Читать «Легкая поступь бытия. Избранные тексты: проза, поэзия, драматургия» — Ваган Вермишян онлайн
Страница 2 из 5
На одном из наших веселых семейных встреч в доме у Рубика я почему-то сказала тост: «За встречу в Ростове-на-Дону». Уж очень мне приглянулся этот городок (и особенно монастырь Сурб-хач), после нашего с Араиком путешествия в Донские земли. Представила, как мы бы всем семейством Чайлаховых и Келле-Шагиновых выезжали бы в пределы живописного монастырского сада на праздничные ярмарки с шатрами, самоварами и гуляниями в славный праздник «Вардавар».
И всегда я подмечала этот удивленный и любознательный вопрос в глазах Рубки. Он помнил меня маленькой, смешной и трогательно – нелепой. Еще с тех пор, как я, будучи отличницей, заявила, «что подсказывать нельзя».
– На нее посмотри!
Рубикин возглас включал в себя и возмущение и восхищение моей прямолинейностью и какой-никакой «чайлахяновской» неподкупностью.
И это уже стало присказкой к нашим всем последующим встречам.
Помню, как Рубка подарил моему папе, своему любимому и уважаемому дяде Мише, цветной вращающийся и светящийся фонарь и включил его, и сам, не отрываясь, с восторгом демонстрировал свой подарок. Во всех моментах нашего общения присутствовал какой-то избыточный градус родственного тепла и как жалко, что последние годы мы виделись значительно реже
Много позже, уже после 80—летнего юбилея Рубика и отзвучавших фанфар и звона бокалов, объятий и цветов и даже вальсирования в честь юбиляра, мы на следующий год оказались в Земле обетованной. И плавая в резвых и чистых водах Средиземного моря, я вдруг вспомнила:
– Араик джан, а ведь сегодня День рождения Рубика. Это было 19 ноября 2018 года. Мы за него выпили с нашими друзьями, у которых тогда гостили в Ашкелоне. Такие вот бывают повороты в жизни…
Но все это будет спустя много лет…
***
24 декабря. 1999 год.
Мы и не знали, что родился Данилка, хорошо! Теперь Алешка Сикорский – дед, не кровный, но все же… Пришел Левка, выигравший, а есть нечего, было всего четыре сосиски: одну съела, вот и весь обед. Левка кинулся было к Володе Буравцеву, что жил рядом на проспекте, их не было. Тогда брат, осознав всю ситуацию, говорит вдруг:
– Давай-ка я лучше пойду и что-нибудь куплю.
Он купил пельмени, котлеты и водку. Араик докупил селедку, или как она там называется, и мы устроили католическое Рождество. Пародию на картинку, что висит наверху – там осетрина с икрой и огурцом, а у нас свои «канапе»: на хлебушек кусочек «тещи» – это так называется рыба, лучок и запиваем водочкой, чем не изыск. Еще и квашеная капуста нашлась. Так и забавляемся, только пить мне нельзя, из-за финлепсина, поэтому я капаю «ми катил» («одну каплю» арм.) водки в хрустальный стакан, лимон выжимаю, добавляю водички из-под фильтра, и упиваемся, упиваемся…
Араик хорошо высказался о празднике, который Лева всегда приносит с собой, и вспомнил, как осмелился и сказал нашему с Левой папе: «Еще неизвестно, Михаил Христофорович, кто из вас более крупный ученый». И как тот улыбнулся уголками рта, незаметно, в повороте. А Левка радостно подтвердил, что мы поддерживаем традиции дома (видно неплохо ему у нас, дай-то Бог!) и храним, как заветное, мамин и папин Дом.
В лоне родной Армянской церкви. Рождество Христово
Церковь Сурб Арутюн,
что в пределах Армянского кладбища
***
Но, конечно, самым главным событием было Рождество Христово, отмечаемое в армянской церкви по традиции первых христиан в один день, вернее друг за другом как праздник Богоявления, Рождество, и на следующий день Крещение с раздачей святой воды.
Мы обычно ездим вечером 18-го января.
Раньше, при архиепископе Тиране, армянская церковь в Москве ориентировлась на Крещение в Православной русской церкви, чтобы на следующий день после Рождества раздавать святую воду прихожанам. И наш заветный сочельник был именно 18 января.
Я поехала первая, сначала читали книгу Бытия, там были все: и србазан Тиран, и хайр Нарек, и еще три священника, а молодой хайр Тиран пришел попозже. Потом было отпущение грехов, и мы как истые грешники стояли на коленях на голом каменном полу, из двери дуло, а голова была замотана так, что чуть дурно не становилось от духоты. Србазан Тиран читал список всех смертных грехов, и мы отвечали «грешен» («мегхк ем». арм.) – и он отпускал грехи (конечно, Господь через него отпускал). Сначала мы были все согбенные, уничтоженные собственными грехами, потом встали, распрямившись и освободившись от всех грехов прошлых лет, совершенных в прошлом столетии, и началась служба. Я запомнила, что сначала идет «пещное действо» с Мисаилом, Ананием и Азарией. Выстояли они, не поклонились золотому тельцу, как того требовал царь вавилонский Навуходоносор: кинули их в горячую печь, но вышли они оттуда невредимыми.
Потом еще читали по ходу службы из книги Бытия, и Символ Веры, и мое любимое место – «Кристос и меч мер хайтнецав» («Христос посреди нас»), и хайр Нарек передал мне апостольское (я бы сказала самого Христа) благословение. Вообще мне в этот раз показалось, что я отчетливо ощутила высокую миссию священников, их святое посредничество, без которого можно было бы и «потеряться в пути», а наши «теры» помогают нам добраться до духовного измерения, в котором уже каждый в меру своих сил общается с Богом. Спасибо им…
Если кто наблюдал за мной, то понял бы, что я нахожусь в некоем смятении чувств, во вздорном беспокойстве. То подойду к подоконнику, посмотрю на сумку и венки, что лежат на окне, а под ними и над ними мои многочисленные шарфики и перчатки. То придвигалась поближе к амвону, и молилась, и получала апостольское благословение через наложение руки на главу, то стояла на коленях и получала отпущение грехов, потом вдруг увидела горбоносый и смуглый профиль учительницы детей – текин Искуи, или Ирочки Таронаци. Она как-то помолодела, и я почему-то сначала от нее пряталась, а потом как-то расслабилась, помягчела и уже искала ее глазами, и под конец передала ей ншхарк для причастия. (Вспомнила про тетю Сафо и ее шляпку: как она перекладывала ее в течение всего своего визита к нам на дачу и никак не могла найти для шляпки подходящего места. Тогда смеялась, а вот теперь такая же стала.) Меня даже усадили на какое-то время, в уголок, т. к. «вьюноша» решил, что мое беспокойство связано с желанием поудобнее устроиться и что я выворачиваю шею, чтобы найти свободный стул. Потом купила свечи и постояла над ними, в связи с зимой поставили два устройства с песком под иконой «Моление Христа о чаше», и «Богородицей с младенцем Христом», кисти Овнатаняна. Наконец пришел Араик, мы причастились у амвона (тер Тиран-молодой), потом возложили венки на родные могилы… Молились об упокоении их душ, а снег был чистый и сияющий, как бывало неизменно во все эти годы. Мадлены не было, я часто попадала в ее объятия и мы целовались. Она все же позвонила попозже, поздравила.
