Халифат

Турция – Стамбул – базар

Широкая длинная улица с булыжной мостовой, идущая вниз к причалам… невысокие особнячки… разноцветная мозаика на стенах и потёртые двери затейливой резьбы… запаркованные машины… кое-где деревянные лотки у стен… и Босфор вдали внизу… такой синий и просторный… но сейчас не до него… где-то здесь… где-то здесь должен быть базар (на уроке географии в разведшколе вдолбили).

– (Николай, себе): учила предупреждал… не рынок и не «базар», а «пазАр»… или на худой конец «баз-аар», если хочешь скосить под англа, который ещё и сакс… а тут не просто «пазар»… а «пазар» с каким-то весёлым именем… помню – ЧаршАмба!⁶ …вишь ты, выходит, не все твои мозги уплыли на закат… ЧаршАмба!.. магическое восточное слово… заговор, наговор и приговор… под него хочется танцевать… и не просто танцевать, а враскоряку, размахивая двумя саблями… ЧаршАмба!.. ЧаршАмба!

Ниже лавки начались… с натянутыми над ними парусиновыми тентами… улица плавно переходит в базар… Николай спускается и засматривается на панораму гавани… скрытно оглядывается – хвоста нет, он ушёл.

Некое подобие входа на базар отмечено поперечными рядами прилавков с лотками… усердной толкотнёй… и непередаваемым смешением восточных говоров, образующим что-то вроде птичьего клёкота.

Шофёр, открыв дверцу, сидит на кресле водителя ногами наружу… читает газету… уличные продавцы-разносчики… их громкие настырные призывные крики, пронизывающие общий гомон… наркоман спит в тени за кустами у забора… два старика на скамейке играют в нарды… опять же с гриля продают жареное мясо… эти упоительные запахи!.. подкожные, нутряные… особенно если с утра не жрал… дальше по улице сплошные прилавки… и плотная голосящая толпа… накал живости… напряг усилий… театр чувств, страстей, темпераментов… решительности, настойчивости, деловой хватки, смётки, чутья… узел Шакти… смысл жизни… меня б тут легко надели, кинули, бросили и сделали бедным… Господи, ну почему я абсолютный лапоть в любом народном бизнесе!.. они все как-то могут… причём с детства.

Николай останавливается у входа… и вдруг слышит русскую речь…

– (Пётр, в мобильник): ребята, отбой… он сам ко мне прибежал… нет-нет… разбор потом… идите в отель… утром – отлёт.

Николай резко оборачивается… Пётр сидит недалеко от входа в тенёчке под деревом у забора… на пакете спрессованных картонных коробок… рядом лежит газета, которую, видимо, читал… валяется пара пустых бутылок из-под воды… Пётр выключает мобильник и с усмешкой поворачивается к нему:

– больно долго возился… всё!.. пошли жрать.

Он встаёт, хлопает Николая по плечу… тот недовольно качает головой и разводит руками:

– не, ну скажи, откуда ты мог знать, что я сюда приду?!

Пётр кивает на густую толпу народа на рынке… иронически улыбается:

– после долгой беготни ты, конечно, пойдёшь под горку… и к ближайшему базару… поскоку здесь толпа… а в ней лучше всего уйти от слежки… ведь так? – Пётр насмешливо и испытующе смотрит на него и переходит уже на серьёзный тон: – а вот и нет!.. никогда не иди в самые лучшие места и не выбирай самые разумные ходы… будь нежданным и негаданным… не иди под горку – ползи вверх из последних сил… поскольку внизу тебя будут ждать неправильные люди.

Николай отворачивает голову в сторону, якобы глядя на гавань… на его лице разочарование… на простой мульке лоханулся.

– (Пётр): с другой стороны – хвосты ты отрубил, а они ушлые ребята… в целом – тройка с плюсом.

Уходят от базара… сворачивают на другую улицу… идут вниз к Босфору мимо старых каменных домов с застеклёнными лоджиями, галереями, верандами… верёвки с бельём тянутся поперёк улицы от балкона до балкона на высоких этажах, чтоб шпана палкой не достала… а там за бельём… над бельём… в просветы между бельём видна гавань… и море, расплывшееся во все горизонты… синим миражом обнимающее всю Землю… в нём столько свободы… не только когда ты ходишь по нему, а просто когда видишь – оно шепчет про побег, про вольные просторы… наполняет душу безбрежным размахом… качкой… яростным свистом ветра… бурей!.. а ты ковыляешь себе зажатый домами в оврагах узких улиц… уже запродан… подписан и должен по уши крутым браткам… и все твои шаги предписаны наперёд… а тут вдруг – море!.. выход из тупой земной игры в другое измерение… если уж удирать, то только туда… на земле найдут… а в море – никогда… злая волна может найти, когда будешь спать в лодке… но это уж от Бога… с Ним не поспоришь… Ему видней когда и как тебя кончить.

Уютное кафе под балконом… стенки вокруг расписаны граффити… потускневшими от ярко выраженных тщетных попыток их выскрести… бедные хозяева, консерваторы чистых стен, стирали и соскрёбывали эту мазню много раз, а неуёмные творцы-граффоманы записывали по новой… и ещё раз по новой… и в двадцать восьмой раз по новой… интересно, на чьей стороне был бы Белинский?.. всё же фамилия обязывает.

У витрины кафе стоит диван и рядом с ним – кальян… пожилой хозяин любезно приглашает присесть и покурить… Пётр отрицательно машет головой… они заходят в кафе.

***

Турция – Стамбул – кафе

Николай и Пётр сидят у окна с видом на гавань… на маленькой сцене поёт певица в восточном наряде… она умело крутит голым животом и томно поднимает и опускает густо накрашенные глаза… туманящий взор, убегающий прочь… словно сама в себе и не видит никого… ею владеет смутное страстное желание, с которым она не в состоянии бороться… отдаётся и покоряется ему… этот потусторонний взгляд, как у наркоманов на поздней стадии улёта… однако её ведёт что-то более сильное, чем наркота.

– (Николай, себе): словно змея в животе крутится… а она прислушивается и следует… невольница змеи… вот всунешь в неё, а змеюка возьмёт и откусит твой член изнутри… да и в любом случае… стрёмно с такой бабой в постель идти… не ты её будешь трахать, а она тебя… не сумею я… с девчонками по-прежнему остался пацаном.

Официант принёс специи и лаваш… Пётр листает меню… а Николаю не надо… наизусть знает… в Баку те же блюда… долма… табуле… буглама… соскучился по ним.

– (Пётр): по нейтралке бегаешь резво.

