Стефани Марсо
Единственная
Моей семье, привившей мне любовь к книгам
Глава 1. Возвращение.
Девушка сделала шаг вперёд, смело наступая ногой на каменные плиты перрона. Запах утренней росы здесь смешался с чем-то до боли знакомым и практически родным, таким неуловимым, что Аделаида далеко не сразу смогла понять, о чём напоминают ей эти ароматы. Они словно уносили её всё дальше от душного, пропахшего потом и солью вагона плацкарта, в котором девушка провела последние полтора часа. Отойдя в сторону от прохода, она огляделась и повернула голову направо, туда, где верхушки горделивых елей качались в такт лёгкому ветру.
Возвращение в родной город отозвалось круговоротом чувств, ворвавшемся в тело Аделаиды. Этот странный восторг, родившийся в груди, не смогла затмить даже боль от всей прошедшей недели. Недели, которая выдалась слишком богатой на переживания.
Медленно двигаясь к пятиэтажному зданию, выполненному из матового стекла, девушка изредка задевала плечом прохожих. Люди на перроне толпились, толкались, бежали вдаль. Одни целовали друг друга, прощаясь с близкими, и не решаясь сказать лишнего слова, другие же кричали вслед убегающему поезду. Каждый сантиметр здесь пестрил чувствами, столь сильными, что они повисали в воздухе фразами-обещаниями. Вокзал сильно изменился с тех пор, как девушка видела его в последний раз. Наверное, было глупо надеяться, что всё останется таким же, как в детстве, но Аделаиде казалось, что красное кирпичное строение с огромными часами, которое было здесь раньше…. Лучше подходило городу. Ада всё ещё помнила, как стояла у окна и вслушивалась в шум ветра. Иногда вместе с ним доносился и стук курантов, отбивавших каждые пол часа.
Теперь уже вокзал не был таким уютным, как и раньше. Приезжих встречали металлоискатели и длинные чёрные ленты, осунувшиеся и уставшие охранники, глядящие на всех исподлобья, и толпы людей, слишком торопящихся, чтобы наслаждаться ускользающими моментами. Впрочем, и наслаждаться здесь уже было не чем. Несмотря на то, что Авуар де Луе был столицей Радмааса, материка, раскинувшегося на многие тысячи километров среди трёх морей, омывавших его, в городе почти всегда было тихо. По крайней мере, так было раньше. Аделаида слишком давно ходила по этим улицам, чтобы теперь утверждать что-то о де Луе.
– Девушка, двигайтесь быстрее! Очередь, в конце концов! – крикнула задумавшейся Аде женщина, стоявшая за спиной. Она нетерпеливо дёргала ручку чемодана и, казалось, была готова перекатить его через каждого, кто мешал ей поскорее выбраться из душного помещения. Быстро сложив небольшую сумку на ленту, Аделаида прошла через стенки металлоискателя и улыбнулась охраннику, на что тот лишь презрительно поджал губы, отворачиваясь и пропуская девушку.
Забрав свои вещи и перекинув сумку через плечо, Ада вышла на улицу, вдыхая запах свежеиспечённых сладостей. Даже если что-то в городе и менялось, то это уж точно осталось неизменным. Голодный живот предательски заурчал, но девушка, не обращая на него внимания, прошла дальше, приближаясь к стоявшим неподалёку жёлтым машинам.
Кричавшие со всех сторон мужчины завлекали только что выбравшихся из поезда людей сесть именно к ним. Несмотря на раннее утро, каждый из них уже был готов к работе и не собирался терять ни секунды своего времени, выкрикивая разные цены и более привлекательные обещания. Аделаида обернулась, неуверенно вглядываясь в лица прохожих. Все они сосредоточенно бежали по делам, не отрывая глаз от телефонов и записных книжек.
Всё здесь казалось таким чужим и таким… неправильным. Годы, которые она провела со своей тёткой в спокойном Кусад де Шевалле, где каждый знал своего соседа в лицо, достаточно сильно сказались на Аделаиде. За последние шесть лет она определённо отвыкла от быстро теряющихся в толпе лиц и темпа жизни, в котором всё меняется со скоростью света. А после произошедшего несколько дней назад… Девушка встряхнула волосами, и смело подошла к первой попавшейся машине, одновременно доставая из сумки потрёпанный кожаный блокнот. Именно в него Аделаида записывала все свои мысли на протяжении последних лет. Именно в него юная девочка прятала воспоминания, потому что понимала: ничто не вечно. А, записав на бумаге родной адрес, возможно, ей удастся вернуться однажды. Тётка даже не хотела слышать об этом. Возвращаться в Авуар де Луе? Зачем? «Кому ты теперь там нужна», – говорила грузная женщина, полотенцем вытирая с лица пот.