***
Жизнь, как большой город с искривленным пространством; и какое разное время живет в его переулках. Вот великолепный дворец, там молодость, богатство, будущее, надолго ли? Это другой вопрос, но пока, хотя бы несколько мгновений оно присутствует, а вот другой, все в нем обветшало и вот-вот вся хижина вместе с его обитателями развалится, как в пьесе Блока «Балаганчик», когда улетают все декорации, и как это случилось с тем, кому она посвящена (Мейерхольду), когда в одно мгновение исчезли все декорации его жизни.
И когда все разлетится, развеется – мы будем плакать («наша шалунья девочка-душа») будет плакать над призраками смерти, поманившими Коломбиной, или Арлекином, или воякой и оказавшимися вдруг картонными. Фу, какой декаданс… Господа, мы не в начале XX-го века, мы в начале XXI-го, тут свои законы, а какие – мы еще не знаем. Поживем-увидим.
Празднование Дня Рождения Араика. О «золотых временах» и о Григориче
Готовимся, готовимся, ух, как готовимся. Морковку чистила, все руки пожелтели.
Чего-то я все про хозяйство, надо бы снова воскресить обряд написания стихотворных пожеланий – мама это умела делать мастерски.
Эти приготовления тайных сюрпризов очень освежают и радуют душевно. Помню, когда детки были совсем маленькими, их любые творческие шажки поддерживали меня в мысли, что мы не ошибаемся в своей системе воспитания. Араик приходил с работы и после того, как я кормила любимого мужа обедом, радовала его новостями о том, что Анечка чудесно нарисовала Буратино, а Литочка написала интересное продолжение сказки о Водяном, мы пили кофе, если было тепло – на нашем заветном балкончике, и с любовью и надеждой смотрели в будущее детей.
Какие нам горизонты открывались… Кажется, что-то сбылось, с Божьей помощью.
И вот 19-го января я решила, что нельзя нас оставить без пожеланий деда Мороза. Думала, думала, в прозе надоело, и вот что вышло. Араику я еще в первый год нашей совместной жизни посвятила такой акростих:
Артист душой, Рукоумелец, Арменов сын младой, И плюс к тому Красив собой.
Честно говоря, совершенно не помню его реакции. То, что я сочинила в этот раз, не было оригинальным, но соответствовало духу пожеланий, что пишут близким на праздник, а, главное, я в это свято верила и верю и сейчас, помогало исполниться счастливому варианту судьбы.
Араику:
Будь веселым и добрым, как май,
Хоть родился в седом январе.
Не грусти никогда – мы так любим тебя,
И желаем, пусть будут всегда:
Дом – полон гостей,
Рот – полон сластей,
Сердце – любовью полно,
Счастье и слава с тобой заодно.
Анне:
Весельем сердце напои,
Любовью душу опьяни.
За верность своему призванью —
Тебя ждут Слава и Признанье.
Лилит:
Пусть счастье светит впереди,
Дерзай, пиши, твори, люби.
Как сон промчится этот год —
И Милый друг к тебе придет.
Все написано на открытках: У Араика – пленительный пейзаж Тавриды, работы Богаевского; у Анечки – «Автопортрет» Серебряковой; у Литочки – «Дама в голубом» Сомова; а у меня Дама в черной шляпке, картина Бакста под названием «Ужин».
И что интересно – деткам получилось написать пресловутым, но прославенным Пушкиным ямбом, Араику в торжественной форме анапеста, а себе… Получилось в размеренном стиле недо – гекзаметра, в пентаметре, стиле, характерном для элегий.
Мне:
Верной ты будь и премудрой, как в старое время,
Многие годы ушли, но ведь что-то осталось.
Будет награда тебе, многотерпкая наша,
Счастье, любовь и признанье твоих современниц,
И современники тоже цветами тебя закидают.
Все от Деда Мороза и Д.Д. (доброго друга.)
И Благословение: Храни тебя, Господь. Рождество Христово 2000 год.
Будто маленький мальчик позвонил в дверь, передал открытки и убежал.
А в субботу весь день готовка: плетенье вечера, и чистка, и диспозиция, расстановка, чтобы удобно было сидеть.
Были званы семья брата Левки и семья Травкиных.
Травкины – это младшая ветвь друзей в трех поколениях, еще с начала прошлого века. Старшие: Башмаковы-Аладжаловы, Бусурины – дядя Женя и тетя Таня и Травкины: Сережа, Анечка и их детки.
Младшая сестра Анечки – Леночка раньше участвовала в наших вечерах. Как-то после моего прочтения на одном из наших веселых новогодних застолий «Сусального ангела» Александра Блока, она меня робко спросила: «Это ты написала?». Такого комплимента я больше не получала. Надо только добавить, что ей тогда было лет десять. Теперь Леночка со своей славной семьей уже переселилась в теплые края…
Вечер разгорался постепенно…
Какой-то момент была паника, что Анечка (Травкина) ушла и неизвестно, когда придет. Потом Сереже позвонил, что она уже пришла (около шести вечера, задержалась в магазине), и что они берут машину. Верочка (детское имя Пупа привычнее) двигается к нам своим ходом, а они едут. И Левка с шахмат, традиционных, уже пришел.