– (Николай): да уж – нейтралка!.. того и гляди сзади в шею чего-нибудь психиатрическое вколют… замотают в халатик с длинными рукавами… а потом ты будешь меня, мяукающего дурачка, через посольство спасать.

– (Пётр): буду… правда, не через посольство… а ты знай, что здесь – лафа.

– (Николай): если америкосы в местные кичманы халифов возят… то значит здесь – сплошной беспредел!

– (Пётр): для тех особые тюрьмы… но это – посторонняя философия… к нам отмашка пришла – через три дня едешь за реку… один.

Удивление на лице Николая… он встревожен и озабочен… опускает голову, чтобы скрыть смятение и собраться с мыслями:

– не готов я к вашей шпионской химии… да, может, и никогда не буду готов.

– (Пётр): доставишь конверт и вернёшься… и не говори мне, что ты не готов даже для такой ерунды… инструкторы много хвалебного про тебя написали.

– (Николай): да уж… могу целый день провисеть на колючей проволоке, зацепившись глазом… если у человека нет слуха, то его можно сто лет учить пению… и всё кошке под хвост.

– (Пётр): мы все учимся всю жизнь… эта ознакомительная поездка – тоже часть учёбы… ты должен узнать обстановку на практике… и начинать надо с простого.

– (Николай): я не готов… моментально вляпаюсь во что-нибудь… и устрою вам ацтой… неужели нет замены?

– (Пётр): задействованы и другие… но могут быть варианты твоего профиля… выполняй все приказы своего контакта.

– (Николай): какие варианты?!. какой профиль?.. я ни хера не умею!.. что в конверте?

– (Пётр): для прочих он бесполезен… а для адресата – это пароль… иди прямо к нему… не глазей по сторонам, не привлекай внимание, избегай свидетелей… веди себя словно ты при делах.

– (Николай): а если они будут глазеть на меня?!.. мочить их прикажешь?!

– (Пётр): зачем же лишний шум?.. будь как листик на дереве… неотличим.

– (Николай): то будь нежданным и негаданным, то неотличим… я в упор не бачу такие навороты… слишком тупой для ваших дел.

– (Пётр): что ж тут непонятного?.. то нежданным и негаданным, а то – неотличимым… всегда не таким, как вчера… как минуту назад.

– (Николай): и где же этот неотличимый листик должен трепыхаться на ветрах судьбы через несколько дней?

– (Пётр): Сирия… Идлиб.

***

Сирия – Идлиб – Николай идёт через город

Палаточный лагерь беженцев… давно высохшее бельё на верёвках… дети пускают воздушных змеев над палатками… пацаны пинают мяч… девушки в головных платках и хиджабах… парни в куртках и штанах камо с повязками на головах… редко кто с оружием… у забора лавки с овощами, фруктами, продовольствием… неподалёку на ящиках сидят старики в спокойствии чинном… молчат и взирают… они весь день вот так взирают… всё уже ранее сделано… остались последние годы жизни… бабы готовят еду на низких печурках, сложенных из нескольких кирпичей… ездоки на мотоциклах и мопедах… незаметно среди палаток стоит джип с зенитным пулемётом… а вокруг кипит повседневная бляха-жизнь… будто и нет войны и убийств… независимо протекает, ибо всё вписано и встроено одно в другое.

Много народа шляется вокруг лагеря… возле лагеря… через лагерь… ходит, стоит, оглядывается, смеётся, сидит, молчит… нет грустных лиц, есть задумчивые… вокруг машины ездят… все помятые и покорёженные жизнью… рядом – полуразрушенные дома… обломки балок, бетонных перекрытий отодвинуты к стенам, чтоб сделать проход… а дальше уже видны и целые многоэтажные дома, где живут… незаметно начинается город, но до центра отсюда пёхать и пёхать.

Если долго идти от лагеря по широкой улице, а потом ещё дальше… то можно выйти на площадь, которая раньше называлась центром… а сейчас, наверно, лагерь беженцев – это центр… или базар… а в бывшем центре разрушенные дома вокруг площади… бетонные обломки посреди дорог… не проехать… когда-то здесь народ собирался по вечерам, лясы точил, планы строил… а сейчас – никого… разбитые и разграбленные магазины и кафешки… в сквере посредине – квадратная ротонда с четырьмя исцарапанными колоннами и тремя здоровыми дырками от бывших часов… одни часы пока не выпали… болтаются на петлях и скрипят на ветру, но не ходят… остальные исчезли… не, ну кто мог их уволочь?.. они ж тяжеленные, мля… небось, испарились в иное пространство… потому что кончилось прежнее время, которое они отмечали… была эпоха завитушек и пряников, а сейчас эпоха разрухи и трупов.

Николай идёт по пустой площади… проходит мимо ротонды… за углом сворачивает на Ювелирную улицу.

Тут всё же имеется кое-какой народ… множество маленьких лавочек и магазинчиков… теснятся, прямо налезают друг на друга… многие едва ли больше метра в ширину – дверь и узкое окно, но подчас в два этажа… в окнах фотографии ювелирных изделий… вывески на разных уровнях внахлёст… каждая старается закрыть соседние… передвижной лоток с фруктами… из машины ящики выгружают… кусковые алмазы?.. пацан на вЕлике едет… бородатый дядька с бутылкой воды сидит у стены… Николай ищет свой магазинчик… читает вывески… ходит туда-сюда… всё нет да нет… заходит в случайную лавку спросить.

***

Идлиб – Ювелирная улица

Небольшая тесная лавочка… картинки с ювелирными изделиями по всем стенам… у кассы под стеклом прилавка лежат настоящие ожерелья, серьги, браслеты и прочее… прилавок из небьющегося стекла… с большими специальными замками… грабили уж тут… или рядом… а теперь всё готово, чтобы отразить следующий налёт… ну, может, не совсем всё… мы ведь всегда не совсем готовы к завтрашнему дню… к своей жизни… к тем, кто с динамитом придёт… да и ко многому другому.

Хозяин лавки, невысокий, сухонький, улыбчивый, усиленно кланяется и струит халву во взгляде… Николай тоже приветливо улыбается в ответ… спрашивают друг друга о здоровье и благополучии семьи, как принято у цивилизованных восточных людей… о бизнесе, детях… да между прочим, не знает ли хозяин, где такой-то магазинчик?

