – Распорядка я не нарушаю, а в остальном… рассчитайся со мной за собак и живи, как сам знаешь, а меня не трогай.
– Не нарушаешь?! – возмутился Мажордом. – Да к тебе каждую ночь бабы бегают! Это разврат!
– А когда с родным сыном спят, а потом его под своего же брата подкладывают, это что? – ехидно спросил Гаор.
– Воля хозяина священна!
– Так ты Милка по хозяйскому приказу трахаешь? – удивился Гаор. – А я думал, он тебе нравится.
– Ты… – Мажордом задохнулся, – ты…
– Да, я, – этот никчемный разговор уже надоел Гаору. – Я дамхарец, Рыжий и так далее, а если ты, дурак, сразу моего клейма не посмотрел, то я за твою дурость страдать не собираюсь.
Мажордом кивнул.
– Так что, в первую спальню тебя перевести?
Гаор на мгновение растерялся, не зная соглашаться или отказываться.
– Мне всё равно.
– Не хочешь с личными жить? – удивился Мажордом.
– Мне всё равно, – повторил Гаор и, пройдя мимо Мажордома, вышел из курилки.
По коридору бегали возвращающиеся с работы к ужину. Слышали – не слышали… да пошли они все. Каждый сам за себя. И он тоже. В спальне Гаор сунул сигареты в тумбочку, и почти сразу вбежала Снежка.
– Рыжий, я зашила всё и выстирала. Чего ещё тебе сделать?
Он посмотрел на неё и невольно улыбнулся.
– Пока ничего.
– А давай я тебе штаны поглажу.
Гаор шутливо ущипнул её за нос.
– Это я сам.
Выездную одежду он всегда гладил и чистил сам. Так как ещё по Дамхару помнил, что с формой управляться не умеют. Да и у малявки силёнок попросту не хватит, чтоб как следует стрелку на брюках навести.
Отчаяние от потери категории ненадолго, но отпустило его, вернее, стало не таким острым. Что ж, эта, в бордовом, тоже права: пока жив, надо жить. Вот когда он встанет на сортировке и «зеленые петлицы» будут тыкать в шрамы и спрашивать, тогда и будет… что-то делать. А пока надо жить. И ему, чего там врать и придуриваться, лучше, чем многим. А что порядки здесь такие поганые… ну, так в каком полку служишь, по тому Уставу и живёшь.
Гаор уговаривал себя этими и другими столь же расхожими истинами, предчувствуя скорое подтверждение слов Туала: «Мужайтесь, худшее впереди.»
Весна
4 декада
1 день
Ему повезло. Весенний праздник в «Орлином Гнезде» прошел без него. Фрегор с утра укатил в Дом-на-Холме, оттуда на загородный пикник с сослуживцами, с пикника поехали в «Парадиз», оттуда в «Розочку» – самый дорогой бордель Аргата. Из «Розочки» Фрегор вывалился уже за полночь, в очень хорошем подпитии, довольный собой и жизнью, и, плюхнувшись на заднее сиденье лимузина, приказал:
– Домой.
– Да, хозяин, – ответил Гаор, срывая лимузин с места.
Любовь хозяина к быстрой езде была ему уже хорошо известна, и в дополнительных приказах он не нуждался. Несмотря на мучивший его голод – за весь день его так и не удосужились накормить – он был доволен сегодняшним днём. Во-первых, он выяснил, что Венн – сослуживец хозяина, то есть тихушник, во-вторых, на пикнике были только тихушники, и он многих разглядел и запомнил, на всякий случай, вдруг пригодится, и в-третьих, а, пожалуй, и главных, праздничные развлечения «Орлиного Гнезда» обошлись без него, а он без них.
– Рыжий, – вдруг позвал его Фрегор.
– Да, хозяин, – откликнулся Гаор.
– Есть хочешь? – и, не дожидаясь его ответа. – Гони в «Охотничий»!
– Да, хозяин, в «Охотничий», – Гаор резко вывернул руль, бросая машину в разворот.
«Охотничий» ресторан на выезде из Аргата был любимым местом утреннего опохмела богатых гуляк. Но сейчас ехать туда было, пожалуй, и рановато. И что означает вопрос хозяина, хочет ли он есть? Он что, собирается его в «Охотничьем» кормить? Да кто ж туда раба пустит?
– Рыжий, – опять позвали его.
– Да, хозяин, – ответил Гаор, готовясь услышать новый адрес.
Бывало уже такое, когда пункт назначения менялся чуть ли не каждые пять долей.