Вечер, считай, состоялся. Как в добрые старые времена: пили много вина и водки (И Лева здоровенную принес, и Сережа), и коньяк – от Акопа, очень ароматный, и ели салаты, закуски, долму, и тосты говорили, и говорили, и говорили…
– Ура-а-а, – кричали за именинника.
Титульные тосты: за близких, за друзей, за детей, за старшего названного брата Араика – Леву, и за папу – М. Х. Сережа сказал тост за Леву, что он самодостаточен, что его пока не понимают, а поймут так лет через пять. Имелась ввиду его работа по сознанию. Левка на эти слова не купился, а нашел повод и яростно спорил с Сережей, я тогда не очень поняла, по какому поводу. В какой-то момент стол, как единое целое, перестал существовать и разделился по половому признаку: за мужским центром рассказывали науку, у нас в уголке говорили за жизнь. Я, глядя на ученых мужей, предложила тост за мужчин, причем выпить стоя (как выпили некоторые женщины в армянской общине по команде Альбины Нерсесовны). Мужчины наши спохватились и все трое (Сережа тоже подпевал) спели «Крамбамбули» и выпили за дам. Прекрасно, прекрасно.
Чуть позже пришли еще две дамы и мы пили за них. Моя славная племяша Тома мне комплименты делала и не велела стричь волосы. Иночка пела, голос сел немного, но музыкальность прежняя, и даже немного помягчел – «органность» появилась. Пела те наши любимые армянские песни, которым мама и научила свою любимую невестку. Песни были отменные: слова Туманяна, музыка Комитаса.
«Лорик» – это перепелочка, оказывается, это метафора, «ты – моя перепелочка», это обращение к девушке, «сиравор лорик, виравор лорик» (любимая, нежная, перепелочка ты моя…) и т. д. От любви к ней он сходит с ума. А во второй, «Гедаки вра», я воспринимала ее как философскую: воды текут, время течет, жизнь уходит, и образ ивы над водой, как метафора грусти. Отнюдь нет, оказывается иное (почти как в «Метаморфозах» Овидия), ива была прежде девушкой, потом от грусти превратилась в плакучую иву, и вот так и стоит, пригорюнившись, окуная свои ветви в текучие воды.
Потом была «Калитка», и, конечно «Аве Мария» Шуберта.
И тут под конец Сережа стал всех спрашивать, о чем же поется в этой песне-молитве? «Удручены мы тяжким горем, на голой земле, на скале над водами (житейских бурь) ночуем, в надежде, что Богородица прогонит страшные сновидения, пройдет ночь, и настанет нам освобождение». Это опять метафора, после тяжкой земной жизни – душа обретает новый свет и освобождение. Смерть? Или просто душа и тело будут находиться в разных измерениях, тело еще на земле, а душа уже на небесах, а вдруг такое возможно?
Сережа, по-моему, остался недоволен ответом. Потом опять забубнили все, и тут я подняла тост за Акопа, за Таню, за всех тех, кто хотел бы быть с нами, кто был душой с нами.
Как нас согревает дружба Акопа, интересно, ему наша что-нибудь дает? Дай Бог нам встретиться в 2000-2001-ом в Ереване. С Божьей помощью попадем туда и встретимся. Потом стали вспоминать папу (М.Х.) и говорить о том, что в его присутствии оказаться на высоте, услышать и быть услышанным, войти в высоко разреженную атмосферу духовных усилий и стать своим – очень трудно, и что это удалось Араику. С этим абсолютно согласна и за это выпили.
Но я не могла оставить, не могла позволить, чтобы не выпили за всех тех, кто животворил нашу жизнь, и стала рассказывать сон про поездку на море, про разговор с дядей Женей.
Сон: Дядя Женя говорит будто бы:
– Я вижу, вам трудно, вы езжайте на южное море на лето, а там, может, и вообще пристроитесь жить. На Баренцово, там Гольфстрим. (Какой провидец, однако).
И едем мы в машине, и тетя Таня с нами, едем мы так в будущую жизнь.
Все заинтересовались, чем же дело кончилось, устроились ли мы? Мы едем, а там видно будет.
p.s. А Лилитке приснилось, что лето и мы плаваем. Хороший сон.
Потом стали говорить про души людей, которых мы, любя, взяли с собой в XXI-ый век, и бабу Катю вспомнили, и Веру Андреевну. Левка стал вспоминать Григорича, Грэню, и вечер с Пастернаком, и как дядя Андрей учил его пить, и никто не заметил, т.к. все ставили шарады (ему четырнадцать, а я вообще еще отсутствую). Выпил, ух какое счастье и сила вошли, и так здорово все показалось, зато потом все потускнело и вторая половина вечера была очень мучительной. Ну и, конечно, про дядю Наири, который посвятил стихотворение Белле Башмаковой: «Инчу чес хосум хайерен» («Почему не говоришь ты по-армянски»). И папа спустя несколько десятков лет собирался привести группу армян из пансионата «Звенигородский» в Верхний Посад, где на даче жила семья Башмаковых, чтобы познакомить с адресатом. Но Белла отказалась, боялась оказаться не на высоте. Помнила, как видела Дельмас (воспетую Блоком) и не могла в это поверить.
– Не хочу, чтобы и со мной так же было, – сказала она.
– Зря, – добавила я, – поглядели бы на нее и на тетю Таню, не разочаровались бы. (С днем ангела, тетя Танечка, в далеком Кельне.)
Потом звонил Юлий Александрович Лабас. Жаловался на Б. Его статью напечатали в Nature, а в нашем не стали. И потом некоторые коллеги сказали, что это позорит науку, и что его место «под нарами у параши». Вот ведь зависть и раздражение, что не поставил в известность. В общем, они долго обсуждали все это по телефону. Лева предложил перейти к нему в лабораторию. Пока они говорили, Сережа успел произнести слово о «Горшке».
Эпидейктическое (хвалебное) слово о «Горшке».
– Мы так знаем друг друга, так привыкли и так много говорили в течение многих лет, а все же притираемся друг к другу теми углами, которые образовались. Потому что мы живем в чем-то все-таки разными жизнями, особенно с утра (вот тут было про горшок), все оживились, вспоминая утренние бдения у туалета.
– А потом – продолжал Серж, – все меняется и что-то происходит и наступает некая гармоническая идиллия, понимание, союз сердец.