Хозяин расцветает от удовольствия… конечно же, знает… с полной приятностью отвечает, счастливо размахивая руками и прижимая ладони к груди… с выражением абсолютной искренности и порядочности… указывает пальцем наружу… ведёт рукой по воздуху, изображая путь, который надо проделать… загибает ладонь, имея в виду поворот в переулок, где за углом находится требуемый адрес… источает похвалы владельцу искомого магазина… который ну прямо его лучший друг… Николай отвечает всевозможными благодарностями в ответ… делает комплименты кулонам и брошкам на прилавке под стеклом… говорит, что купил бы вот это и это своей жене, но сегодня спешит… кланяется и выходит.

Когда дверь за незнакомцем закрывается… хозяин лавки моментально меняется в лице – теперь он сама озабоченность… следит в окно и ждёт, пока посетитель не отойдёт от лавки и не перейдёт улицу… потом быстро вытаскивает мобильник и звонит.

Николай идёт по Ювелирной улице… находит короткий переулок, указанный в адресе… заворачивает в него… ищет вывеску… увы, магазинчика нет ни в переулке, ни где-либо рядом… лавочник указал именно сюда, но, может, они не поняли друг друга… спрашивает у парней на углу… те лениво пожимают плечами… он озирается, снова читает вывески… медленно идёт дальше и дальше, отдаляясь от площади и прежней лавки.

Обращается к уличному лоточнику… тот долго скребёт голову… видимо, стараясь таким образом оживить память… разводит руками… неуверенно водит пальцем туда-сюда… наконец тычет в обратном направлении… разочарованный Николай возвращается… читает многочисленные вывески по дороге… Пётр дал мобилу и предупредил – текстовать только в крайнем случае.

– (Николай, себе): я ищу пятнадцать минут… это крайний случай или нет?.. наверно, крайний… вывески нет… никто не знает… может, зайти ещё раз в ту прежнюю лавку?.. дать деньгу в лапу и попросить лично отвести?.. всё «может» да «может»… а чё делать-то?

Он достаёт мобильник, начинает текстовать… просит совета… ждёт… ходит туда-сюда… что-то долго молчит Пётр… видимо, занят… Николай возвращается в ту прежнюю лавку, куда он заходил раньше… навстречу ему по улице медленно едет полувоенный фургон.

За стеклянной дверью той лавки стоит хозяин… смотрит сквозь стекло на идущего обратно незнакомца и что-то говорит в мобильник.

Фургон останавливается возле Николая… оттуда выскакивают два душмана в чёрном… без лишних слов запихивают его внутрь… он возражает и сопротивляется, но те сильнее… дверца закрывается, фургон уезжает.

На улице лишь двое-трое заметили… уличный лоточник нервно озирается и спешно увозит свою тележку с лотками и зонтиком в переулок рядом с Ювелирной улицей… прочь от шайтанов!.. прочь!

***

Идлиб – подвал Халифата – камера Николая

Нежнейший закат на всё небо, напоминающий нам о красоте, мире и любви… крики муэдзинов, призывающих правоверных на молитву… ржавые крыши и выщербленные стены, раскрашенные закатом в амурные розовые тона… владельцы закрывают лавки и магазинчики… неторопливо идут тётки с авоськами… тащат домой еду… кормить ненасытную прорву… парень с девушкой едут на мопеде… у них планы… видимо, приятные.

В камере окошко под самым потолком… на уровне башмаков и колёс… но если отойти к противоположной стене… за крышами виден если не сам закат, то хотя бы дальний свет заката… чудный свет… слегка похеренный, впрочем, пятном на переднем плане… медленно проступающим и увеличивающим… нарушающим гармонию заката… оно только кажется размытым, если прищуриться, то оказывается – это просто кусочек грязи на стекле… однако не нужно обращать внимания на такие мелочи… потому что если начать присматриваться ко всему всерьёз, то постепенно появится и решётка на оконце… совсем небольшом оконце – такое, что не пролезть… а под ним в блёклой темноте проступят исцарапанные стены камеры… немые свидетели воплей отчаянья… уходящие в глухую темноту пола словно в глубокую шахту… в бездны непроглядной тьмы, наполненные безнадёжной чернухой, куда и зыркнуть-то страшно… нежнейший ангельский закат и леденящая вековечная тьма… они были созданы вместе… вечно где-то рядом… плавно дополняют и не дадут забыть о себе.

Но это если смотреть… а если человек избит в хлам и не может смотреть?.. или просто не на что больше смотреть, ибо вечер уходит в ночь… и земная видь исчезает в темнотах за окном и вокруг… если открыть глаза, то всё равно света особо не прибавится… но лишь сперва… нет в нашем мире полной тьмы… всегда найдётся что-то чуть светлее и себя обозначит… вот привыкнешь к потёмкам – и уже видна стена под оконцем… угол соломенного тюфяка… металлическая ножка кровати… чья-то бесхозная нога на полу… может, человек?.. не видно во мраках… думаешь: если уж нога – наверно, и человек?.. однако, совсем не обязательно… вполне могли ногу отрезать и отдельно на пол положить!.. очень даже могли… но не на этот раз… сегодня нога к чему-то приделана… постепенно проявляется человеческое тулово и голова Николая, лежащего щекой на полу рядом с кроватью… у него измученное лицо и блуждающие подслеповатые глаза… почему они блуждают?.. или по-другому – об чём они блуждают?.. ибо их движение отражает внутренние домыслы, вымыслы и фантасмагории… такое уж место – камера… здесь рождается множество миражей… из-за которых узники скребут стены и рвут ногти.

Если лежишь на полу… и понятия не имеешь, сколько ещё лежать… если пошевелиться не можешь… поскольку тебя изметелили в хлам… ты уже рассказал, что знал… но кто ж поверит?.. всё равно будут метелить… тут самое время стать шептуном, хиромантом и чародеем… пускать фантомы, двигать глюки… рисовать картинки на небе… ибо реальность не выдерживает никакой критики… на хер она нужна такая?.. пусть тащится себе параллельно и посторонне… а взамен потаённо появятся разные джинны, кикиморы и дивы… на Востоке начинаешь стихийно верить в чудеса… без предварительных вопросов, а как-то сразу и вдруг… чутьё подсказывает, что это чудное и чудесное место… за пределами камеры, разумеется…

Николай тупо разглядывает тараканов, бегающих по полу прямо перед носом… энергично и деловито тусуются… казалось бы, зачем?

– (Николай, себе): занимаются хернёй… как и все на свете… абсолютно все… полно других мест, но этих быстроногих почему-то тянет именно к моему битому рылу… можа, они меня нюхают и соображают – не еда ли?.. я тоже иногда думаю: не придётся ли их жрать?.. кто знает?.. любое живьё – еда… а уж кто кого и когда – зависит от обстоятельств.

Вдруг пугаются тараканы и бросаются прочь… в коридоре слышны приближаются глухие шаги… опять притащились, суки вонючие… думал, забудут до утра… так нет.

Два охранника открывают дверь… входят в камеру… скучно и нелицеприятно кантуют арестанта к выходу… вроде бы хотят поставить на ноги… Николай и сам пытается встать… ему трудно, болит всё… высокий охранник даёт пинка, якобы для ускорения процесса… а на деле замедляет его, поскольку зэк спотыкается и падает… мог бы не пинать, сука… с натугой поднимается с колен… качается, опоры ищет… низкий охранник заламывает ему руки назад… обматывает кисти широкой липкой лентой и толкает на выход… в коридор.

***

Идлиб – подвал Халифата – в кресле зубного врача

Обезьяний крик в ночных джунглях… с нарастающим плавающим воем и резким обрывом… словно той голосистой мартышке пасть вдруг заткнули… или удавкой придушили… мураш по коже идёт, когда вслушиваешься в этот подкожный крик… там спрятано что-то оргиастическое и болезненно сладкое… словно тонкий провод наматывают на головку члена и медленно затягивают до упора… и ты вопишь… маленький ничтожный человечек один в кромешной тьме… один против чего-то чужого, дикого, подавляющего… в сумраке беспредельного зла… со своим уязвимым беззащитным тельцем и оголёнными нервами.

А вокруг – бетонные стены с бурыми пятнами… в углу штепсель… от него по земляному полу тянется провод… привольно гнётся туда-сюда на просторе… и наконец доходит до ног стоящего человека в белом халате… доктор, наверно… а может, и ангел в башмаках… бывают ангелы в башмаках?.. не видел, не буду врать… да и место выглядит странно… тут может быть всё что угодно… ангелы… демоны… лучше не задавать лишних вопросов… словом, провод проходит мимо старомодных крепких башмаков, которые не везде найдёшь… а если найдёшь, то запросят немало… проходит дальше под столом… до военных ботинок… не просто военных, а западных берцев с высокой шнуровкой, раздобытых на чёрном рынке… опять же запросили немало… потом провод поднимается вверх на стол… и, послушно согнувшись, входит в коробку с круговым переключателем… вот так-то… для всякой свободы есть своя коробка, где она заканчивается.

Возле переключателя – левая рука сидящего молодого человека в военной форме (по руке трудно догадаться, кто он такой, но открою секрет – это охранник, и военные ботинки под столом – тоже его)… в правой руке он держит влажную тряпку и смывает ею что-то типа смазки с запястья… перепачкался бедняга… тряпка недостаточно влажная… охранник плюёт на неё и продолжает тереть грязь… скребёт пятно ногтём… размазывается вдоль, стерва… липнет к волосам… всё же мужик настойчив… и доводит дело до конца… разглядывает запястье, поворачивает по-разному… и кладёт вычищенную руку рядом с круговым переключателем… пальцы постукивают по столику… ждут команды.

Мы продолжаем двигаться за проводом… ибо он здесь главный… и, выйдя из коробки с переключателем, снова делает что хочет… идёт себе по столу дальше… мимо рук Карима (первого следователя)… лет пятидесяти… с официальным представительным лицом… которое мы пока не видим, поскольку следим только за проводом… Карим пишет, придерживая блокнот рукой… натруженные крестьянские руки… они не привыкли орудовать тоненькой шариковой ручечкой и рисовать разные маленькие завитушки на бумаге… однако сейчас требуется писать… и хозяин усердно старается приучить пальцы к этому нелёгкому занятию… рука останавливается, нетерпеливо вертит ручку… ожидая путёвой мысли… или формируя из неё толковое предложение… а потом снова начинает писать.

Провод плавно опускается со стола на пол… доходит до кресла… оно напоминает кресло зубного врача… из него торчат дрожащие голые ноги привязанного к нему человека… здесь провод разделяется на несколько маленьких и разноцветных… они идут вверх по ногам человека… пара синих проводков тянутся в бандаж, прикреплённый к пенису… белые – к соскам на груди… а чёрные идут куда-то под жопу, словно в задний проход (потому что они как раз туда введены).

Человек подрагивает мелкой дрожью… он обессилен и истощён… чувства притупились… несколько больших синяков на теле… один просто огромный… слился воедино из нескольких поменьше… словно чувака швырнули об стену… а почему нет?.. вполне могли… нас тут тогда не было… но это ещё не всё… мы отслеживаем другие маленькие проводки, которые подсоединены к ноздрям (ожоги у носа), ушам и надрезам в углах глаз… и наконец, посреди всего… мы видим перечёркнутое проводками судорожно подёргивающееся лицо с бессмысленным взглядом… словно круто удивился один раз и надолго остался удивлённым.

Кто же там в кресле?.. ба!.. да мы его знаем… это – Николай… лицо вспухло от побоев… один глаз почти заплыл… он так измотан, что может лишь шипеть… слишком долго раньше орал.

Рука охранника поворачивает переключатель… и мы снова слышим крик обезьяны… который не очень-то похож на крик настоящей обезьяны, и совсем не похож на крик человека… однако после всего Николай способен издавать только этот странный звук… тело начинает биться в нарастающих конвульсиях… рука охранника поворачивает переключатель обратно… мол, пока хватит.

Крик переходит в сип… конвульсии постепенно затихают… тело опадает… делает рваные незаконченные движения… по нему проходят остаточные судороги… чуть приоткрывается узкая прорезь между оплывшими веками… и где-то внутри маленькой рыбкой движется звёздочка зрачка… крохотный остаток человеческой души… глаз осматривает окрестности… злые окрестности, от которых не ждёшь ничего хорошего… жизнь… никудышная забитая жизнь медленно возвращается в привязанное тело… а с ней приходят и прежние боли, которые заглушили конвульсии… задвигались сухожилия на шее… кадык с трудом нырнул туда-сюда, дыхалку пробуя, словно заглатывая лекарство… Николай тяжело дышит… знает: снова будут мучить, суки позорные… ещё больнее и сильнее… но сейчас остался лишь плавный шлейф затихающих болей… не надо думать, что дальше… расслабился и рухнул всей душой в этот передых… такой нужный… такой недолгий.

Карим задаёт вопросы по-русски… без каких-либо особых эмоций… с характерным восточным акцентом:

– ну, нёс ты ему конверт… мы видели его – там письмо… о чём оно?

Николай с трудом разжимает губы… искажённый хриплый шёпот… с обезьяньим попискиванием:

– дать атвет… тоб он казал…

– (Карим): твой друг у нас сидит… он тебя не знает… и про письмо тоже.