Как я раньше ценила все это, собственно ради этого всех и собирала. Что это за мысль, которая вдруг всех объединяет, или чувство, или каждый вдруг ощущает себя таким необходимым и нужным вот именно этим, сидящим напротив людям, они тебя слышат, восхищаются твоим тонким умом и остроумием, твоей красотой, умиляются вашими прошлыми шалостями. Нет, право, нет ничего лучше таких моментов. И опять навязчивая та мелодия: «Жизнь – это миг между прошлым и будущим, Именно он называется жизнь».
Выпили памяти Отца Александра (Меня). Говорят, что он был совершенно сияющим, удивительно лучистым человеком, это, наверное, и есть самая сильная сторона его учения…
***
Что бы нам этакое затеять, а? Собраться и сделать… Ничего, кроме «Масок», которые инициировал Б.Н., не получается. Да и они уже скрипят, еле-еле, все никак не доделаю 10-ый номер. Нужно общение, а то я как в бункере сижу, на дворе мороз – и носа не высунешь, а у меня то десна, то щека, то живот, то голова, то печень, то судороги. В общем проверка – явка: «и я здесь, и я», – кричат все мои составляющие члены, жива, стало быть, пока. Но при этом жить-то и не хочется. Писатель – это не пасущий, писатель – это боль. Стало быть я – писатель.
***
О тех золотых временах, когда все были живы…
А Григорич, это не настоящее имя, это я так в раннем детстве сократила его имя отчество, и Григорий Георгиевич стал Григоричем. Он был другом Фоди, старшего брата папы еще в 10-е годы прошлого столетия. Как-то он привел показать свою очаровательную невесту Анечку Аладжалову друзьям, а четырнадцатилетний Миша сидел и читал книжку в саду. Аня, увидев симпатичного мальчика, так одиноко сидящего в саду и видимо стеснявшегося их общества, решила подбодрить его, подошла и спросила: «Мальчик, мальчик, как тебя зовут»? «Я не мальчик», – мрачно ответил Миша.
Фодя умер молодым от скоротечной болезни, «гениальный» Фодя называли его друзья, а братья и сестры нежно любили. С 20-х годов жизнь семьи Чайлаховых протекала в Ереване. И, наверное, так все и кончилось бы, если бы не неожиданная встреча.
В 30-ые, да и потом в 50-ые годы не было на земле лучшего места с хорошим климатом, сосновым бором и купальнями, чем Кратово и Малаховка. «Казанская дорога, сухой и умеренный климат – говорили врачи, видя частые ангины и тонзиллиты, – вот что лечит горло». Мы на протяжении двадцати лет с перерывом на войну и эвакуацию снимали дачи в этих благословенных местах. И папа, увидев с террасы гуляющего красивого человека кавказской наружности, загадочно улыбнулся и сказал: «Тамара, пойди спроси фамилию у этих людей, там ходит человек, очень похожий на Гришу Башмакова». Семья, поселившаяся рядом на даче (35—36 год), оказалась действительно семьей Гриши Башмакова. И уже в другом месте и в другое время М.Х. часто начинал свой тост, обращенный к друзьям, так: «Наша, почти полувековая дружба…» И Анечка Башмакова кокетливо сетовала: «Ну, Миша, какие ужасные вещи ты говоришь». Женщина всегда женщина.
И с тех пор наша дружба в поколениях длится, длится…
Они долго жили рядом, мы на Б. Коммунистической, а они на Воронцовской. В моем детском представлении он был всегда уже сильно в возрасте, с красивыми глазами, нависшими над ними седеющими бровями и воркующим баритоном. Дамский угодник, он шептал нам на ушко комплименты и обещал: «Я буду с вами танцевать, я закружу вас в вихре вальса». Все смеялись и отбивались, когда он хотел поцеловать юных дев своими мягкими губами. На пляже густая поросль на спине и груди привлекала всеобщее внимание. «По мне сразу видно, что человек произошел от обезьяны», – подшучивал он над собой. Милый, милый Григорич. Он был очень раним, а в глазах жила неизбывная печаль. О чем? Ему бы быть художником, свободным артистом… Он же был довольно известным адвокатом. Его жена, та самая Анечка из Ростова, сочинила о нем замечательное стихотворение, прославляющее его дар: «Иван, ты снова без оков. Кто твой защитник? Башмаков!» Но не всегда удавалось ему защитить своих подопечных. Когда одного из них приговорили к смертной казни, Григоричу стало плохо прямо в зале заседаний. А этот преступник, так гласит семейное предание, сказал ему убежденно и утешающее: «Не волнуйтесь, Григорий Георгиевич, я убегу…". «Миша, ты понимаешь, надо доказывать вину, исходя из презумпции невиновности, еще со времен римского права, а не наоборот». Мы с интересом прислушивались.
(Из дневниковых записок, продолжение)
***
А наш субботний праздник все длится:
Потом заговорили о бытовом, кто где что получает и чего не получает, потом ушли на Ленинский с гостинчиком для Тани. Да, еще мы пожелали, чтобы наши дети вспоминали свое детство как золотую пору, и нас, как самых замечательных и значительных людей. И так же говорили о нас, как мы о своих старших..
– Ну да, – сказали наши скептики, – будем говорить о том, как много вы говорили о том, что жили среди людей золотого века.
… – Анька, я-то хорошо помню, как Сережка на тебя смотрел. Ты для него заморская царевна была. Ух, как хороша!.
В конце вечера – затишье… Холодно вокруг – снежная Москва, зима средней тяжести в северном городе, за окнами метель, а тут будто в другом пространстве, оторвались от зимы, ото всех тягот и забот. На столе изобилие (это приятно слышать), сидят милые дети, любимые жены, все красивы, журчит разговор, тихий, иногда накаляется до страстного спора и снова журчанье. (Журчанье и в ТВ – это строят водопровод в Древнем Риме, или бассейн). Это ли не Рай. Он ведь, наверное, таковым и был. Скольких людей мы поселили своим воображением и своей памятью в нем. Время, будто в сумасшедшей сказке Льюиса Кэрролла, вертелось то вперед, то назад, то застывало и растекалось, как у Дали, по поверхности настоящего мгновения. Хорошо. К двум часам все же разошлись. Виртуозно помыли все и к четырем часам улеглись.