– (Николай): я жа… нишего… не зна болши… тока… курер…

Карим сидит у стола, продолжая писать в блокноте… не отрываясь, кивает охраннику.

Тот опять поворачивает переключатель… Николай вздрагивает… начинаются конвульсии… затяжной обезьяний крик… гримаса боли на лице… на шее взбухают тёмно-синие вены… впивается зубами в губы… кровь течёт по подбородку… давится… широко открывает рот… не может больше кричать… скулит чужим шакальим голосом.

Чистая рука (уже без смазки) поворачивает переключатель обратно… конец крикам… только натруженное дыхание… охранник встаёт… рука плывёт по воздуху и наносит Николаю сильный удар под дых… не самый сильный всё же… зачем на работе усердствовать?.. надо поберечь костяшки… думаете, легко лупить эту шваль каждый день?

Резкая гримаса на лице… Николай задохнулся… скулёж прерывается и начинается сип открытым ртом… выпученные глаза… бешено хватает воздух немым, широко открытым ртом… не получается!.. никак не идёт воздух внутрь… он с перекошенным лицом валится на бок… чтоб совсем… совсем уйти от них.

Та же рука, разминая пальцы, степенно возвращается на прежнее место и вновь поворачивает переключатель в положение «On»⁷.

Николая трясёт… опять начинаются конвульсии… изо рта вылетают захлёбывающиеся звуки… хрип… визг… слюна висит на губе… хватанул немного воздуха… дыхалку мотает спазмами… ни вдохнуть, ни выдохнуть… клочками еле заглатывает… тело брыкается во все стороны… делает своё, непонятное… конец… любой конец!.. включая окончательное решение.

Рука опять вырубает переключатель… опускается на стол и лежит себе умиротворённо.

– (Карим): ну отдал конверт… а что ты должен был сделать потом?

Воздух!.. блаженный воздух!.. много воздуха!.. Николай захлёбывается слюной и отплёвывается… нет сил на плевок… слюна продолжает висеть на губе.

– (Николай): обрат… ни зна… чиво… тока… курер…

– (Карим): тут из Турции почта регулярно ездит… зачем же лично приезжать?

– (Николай): када казав… шо за речку… и я… тут… лично… шо так нада.

Карим кивает доктору в белом халате… ангелу?.. тот достаёт шприц, подходит к Николаю и делает укол.

Оно течёт внутрь мощной рекой… глушит боли… убирает ничтожную земную плоть… наполняет душу чистотой и покоем… когда уже нет… нет… нет ничего… тут иголочки пошли… везде!.. сначала аж до дрожи… выворачивает наизнанку… но нет… они расходятся, разбегаются… тают… Николай плавно поднимается над своим распластанным телом… всё выше и выше… сквозь потолок… нижние людишки теряются в тумане… лишь тот, в белом халате, поднимается с ним… как ангел… или в самом деле ангел?.. они летят сквозь облака… поют… говорят о цветочных лепестках прозрачных на свету… о размётанных стогах сена… об их волшебном шурше, если зарыться с головой… о трясогузках с длинными клювиками… о тропках с лужами воды… о военных без формы, купающихся в речке… о добрых крестьянах, которые поят их молоком… а этот ангел – его друг… новый друг… настоящий… спрашивает о том о сём… а Николай честно отвечает… всё начистоту!.. про Кострому… про Стамбул… про Петра… Петеньку моего… они летят выше и выше… а друг снова про Идлиб спрашивает… настойчиво так… ответил же ему… не знаю ничего больше… засмотрелся вниз… туда, где разбегаются земные просторы во все горизонты… но неведомые посторонние силы отвлекают и мешают… влекут… уводят в сторону взор… а если бы рассмотрел подробнее, то увидел бы внизу трёх маленьких человечков, которые окружили зубоврачебное кресло… и делают что-то с распластанной в нём голой человеческой фигуркой… сверху это выглядит как детская игра.

***

Идлиб – спальня Босса

Сегодня Босс рано проснулся… совсем рано… в подвале, где у них душевая и кухня… в своей узкой длинной спальне без окон… которая раньше была совсем не спальней… здесь хранились ПЗРК⁸ с новой системой наведения… спецхран со спецохраной… но тут земляной пол, а охранная инструкция запрещала такое… подкоп могут сделать… приказал убрать ракеты отсюда в новый хран с бетонным полом.

Раньше спал на складе… соорудил уютный закуток с раковиной и туалетом… но там вечно шум… народ постоянно шлындал в полночь, за полночь… а ещё Босс подумал, что бомбить в первую очередь будут склад… и организовал себе спальню подальше… здесь, в бывшей кладовке… вода тут была, а туалета не было… ну да ладно… зато тихо.

Вдали на столике пульсировал огонёк аппарата спутниковой связи… в маленьком окошечке в верхнем углу зелёными циферками стояло время… вот сейчас прыгнет на целую минуту, а потом снова сделает вид будто стоит… оно никогда не стоит… отсчитывает нам разные сроки… ниже экран побольше… с расшифрованными новостями… каждый день новости… и всегда плохие, на которые нужно как-то реагировать… не буду ничего делать… эта война на тысячу лет… всё не переделаешь… долго сидел на кровати… не хотелось вставать… любил утреннюю тишину и неподвижность… когда паришь сквозь глухой мрак и постепенно выходишь к свету… незамутнённая ясность в голове… и внутри тебя тоненьким камертоном бьётся жизнь.

Опять вспомнился сегодняшний сон… плавал в мозгах бессвязными пятнами… не всё помнил… почему так быстро забываются сны?.. когда его пытали в Иране, каждую ночь мучили рваные сны… клочьями вперемежку… ужасно много… потом, когда обменяли, отсыпался по-чёрному… иногда по двенадцать часов… и вообще ничего не снилось… долго… а сейчас появляется иногда всякая галиматья.

Сегодня тоже привиделся долгий занудный сон… про какого-то незнакомого русского… в белой рубашке… а снизу – голого… с рельефным, резко очерченным лицом… с ямкой меж бровей… с глубокими морщинами на лбу… жилистой шеей…

– (Босс, себе): наверно, запомнился со случайной фотки… слишком много лиц прошло перед глазами… больше не хочешь помнить… память затопляет всё живое внутри… всё, что изначально твоё… стал придатком к машине джихада… веришь в правое дело, но нельзя же ради него отринуть всего себя!.. иногда хочется просто закрыть за собой дверь и уйти… совсем в другую жизнь… вредные мысли… наказание за что-то… просил Аллаха избавить от них… раньше ты не верил в Него и скрывал это… втайне насмехался над теми кто молится… как ты был неправ!.. в молитве можно сказать то, что не скажешь никому.

И опять этот сон… как он идёт один по ночному пустому городу… высотные здания уходят вдаль… уж очень большой и странный город… такие города никогда не бывают пустыми… даже ночью… а тут все подевались куда-то.

Идёт за одним русским… не следит, а просто вместе идут куда-то, но он сзади… шли и шли… Босс не помнил зачем… так было надо… и тут на улице небольшой дом горел… этажа четыре… меж двух высоких кирпичных стен… блики от огня на них… странно горел… ни с того ни с сего… а уж весь охвачен до крыши… вроде жилой, но жильцы вокруг не бегают… и вообще на улице – никого… русский внутрь пошёл, в самое пламя… рубашка вспыхнула на нём и трепыхнулась, как птица… а ему – до фени, дальше идёт… голый… кожа высветлилась от огня, а ему всё ни по чём… остановился Босс перед порогом… смотрел сквозь пожар в мятущиеся блики… пытался в пламени силуэт разглядеть… плохо видно среди всполохов… очень захотелось пойти за русским… но двинуться не мог… Аллах не пустил… застыл, заморозило его… вдруг очень жаль стало, что расстанутся они с этим парнем… кто он?.. откуда?.. почему ушёл?.. Бог весть… встретишь, бывает… сойдётесь душами… а тут ему валить… и тебе в другую сторону… разные дороги… в детстве сколько верных друзей потерял.

А потом Босс летел над крышами и всё искал того русского внизу… а когда уж совсем далеко улетел… сзади полыхнуло в том доме… не взрыв, а словно беззвучная яркая вспышка в небо унеслась… обернулся Босс… лишь увидел, как сгусток света исчезает… и внутри него сияла ослепительная белая полоска… душа?.. Аллах знает…

И тут он проснулся неожиданно и вдруг… сел на кровати, головой тряхнул… слабый ожог от того вспыхнувшего света медленно гас в глазах… шлейфом на нет сошёл… совсем погас… пустой сон, ни о чём… но влез под кожу, свербит и ноет непонятным… помнилось, как стоял на пороге пожара и войти хотел… так сильно тянуло, что еле удержался.

Гадалки сны толкуют… важно и значительно… деньги берут, жульё… сны не о прошлом и не о будущем… они всегда – тайна… иногда на допросах Босс спрашивал задержанных про их сны… с простой целью – чтоб врали… и они послушно врали… многое можно узнать из человеческой лжи… например, страхи… болевые точки… фокусы внимания.

Босс всё же встал… неожиданно для себя… машинально, совсем не собираясь… просто взял и встал… пошёл к аппарату спутниковой связи… заголовки новостей просмотрел… восемь сообщений и два от Горди… от него всегда плохие новости.

– (Босс, себе): не буду читать… просто не буду пока… чистая голова с утра… а то заполнит пустой пришлый хлам… завтра будут другие новости, которые отменят эти… а послезавтра третьи… ты что-то делаешь день за днём… мы то выигрываем, то проигрываем… и ты, как тупая лошадь, тащишь тяжёлую телегу дальше по грязи.

Зелёненькие огоньки аппарата мерцали… диалог для пароля… столбик с кодами отправителей… детские игрушки… выключил экран.

– (Босс, себе): хоть немного плыть в смутных остатках сегодняшнего дурацкого сна… пока не началась жизнь… наверно, потому и спят, что невозможно долго выдерживать жизнь… надо время от времени уходить из неё куда-то… а обратно приходить другим… каждое утро немного другим… который, конечно, помнит того, вчерашнего.

***

Идлиб – подвал Халифата —

чицвар

Бетонное подвальное помещение без окон… на стенах большие и малые бурые пятна от прошлой крови… многие совсем выцвели… их тёрли и мыли, но недомыли, кровь впиталась в бетон и стала бурой… одна стена обита нержавеющей сталью, в неё вделаны наручники, скобы и крюки… в потолке – лебёдка с перекладиной и двумя крюками, чтоб жисть мёдом не казалась… подъёмные верёвки с коричневыми пятнами… поменяют, когда станут совсем жёсткими… никакого пошлого модернизма… проверенный средневековый вариант.

В пыточной стене ниша с острыми шипами внутри и дверью, обитой войлоком, измазанным опять же чем-то коричневым (возможны варианты)… тёмные затёртые пятна – тоже скребли небось… в полу рельсы, на них кресло на колёсиках с ремнями… нет только паровозика «чу-чу», а жаль… пленников тоже надо развлекать между пытками… для контраста… у стены напротив – шкафчики и столики со скальпелями, шприцами, инструментами и медицинскими препаратами.

В углу узкий стол… за ним сидят двое напротив друг друга… Николай привязан к стулу широким шпагатом, охватывающим поясницу… непрестанно бормочет, запрокидывает голову и ведёт себя как сумасшедший… не спал дней десять или двенадцать… кто знает?.. до пяти ещё недавно умел считать.

Перед ним сидит молодой следователь, Бекбулат, в круглых очках a la Джон Леннон… внимательные умные глаза, чисто выбрит… одет в длинную белую рубашку и маленькую чёрную шапочку… он узбек и говорит по-русски… за его спиной штатив с лампой, видеокамерой и микрофоном.

Голова Николая вдруг падает на стол… безвольно свешиваются руки, раздаётся протяжный хрип, будто спустили шину… он сразу засыпает… Бекбулат перегибается через стол и несколько раз легко ударяет пальцами в середину лба Николая… тот моментально просыпается с мучительным выражением лица… хватается за голову и громко орёт от сильной боли… начинает блевать… но уже выблевал раньше всё, что мог, остались лишь блевотные спазмы… его трясёт, начинаются судороги.

– (Бекбулат): пока ты спал, джинни прилетела и спрашивает: для чего ты приехал в Идлиб?

Пленник роняет голову на стол и катает её по-всякому… хочет схватить Бекбулата зубами за руку… тот уклоняется, встаёт, поднимает Николая под мышки и усаживает вертикально на стуле… тот настырно таращится… хитренькое глуповатое личико… требовательно спрашивает:

– ак… какой-с сён ден?.. гвари!

– (Бекбулат): Аллах не разрешил дням меняться для тебя.

– (Николай): ну там… поне… сельник… вторт… тник… чиц-вар…

– (Бекбулат): чицвар, чицвар… все твои дни теперь – один сплошной чицвар.

Николай лукаво щурится… из глубин тяжёлого бреда выплывают остаточные и бессвязные мыслительные способности:

– ты тошно знаишь?.. а то гворят сякое…

Бекбулат сдержанно кивает… следит за ним, стараясь понять, когда можно будет снова задавать вопросы.