23-Го. Января С утра опять звонил Лабас, здорово его потрепали. Ничего, надеюсь, Левка сможет ему помочь. Незаурядный он человек. Но спросонья с ним, наверное, трудно. Утром чуток опохмелились и поели ту квашеную капусту, которую забыли накануне. Ели торты, хорошо завтракать после пиршественного стола. Левка съездил по своим делам и уехал до пятницы.
***
«Райские кущи Мемориума». Есть зимний рай в теплых кущах квартиры, с застольем, когда вино льется рекой, и хвалебные эпидейктические речи наплывают одна на другую, есть летний рай с бликами солнца на воде (реке, море, озере) с томлением летних закатов и пахучим разнотравьем и теплыми камнями прибрежных скал и… А есть умозрительный рай – это память, и оттуда нас никто не в силах выгнать, а есть еще рай мечты, он неуловим, мысль прекрасная, успокаивающая только осела на кончике сознания – и вдруг: «Фью – ю», – и нет ее… И такая жалость, и чувство, что если бы вспомнила, то сразу бы и прозрела и ухватила Синюю птицу, но не за хвост, это безжалостно, а поместила бы на жердочку под окном, и сидела бы с ней и разговаривала каждый день и все смотрела бы на нее. Вот такие «Утешительные беседы с Синей птицей».
***
1-Января 2000 года. Итак перелет, переброс, переход состоялся. Мой, казавшийся необычайно громадным, список почти состоялся и завершен, часть людей сама поздравила, другой же части позвонили мы сами. Славно, славно. Теперь о том, как встречали Новый Год.
Вот мой стихотворный монолог (слегка измененное и дополненное стихотворение Беранже)
***
Некогда, милые дети,
Добрая фея жила,
Маленькой палочкой в свете,
Делав большие дела,
Только взмахнет ею – мигом
Счастье прольется везде,
Добрая фея, скажи нам,
Где твоя палочка, где?
Палочки больше не стало,
Крылья ношу я взамен,
Чтобы летать на просторе
В гуще житейских измен,
Чтобы сподручнее вторить
Ветру больших перемен.
Дети, летите скорее
В век осиянных надежд,
Будут моря золотые,
Горы небесно-живые,
Люди, года и столетья
В новом тысячелетье
Будут прекрасно благие.
Бьющий оттуда свет,
не умаляя разбег,
Да снизойдет к нам навек.
После этого из белой шали сыплются бумажки – пропуска в будущий Век, с приделанными к ним крылышками. Вот так.
Встреча Нового Года, Нового Века, Нового тысячелетия в кругу друзей. В гостях у Анечки и Сережи. Новогодний перезвон
Уже в лифте поздоровались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Ленинградцы оказались очень славными. Их было шестеро, одна из них Лилиан – внучка Мусы Джалиля с одной стороны, с другой – грузинская еврейка. Очень талантливая девочка. С огоньком. Она играла скорее бабу, вроде как бомжиха, работающая в музее. Костик – с клочком бородки, тоже играл этакого выпивоху. Он – режиссер, собственно спектакль состоялся именно благодаря им – профессионалы. Были удачные импровизации – когда они бутылку вырывали друг у другу или обсуждали, кто сейчас выступит, или говорили: «Разве плохо мы живем, вон у нас беженец из Бельгии». (Тут все грохнули от смеха). И самстихотворный текст был удачным и смешным, автор Пупа (Верочка Травкина).
Беженец оказался очаровательным Тони, с каким-то усталым, свободным от стеснения лицом, и вдобавок актером. Как он выпихивал всех по очереди, просто замечательно, или Анютку нес, или со мной танцевал. Он был Толей-Колей, рабочим сцены. Сережа потрясающе сыграл Гомера со списком, кораблей, что «прочтены до середины», Лисистрата, Анюта в беленькой накидке – то ли греческая туника, то ли гимназическая пелерина – тоже была хороша и их пара отыграла, потом Эдик – Евтушенко и Лилитка – Ахмадуллина, очень хорошо, и стихи были хороши насчет «предвижу конечность конца», похоже и смешно. Философичность Беллы… вышло забавно.
Эти современные виды притч – анекдоты, наверное, многое понятно, если их серьезно слушать и главное, если понимать их предысторию..
– Тебе теорему доказать или притчу рассказать? – так кажется спрашивал Платон, т. е. Сократ. Так вот Араик и Сережа всегда друг другу доказывают теорему, и в этот вечер они тоже доказывали друг другу что-то насчет площади квадрата, а мы с Анечкой рассказывали притчи из своей и чужой жизни, разделение, так сказать, труда. Хорошо получилось, и Сережка с особым умилением слушал, насчет того, как надо готовить торт «Наполеон», бабушки Вари рецепт, трудновато и длительно, может, уточню и попробую, а может, остановлюсь на достигнутом.
Вернемся к спектаклю. Время от времени выскакивали «Пушкин» и «Гоголь» и трепались – смешно так выходило: «поднимите мне веки» и «памятника нерукотворного».
Ахматова была прелестна, но если бы действительно настоящая А.А. увидела, как ее представляет молодежь конца века, этакая фифочка под вуалью, она бы «ого-го», как негодовала бы. Это же ее героиня, а не она сама под вуалью, «поящая горькой печалью», и текст, «уши надрать» автору. А Гумилев с усами и в шляпе – это музыкант Нюточка, она очень старательно читала по бумажке, и Вера (автор) негодовала, что сестра не успела выучить свой текст наизусть. Проехали..
Потом выступали мы с Верочкой, я – в образе стареющей танцовщицы с ярко-красным ртом и шалью, т.е. с шарфом, оба конца за спину, и в полу-маске (ожившаяАйседора Дункан). Мои сказали, что ужасно, а Сережа, что я нашла свой стиль. Музыку не ту поставили, но я чего-то делала руками, Вера вторила: «Ты жива еще моя старушка». А Тони подошел и мы с ним сделали несколько танцевальных па (нам даже зааплодировали), и меня увел тоже. Смысл был в том, что мы – игрушки, восковые фигуры в Литературном музее, которых один за другим выкидывают на свалку, а на груди у всех номер реквизита, но под конец – революция и выкидывают уже самих деда и бабку, без слов и с удовольствием. Потом я произношу монолог Феи, а потом раздают подарки…
Их тоже подбирала Вера: и дракончики, и браслетики, и свечки, и замечательный календарь – художественный альбом с репродукциями картин из музеев Германии.