– (Николай): чё там на тее?.. рыбахин… вот раньши дугой был… а, ты хто?.. не… не… эт-то потом… я – хто?!

Николай тыкает себя в грудь и впивается в Бекбулата сумасшедшим пронзительным взглядом… с необычайной силой концентрируясь на вопросе и требуя ответа, но пытаясь скрыть интерес.

– (Бекбулат): это мы и хотим узнать… а ты упираешься… помнишь какие-либо ещё имена, кроме Камила и Байрама?

Не слышит Николай… у него хаос в голове… вдруг засмотрелся на лампу… сразу взор поплыл, фокус потерялся… закрывается рукой от бьющего света… а где же тот?.. сидел тут только что?.. лишь смутная тень на месте Бекбулата.

– (Николай, с болью): еси узнашь, хто я, ксажи… (со страхом и мольбой) …т-ты видь кажишь, а?

У него всё шарахается в глазах… потолок ползёт вниз… раздавит… рушится!.. пусть!.. пусть не будет меня… пусть проваливает этот!.. который во мне… его не надо… и всех их не надо… ничего здесь не надо!.. грохается головой на стол и сразу засыпает.

Бекбулат перегибается через стол и снова легко постукивает пальцем по лбу Николая… тот судорожно машет руками… просыпается… вскидывает вверх лицо с разинутым ртом… страшная боль пронзает голову, когда будят… ревёт… цветные пятна и свет… опять не в фокусе… пытается угадать, это реальность или нет… подозрительно осматривается… чё то я не помню где… и чувак не тот сидит…

– (Бекбулат): рано в жмурки играть… It’s a long, long way to Tipperary⁹… а после конверта, что ты должен был сделать?

И тут Николай видит червей на своей руке… они копошатся в ране, беленькие, толстенькие… его лицо наполняется ужасом… орёт, пытаясь отшвырнуть руку как можно дальше… крайне испуган, бьёт по руке, бьёт рукой об стол… ужасный страх нарастает внутри… пытается утопить его стоном… но нет!.. душит спазмами… пленник ловит воздух, словно вытащенная из воды рыба… дёргается и болтается… шипит и сопит… удаётся схватить воздух… начинает постепенно очухиваться, выплывать с того света… бесконтрольно выгибаются пальцы… не может остановить… пытается сфокусироваться на Бекбулате и понять, кто он… наклоняется через стол и говорит весьма доверительно и серьёзно:

– жгёт… када трогаишь…

– (Бекбулат): хорошо, когда жжёт… значит, ты живой.

– (Николай, изумлённо): живой?.. хто живой?.. (с отчаянием) …я не заю, хто я!

Бьёт себя по лицу, груди, плечам… руки совсем ослабели и не слушаются… удары приходятся куда попало… бьётся головой о стол… хочет заставить себя снова думать!.. помнить!.. гневно скребёт её… мычит.

Его пронизывает резкая головная боль каждый раз, когда они… д-другие… стучат по лбу и будят… он силится не спать, щипает себя, упорно старается держать голову высоко, не дать ей упасть… чтоб сасем не улететь отсюда на хуй собачий… чтоб не было этого тук-тук и ужасной боли… плавает в странном мире между сном и реальностью… не отличает одно от другого и не уверен ни в чём… его пустые глаза, повёрнутые в вечность, как на портретах Модильяни.

***

Идлиб – подвал Халифата – приёмная

Так называемая «приёмная» – это средних размеров помещение для недолгого держания смертников… оно отделено грубой деревянной перегородкой с большим окном от просторного бетонного подвала, где совершаются казни… окно наполовину закрыто шторкой… за стеклом виден большой подвал с земляным полом.

За столом сидит Карим и роется в бумагах… рядом мобильник… за спиной – стеллаж с коробками и папками… урна в углу… на табуретке большая перевёрнутая бутыль воды с краником… на полу у противоположной стены полулежат, полусидят три пленника со связанными руками.

Охранники вводят Николая… швыряют на пол к остальным… он привстаёт на колени… осматривается.

Рядом мальчик, лет двенадцати… подозрительно косится на него и нервно озирается.

Второй – полный пожилой курд… залез в угол… упёрся лбом в стену и угрюмо уставился в пол остановившимися глазами.

Третий – тощий лысоватый европеец средних лет… дёргается, привстаёт, пытаясь привлечь внимание охранников… кричит:

– I gave you the phone number!.. Did you call?.. They will explain to you everything!¹⁰

Охранник подходит и равнодушно бьёт его по башке сверху вниз… как гвоздь забивает, чтоб не вставал… европеец плюхается на зад и пытается закрыть лицо плечом, ожидая дальнейших побоев… оба охранника выходят.

Николай оборачивается глянуть на Карима за столом… тот чувствует… мельком зыркает в ответ и продолжает писать.

В окне перегородки виднеются знамёна Халифата, развешанные на бетонных стенах подвала… там ходит боевик в чёрном, лет тридцати пяти… жестикулирует и разговаривает с кем-то… входит в приёмную, оставляя открытой дверь… разводит руками… громко выражает общее недовольство текущим моментом, ни к кому конкретно не обращаясь… оборачивается в сторону подвальной двери и говорит нечто назидательное в пространство… знаменуя сказанное указательным пальцем… наклоняется к Кариму, тихо и почтительно спрашивает… тот указывает на пожилого курда и европейца.

В приёмную входит второй боевик, тоже в чёрном… с порога начинает громко объяснять первому… перекрикивают друг друга, доходят до гневной перепалки… оба, как всегда, чувствуют себя правыми… второй боевик повышает голос… начинает тыкать пальцем в потолок… имея в виду некие высшие инстанции (начальство?.. приказы?.. принципы веры?.. или самого Аллаха?)… первый отворачивается и замолкает… он сердит, но больше не прекословит.

Водит глазами по сторонам… подходит к пожилому курду… тащит за волосы вверх, чтоб поставить на ноги… курд неуклюже переваливается на коленях… ему трудно подняться со связанными сзади руками… однако встаёт… гнётся и разминает плечи… уставился перед собой куда-то мимо всех… первый боевик толкает его к двери… второй хватает курда за шкирку и выводит в подвал… тот с отупелым лицом и приоткрытым ртом послушно плетётся, куда ведут.

Первый боевик, схватив за ухо, поднимает европейца… тот начинает что-то громко объяснять с безумными глазами… пытается броситься к Кариму… боевик хватает европейца за шиворот и бесцеремонно пихает к двери… тот сопротивляется и по-прежнему орёт про телефон Кариму… боевик даёт ему кулаком в живот… тот сгибается от боли, судорожно хватает ртом воздух… не может больше кричать… боевик вытаскивает его в подвал… Карим продолжает писать, не обращая внимания на суету вокруг.

Карим – достойный и уважаемый глава большого семейства… заботится о детях, его обожают внуки… он вообще-то не злой, просто на работе он «надевает» своё дежурное лицо – и всё уже по-другому!.. на работе не место слащавой любезности… здесь надо блюсти моральный долг… быть суровым и беспощадным к врагам ислама… а ещё лучше – их не замечать… ибо кто ж они, как не жалкие черви?.. совсем иная жизнь начнётся, когда он придёт домой… отшлёпает по попке Азиза за разлитый компот… ущипнёт за плечико Наргиз… она просияет и убежит счастливая… обнимет и поцелует Гильяну на кухне.

А когда все улягутся спать, сядет почитать Коран… и будет думать, почему были люди, которые выступали против Пророка… даже воевали с ним… ведь по любому его слову ясно, что он – Пророк!.. а они не поняли… должно быть, зло их обуяло до беспамятства… а когда ты под властью зла, то уже не видишь, где правда… тёмное кажется светлым… красное – зелёным… словно джин душу взял и унёс на погибель в мрачные самумы безверия… спаси, Аллах… зло лишает неверных ума… для них ложь становится правдой, а правда – ложью!.. и уж не видят они мира во всём великолепии… мерещатся им лишь гнусные миражи аль шайтана… Аллах, защити меня от такой судьбы!

***

Идлиб – подвал Халифата – казнь

Николай видит в окне, как боевики подводят пожилого курда и европейца к стене со знамёнами Халифата… бьют по ногам… те падают на колени… боевики тащат их за шкирки и ставят спиной к стене… недалеко друг от друга.

Второй боевик уходит… выкатывает откуда-то треногу с видеокамерой… устанавливает перед курдом и европейцем… ездит с треногой, выбирая правильное положение кадра.

Первый боевик становится за спиной курда… достаёт из кармана балаклаву… надевает на голову, закрывая лицо… и даёт знак второму боевику.

Второй боевик прилипает к видоискателю, морщит лицо и поднимает руку, требуя внимания… потом резко её опускает.

Первый начинает торжественную речь… указывает вниз, в сторону пожилого курда… пинает его ногой, изображая негодование… выкрикивает гневные слова, похожие на проклятье и энергично размахивает руками.

Второй морщится и останавливает съёмку… подходит к первому и показывает, что тот слишком много двигается то влево, то вправо… уползает из кадра… первый угрюмо кивает… бросает какое-то короткое возражение… которое тут же гневно отметается вторым… он возвращается к камере и вновь поднимает руку… первый принимает позу… второй даёт сигнал «начали!».

Первый снова произносит торжественное вступление… теперь его жесты не столь широки, но по-прежнему исполнены смелости и отваги… речь напевна и выразительна… то обличает и негодует, то прижимает руку к груди и кланяется, знаменуя покорность высшим силам… и вновь негодует праведным гневом… опять сдерживает себя, помня, что он лишь слуга Аллаха.

Пожилой курд смотрит прямо перед собой… пустые глаза… он уже не здесь… остолбенелое, застывшее лицо… чем-то слегка озадаченное… глубоко вздыхает… медленно движется грудь.

Первый боевик произносит несколько значительных фраз… поднимает руку с пальцем, направленным вверх… обозначая исполнение высшей воли… достаёт нож из чехла на поясе… показывает в видеокамеру… ногой пинает курда на землю… наступает коленом ему на спину… хватает за волосы… загибает голову курда назад и, быстро двигая ножом туда-сюда, перерезает ему горло.

Лицо курда медленно превращается в нелепую маску… с мёртвыми мигающими глазами и шлёпающими губами… как у рыб, вытащенных из воды… странная искажённая гримаса боли и страха медленно уплывает… мышцы расслабляются, и лицо стекает вниз… парафином по свечке… застывает в расплывшемся, бесчувственном выражении… в нём проявляется то неземное и отрешённое, что бывает у покойников в гробу.

Николай оторопело уставился… всё расплывается перед ним, словно пришло из ниоткуда… в замедленном движении нож перерезает шею… кровь хлещет фонтаном… странные судорожные движения плеч, живота, рук, ног… при полной неподвижности лица на отрезанной голове… тело падает на землю… нелепой культяпкой… последние конвульсии, колыхание, дрожь… ещё слегка движутся за спиной пальцы на связанных руках… первый боевик отводит голову от тела… и поднимает её за волосы.

Николай ошарашен… он стоит на коленях с полуоткрытым ртом… шумно дышит… присох к своему месту и не способен двинуться… его застывший взор приклеился к окну… не отвернуться… магнитит эта голова с пустыми глазами и упавшее вниз безжизненное тело.

Сцена повторяется вновь и вновь перед умственным взором… тело курда без головы… медленно падает и падает… стелется по земле, словно шина, из которой выпустили воздух… когда все мышцы расслаблены и перестают держать форму… совсем безвольный студень… словно плоть ушла вместе с душой и осталась одна одежда.

Боевик встаёт, небрежно несёт за волосы отрезанную голову… капает из шеи… на земляном полу поблёскивает лужица крови… внизу, под знамёнами Халифата, земля заметно потемнела… очерствела… здесь слишком много всего случилось… она ещё впитывает кровь, но уже неохотно.

Швыряет голову к стене… Николай почему-то усиленно разглядывает его ботинки возле лужицы крови… видит, как они обходят лужицу… и медленно шагают туда, где видны колени европейца… тот испускает пронзительный детский вопль… у него сумасшедшие глаза… начинает дёргаться во все стороны… пробует приподняться.

Вопль бьёт по ушам… Николай не может больше выдерживать, отворачивается и сжимается… словно пытается заглушить, стереть память, в которой застряли давешние видения… сейчас они опять… сейчас и этого.

Но в подвале раздаются громкие голоса… опять вроде свара… Николай поворачивается обратно к окну… может, кончили?.. может, больше не будут?

Второй боевик выключил камеру… вышел вперёд… размахивает руками… долго и напористо объясняет другому… опять, видимо, замечания… ясное дело – режиссёр!.. первый боевик вяло огрызается… и показывает рукой второму, мол, хватит… он понял и согласен… усё будить в ажуре… второй разочарованно качает головой, постепенно успокаивается и уходит к камере.

Первый подходит вплотную к европейцу, хватает за редкие волосы, поворачивает к себе и говорит что-то.