Араику роль не дали, но он сам прикрепил табличку: «Я – Казанова», а Казанова не говорит, он действует. И по-моему здорово ее сыграл, заигрывал вовсю с актриской, и вслух, и на ушко всякие комплименты говорил, в общем, роль удалась. А я, да и мы все, ели, пили, правда я только квас, а они и водку, и ананасы в шампанском, и каберне, и тосты говорили и о магии чисел, о магии времени…
– Здравствуй, племя молодое, незнакомое, – это Вера Ивановна о том, что она, человек из того века, (действительно, родилась в восемнадцатом году XX – го века) приветствует тех, кому жить долго и, надеюсь, счастливо в XXI -ом веке. И я сказала, что это счастье прожить первые минуты Нового Века и Столетия в доме друзей. Тут Анечка прямо почти поклонилась, а Сережка сказал, что может будут говорить, что «счастливы были жить во время, когда жил Араик», а потом и про меня, что-то о поэтичности и неуловимости (вообще -то говорил: «Ты – волшебница!» И я расцветала…).
– Спасибо, Сережа, ты всегда нас поддерживал. А Анечка наготовила, ну, как сказала Нюта, все, что только умела: и салаты, и рыбу, и мясо, и все очень вкусно. И «чараз» (смесь грецких и лесных орехов, сухофруктов, и вкуснейших кусочков суджука), правда, орехи сразу потаскали, но все равно, даже то, что осталось, плюс сухофрукты было хорошо. Потом молодежь пошла гулять на Красную площадь и Манеж, а мы сидели, пили кофе. Тетя Танечка позвонила по телефону, ее родные тоже гуляли, а мы потом еще выпили кофе, говорили о плохих книгах – это где сплетни и все нехорошее о людях, (сплетни про артистов, например), потом о хороших – «Иосиф и его братья». Анечка – старшая, даже сравнила его с Библией, – все верно говорит. И еще о «Волшебной горе».
– Я, – говорит, – хочу потом с тобой обсудить проблему времени в этом романе.
– Надо мне почитать. А я читаю о святых. Необыкновенное чтение.
– Да, странная штука человеческие отношения.
Потом Анечка достала какие-то простыни и наволочки, и мы должны были под шубами спать. Но я отказалась. Наоборот, встряхнулась и когда пришла первая часть гулявших, мы уже танцевали. Вот такое действо, такие танцы без всякой постановки: мы с Аней и Костей, а потом с Костей, с Верочкой и с Араиком, и с Эдиком, и сама по себе. И все танцуем, и танцуем, и здорово и Сережа присоединился.
– Да, какую девочку закадрил.
– Да, -поразился Араик, – она (Лилиан) пришла и меня поцеловала.
– Ну подумаешь, маляву закадрить, я о Машеньке говорю…
Вот так и протанцевали до семи часов утра. А потом пошли домой. Кто-то еще на кого-то обиделся, но и это прошло. Шапку Деда Мороза оставили, а так все взяли и еще выяснилось, что наша Анюта падала, и колено у нее распухло. Пришли, сделали компресс, сама сумела себе сделать, и легли. А наутро я вхожу в комнату и вместо запаха хвои – аромат камфорного спирта, сразу детство вспомнилось. Трогательно. И, конечно, под елкой лежали подарки. Хорошие, очень хорошие книги: и Юджин О'Нил, и о Сезанне, и Сарамаго, и о Достоевском, и Фолкнер. И еще Алена подарила хороший календарь.
2000 – ый год начался.
***
Поспали, и к вечеру к нам пришли Томочка, Танечка, Верочка, Катенька. Сидели в большой комнате и пировали. Второй раз Новый Год встречали. Подарков натащили – Верочкины прелестные мини-флакончики с духами и лаки, и тени, и помада, Танечкины лаваш и сыр, от Акопа – коньяк, от Саануш – конфеты с икрой и ее книжечка (несколько экземпляров о Толстом). За 250 долларов издали, очень хорошо, с портретом Толстого на первой странице и портретом Саануш – на последней, и бумага хорошая, можно только порадоваться. Это ее расширенная диссертация. Надо будет отдать в музей и в Институт Мировой Литературы.
Пишет, что в Ереване все хорошо.
p.s. Удалось книжечку Саануш «Лев Толстой и армянский вопрос» даже отвезти в «Ясную поляну» и подарить музею. Такие дела…
***
Новогодний перезвон:
Еще о поздравлениях по телефону. Я составила список – в двадцать семь мест позвонить.
Поступь времени особенно ощутима в эти периоды, и телефонные взаимные приветствия словно утверждают прежние связи, обнадеживают, что «не волнуйтесь, ничего не произойдет – мы снова будем на связи». Это для меня всегда очень и волнительно, и утешительно, что ли… Девочки засмеялись: «Ну да, 27 мест»… Им это показалось нереальным…
А что, в результате оказалось,, что кроме иностранцев: Эрика Чайлахяна из Харькова, Мары Шлифер из Израиля, и Чарльза Эванса из Англии – со всеми созвонились, всех поздравили, кого с наступившим, кого с наступающим, кому сами позвонили, а кто сам нам позвонил, в общем, новогодний перезвон, самый приятный и радостный на свете. Вот они члены списка: 1) Тома и Ина, и Таня, и Верочка с Катенькой из нашего бывшего дома на Ленинском, с Наступающим, я позвонила; 2) Виолетта Матинян – новая знакомая из армянского общества, я позвонила; 3) Старинные друзья в трех поколениях: Марина, Володя, Наташа с Петенькой Беликовы – Мельгуновы, они позвонили; 4) милые сердцу Кротовы: Олег, Таня, сами позвонили; 5) Корневы: Аня, Алеша, Оля, друзья с изрядным стажем, звали отмечать вместе; 6) Борис Наумович наш учитель и друг и его супруга Елена Константиновна, сами позвонили; 7) Низовые соседи и друзья: Таня Малюсова, Тема, Машка, я позвонила; 8) Наш варпет младшего поколения Мальян Сурен Григорьевич и Ира, я позвонила; 9) Лена Николаевская – поэт и друг Тодика и Аллы, и наш тоже, я позвонила; 10) Сикорские Алеша и Нина – друзья и родственники, и они звонили, и мы; 11) Угрюмов Миша с семьей, мы звонили; 12) Ревич Александр Михайлович – учитель и друг Тодика, мы звонили; 13) Фальк Кирилла Романовна – педагог, дочь Фалька, мы звонили; 14) Волков Валерий Александрович – педагог, художник, мы звонили; 15) Наталья Владимировна Алексеева-Штольдер – педагог, художница, мы звонили; 16) Гриша Зобин – учитель и друг, сам позвонил; 17) Ваган Вермишян – учитель и друг из Симферополя, сам позвонил; 18) Хримляны: Наточка, Аника, Эдик, Артурик и Мика, сами позвонили; 19) Рубик и К*, мы позвонили; 21) Лева Чайлахян и К* из Пущина, сами позвонили; 24) Людочка – мамина старинная ученица из Зеленограда и ее супруг Анатолий, мы позвонили; 25) Кончаловский Максим Владимирович – ректор, педагог, артист и его супруга Светлана Георгиевна, мы позвонили; 26) Алла и Эманвел Долбакяны – председатели армянского общества, сами позвонили; 27) Баласанова Карина – наша крестница, сама позвонила. Таков был список. Ждем поздравления от Чарльза, шучу, конечно, но он каждый год с прелестной английской джентльменской аккуратностью присылал нам поздравления с Новым годом и Рождеством. Поэтому есть основания ждать. Еще несколько человек звонило: Наташа Михеева, и Дима Розенбаум – школьные друзья; Ирочка Богомолова – подруга с армянских курсов; Стива – Аллочкин племянник; Галина Холодова – театровед и редактор из «Современной драматургии», милая женщина, с которой мы работали над пьесами Сарояна; Завен – двоюродный брат папы Араика, литературный консультант театра «Модерн» и еще несколько человек звонило, и нескольким звонили мы. Имена друзей детей: Исаенко Олечка, Митрошина Надя, Волошина Марина, Калашникова Лена, Гофманы, Беленкины, Расторгуев Саша и т. д.
Рождественская сказка. Светлой памяти Мамы и Папы
У нас собирались гости. Едой и приготовлениями занимались женщины. Мужчины передвигали столы, раздвигали их и примеряли стулья к столам, справляясь у хозяйки о количестве гостей и сидячих мест. Дверь из-за входивших с продуктами и выходивших была нараспашку, и сильно дуло морозным воздухом. «Закройте дверь, детей простудите», – время от времени доносился из кухни чей-нибудь заботливый женский голос.
Дядя Гурген резал бастурму и суджук на краешке стола.
Я резала хлеб и вела беседу с дядей. Дядя Гурген мне нравился, а я нравилась ему. Он даже посвятил мне стихотворение «Инчу чес хосум хайерен» («Почему не говоришь ты по-армянски»). Правда, мама подозревала, что на самом деле он втайне думал о той, другой, что была дочерью наших друзей, но она была уже взрослой, и посвящать ей стихи было рискованно. Почти объяснение в любви. Он и так все время объяснялся в любви. Когда покупал мясо, сверкая зубами, говорил продавщице: «Я вас люблю»; так же обращался к молочнице, что приносила нам по утрам бидон молока; и к дворничихе, сын которой попал в больницу по причине схватки с белым медведем. Он хватил лишку и свалился прямо к нему в бассейн. Такая вот трагикомическая история. Но еще более веселым было объяснение дяди Гургена:
– Я так вхожу в полосу доброго расположения духа и мир мне улыбается.
– Да, Гурген-джан, – сказала мама, она очень сочувствовала своему однокурснику, – уж так тебе все улыбнулось, что приходится прятаться. Нет, это здорово, что ты у нас, ешь свой любимый черный хлеб и ходишь по любимому белому снегу. В Ереване и то, и другое в дефиците (по сводкам там сейчас было где-то плюс семь-десять), но ты понимаешь, о чем я говорю.
Мы все понимали, что он просто сбежал от возможного ареста к нам. В какой-то статье его обвинили в антисоветских настроениях, и что за этим могло последовать, тогда никому не надо было объяснять.
– Ладно, ладно, Тамар-джан, хватит об этом, – весело и бодро, нарушая стесненное молчание, проговорил папа, – не мешай Гургену резать бастурму.
***
Дядя Гурген очень аккуратно резал бастурму. Надо было соблюдать равновесие в толщине кусков: не очень тонко, чтобы чувствовалось, что ешь что-то необычайно вкусное и не очень крупно, чтобы не задохнуться от остроты перца, который толстым ободком опоясывал кусочки вяленого мяса.
– Расскажи что-нибудь, – попросила я.
– Маленькая что ли, – был ответ. Но я-то знала, что он большой любитель рассказывать всякие притчи.
– Вот я сейчас тебе скажу такое, что ты должна на всю жизнь запомнить. Перед путешественником три пути. Один очень солнечный, настолько, что идти по нему трудно, сгоришь на солнце; второй – тенистый, но от этого слишком сырой и темный; и третий – с деревьями, усеянными фруктами, но они так высоко висят, что до них трудно достать. И невозможно решить, что лучше. Но тут появляется этот с крылышками и говорит: «Тот путь хорош, которому сердце отдашь, который полюбишь».
– А, это такой маленький, толстенький, пускает стрелы прямо в сердце. Знаем мы этих коварных «амурчиков», – тетя Аля незаметно подошла к столу, и пробуя деликатный кусочек суджука, весело рассмеялась.
Дядя Гурген не поддержал этого веселья:
– Нет, это был вовсе не «амурчик», это был Ангел, который знал власть сердечных привязанностей над судьбой.
– Ну ты, Бодлер, как всегда наставляешь.
– А ты, Жорж Санд, как всегда лукавишь.
Это была их обычная пикировка. Он писал стихи, она писала прозу, и они, дразня друг друга, в то же время отдавали дань профессиональному умению коллеги. Это был замечательный переход в иную культурную стихию, я и сама не знала тогда, с какого бока подойти к собственной национальной идентификации.
***
Мама, папа, – вбежала я как-то смеясь, – они назвали меня цыганочкой!
Я не знала, плохо это или хорошо. Это потом мне запало в душу, какие они грациозные; это потом я любовалась, как идет молодая цыганка по залу ожидания: идет просто, а будто танцует, так пластична и хороша она была. А я со своими черными локонами и черными глазами уже привыкла к шуточкам, подобным этой: «Что же ты плохо помыла глазки». Это потому что у меня были не голубые глаза, а черные, нет, карие с поволокой. В общем, тогда в ответ на мой возглас, мама сказала педагогическим тоном: «Все нации одинаковы, но ты помни, что армянка и названа в честь моей мамы, твоей бабушки и носишь имя Богородицы – Мариам Аствацацин». А папа в свое время давал такие же наставления моему брату: «Никогда не дерись, но если тебя назвали армяшкой – бей прямо в нос». Левон так и делал. Всего пару раз пришлось, потом зауважали и стали называть боксером. А меня только один раз подразнили, и когда я убежала в подъезд, влюбленный в меня Севка Урасов кинулся утешать, и самым главным его убеждением было: «Ну ты что обижаешься, ведь Микоян – тоже армянин». Подтекст был ясен: мол, такой великий человек – и армянин. Мне стало смешно, в нашей семье никогда не относились к власть предержащим с большим пиететом.
***
Я высунулась в окно, наш дворик был как на ладони. Гуляли мои друзья, играли в снежки. Мы – Арлекины, Пьеро и Коломбины младшей отрасли шестидесятников. Наши маленькие обиды и поражения, наши большие потери и расставания были еще впереди.
– Иди к нам, – закричала Ирка, – пойдем кататься с горки.
– Не могу, у нас гости.
Сейчас готовился один из наших замечательных дружеских пиров. Должны были приехать еще две мои сестры со своими родителями. Мы намеревались дать маленький концерт, потом Дед Мороз, по заведенной традиции, должен был вручать нам подарки, и следом за этим нас отправляли спать к соседям. О наших соседях хорошо сказал дядя Гурген:
– Ваши соседи – половина вашего счастья.
Анну Ивановну, я называла просто и сокращенно «Атанна», и мама мне говорила: «Это твоя вторая мама». У меня там был свой стульчик, свои любимые книжки, и еще я очень любила пробираться в библиотеку к Алексею Андреевичу и рассматривать надписи на толстых фолиантах, стоящих на сплошных с пола до потолка стеллажах. Атанна, по случаю Рождества, готова была приютить всех трех сестричек, чтобы взрослые могли вволю повеселиться в нашей небольшой двухкомнатной квартире. Сейчас такие квартиры называют распашонкой.
***
Я с большой куклой, полученной за прочитанное стихотворение, сидела на коленях у дяди Гургена прямо рядом с елочкой.
– Пусть Анжела споет, спой Анжела, – стали все уговаривать миловидную, пышнотелую даму с красивым чистым голосом. Я приготовилась слушать.
Словно откуда-то издалека, из неявного скрытого источника рождалось это пение. Мелодия ширилась и нарастала. Маленькие накаты приближающейся грозы, робкое шелестение листочков, пробудившихся от растворенного блаженного состояния – истомы дневных солнечных лучей. Ветер усиливается, аккорды один за другим грознее, стаккато дождя и аллегро порывов – буря. Томление превратилось в неистовство, шквал страстей. Потом гроза затихла. Мне всегда казалось, что о музыке можно вспоминать, как о летнем дне, длинном и переменчивом, как сама жизнь.
– Ребенок хочет спать, смотрите, глазки закрываются.
Нет, я вовсе не хочу спать. Я сижу за столом, все пьют, веселятся, поют, и еще этот запах елки. Рождественской. А мне пригрезилось лето. Нет, нет, я хочу посидеть до самого конца со взрослыми.
– Дети даже сами не понимают, какие они счастливые, хотел бы я, чтобы меня отвела спать и убаюкала мама, – сказал один из гостей.
Да, сейчас я это понимаю, но тогда казалось, что самое интересное мы наверняка не увидим, потому что оно произойдет как раз тогда, когда нас уложат.
– Спокойной ночи, – мы перецеловали всех теть, от которых пахло духами и помадой, и дядь с их шелковистыми мягкими усами, и пошли к Атанне.
***
«В Царстве Небесном любящие друг друга мужчина и женщина сливаются в одного ангела»
Меня разбудил прямой лунный луч, настойчиво глядящий в окно. А может, так сияли звезды; все небо, когда я выглянула в окно, было усеяно звездочками. В комнате – полная тишина, сестры спали, посапывая, а я никак не могла уснуть, мне вдруг показалось, что кто-то крыльями стукнул в окно.
– Вставай и выходи, – внутренний голос прозвучал отчетливо. Прямо в ночной рубашке я подбежала к балконной двери. Она легко открылась – и я вышла на балкон, не успев даже удивиться тому, как легко она поддалась. Я, ведь, помнила, как плотно заштуковывали ее на зиму. На улице словно брезжил рассвет, и было совсем не холодно.
– Иди ко мне, поспешим, – сказал мне кто-то со светлым лицом. Я оказалась у него на руках, мы полетели, будто поплыли по воздуху.
– Торопитесь, торопитесь, – говорили нам ангелы, что летели рядом, держа в объятиях маленьких мальчиков и девочек. Некоторых я узнала.
– Куда мы летим?
– На самую главную елку Рождества, – ответил мне мой проводник.
– Ой, я же в ночной рубашке, – но мой испуг быстро забылся, так интересно было то, что происходило вокруг. Мы оказались вдруг на прекрасной поляне, залитой светом, нездешним светом. Будто все светлячки, которые только есть на свете, собрались здесь. И все равно этого было мало, если бы не то необычное сияние, что исходило от дальнего края поляны.
Что-то мешает мне подробно рассказывать, помню только, что было очень весело. Мы гладили хищников, и они были совсем как ручные, лебеди катали нас по прекрасному озеру. Когда начался праздничный бал, я увидела, какие все дети красивые: мальчики, словно маленькие принцы, с серебряными пуговками на курточках и помпонами на беретах, вели за руку девочек – принцесс, в пышных юбках с убранными в золотые веночки волосами. И на мне тоже было белое атласное платье с вишенками на боку. То, совсем еще детское, самое любимое. И мне так радостно от этого, и еще оттого, что всем так хорошо. Мы кружимся, держась за руки, будто в волшебном хороводе. А на душе так тепло, светло – будто от лучистых глаз Того, к Кому пришла.