– Куда поедем, красавица? – мужчина с акцентом, характерным для далёких от де Луе мест, активизировался при виде подошедшей девушки.
– Поедем? – переспросила Аделаида, раскручивая верёвочки на книжке и быстро пробегаясь глазами по ровным строчкам. – Вот, нашла. Мне нужно на Вита Нова, 22, пожалуйста, – в ответ улыбнулась девушка, поднимая глаза и придерживая рукой дверь.
– Вита Нова? Давно у нас были, красавица?
– А что такое?
– Я уже много лет не слышал этого названия, – признался водитель, качая головой. – Их поменяли, как только пришёл новый мэр. Но Вы не волнуйтесь, всё в норме. Довезу Вас, хорошо будет, садитесь, – усмехнувшись, ответил мужчина, прыгая на водительское сидение и, дождавшись, когда сядет Аделаида, в очередной раз рассмеялся. – Какими ветрами в столицу? Учёба?
– Я местная. Точнее, была местной, наверное. Решила вернуться домой, а теперь не узнаю ни одной улицы, – разглядывая пейзажи через запачканное пылью дорог окно, пробормотала девушка. – В конце концов, тогда ещё я была ребёнком, а в детстве жизнь всегда отличается от той, которую встречаешь, становясь старше. Шесть лет прошло… – закусив губу, продолжила она, пытаясь воскресить в своей памяти эти незнакомые дома. Город вырос как минимум на пару сотен зданий, появились большие, сияющие чистотой заводы, возвышавшиеся над домами. На улицах сверкали своей ярко – зелёной листвой деревья.
– Шесть лет? Много! – с довольной улыбкой протянул водитель, загадочно закатывая глаза. Когда он так сделал, его губы слегка поджались и усы поднялись вверх, щекоча нос. Чихнув, мужчина пробормотал извинения и продолжил, включая поворотник. – Вообще все изменения начались как раз с того, что пришёл новый мэр и сказал: «Наши улицы не отражают истории города! Я хочу, чтобы посещающие Авуар де Луе чувствовали, что приехали не в простую деревню, а в столицу!». С тех пор он успел поменять столько, что и вспоминать жутко.
– А что за мэр? Я плохо помню, кто тогда собирался прийти, но папе не нравился ни один из кандидатов, – рассмеялась Аделаида, вспоминая, как резко отец отзывался об избирающихся на пост мэра личностях. Каждый раз после чтения газеты мужчина кидал её в горящий камин и, потирая лоб руками, уверенно говорил, что ни один из них не принесёт в Авуар де Луе ничего хорошего. Видимо, он оказался прав. В очередной раз.
– Александр Тасканов. Говорящая фамилия, – посмеиваясь, продолжил водитель, ловко маневрируя между небольшими улочками. – Мы, кстати, сейчас проезжаем центр. Видите что – нибудь знакомое?
Аделаида не отозвалась, разглядывая дома. В памяти воскрешались образы и ей казалось, словно она на самом деле бегала по этим улочкам после школы, возвращаясь домой. Такое случалось редко, потому что обычно её забирали на большой чёрной машине, которая частенько становилась поводом для сплетен среди одноклассников. У мужчины, который держал руль, руки были покрыты шрамами, но он никогда не вызывал в маленькой девочке страха. Ада бросила взгляд на блокнот, лежащий на коленях. Несколько строчек, не больше, были посвящены воспоминаниям о школе и этом человеке. Сейчас девушка жалела о том, что не решилась написать больше.
Она всегда боялась, что тётка прочитает этот блокнот. Юной Аделаиде не хотелось, чтобы толстые пальцы женщины ковырялись в её памяти, но не понимала, что тёте никогда не была интересна её жизнь.
Одни здания сменялись другими и уверенность, и без того совсем призрачная, покидала Аду. Девушка с трудом узнавала улицы, мелькающие перед глазами, цепляясь на ускользающие из памяти образы.
– Вокзал и все новые дома, которые Вы видели, красавица, сейчас в северной части города. Там у нас бизнесмены, большая часть работы, в высотках останавливаются приезжие. В принципе, неплохое место. Всё такое новое, светлое. Загляденье.
– Мне, признаюсь, ближе тихая жизнь. Тротуары, выложенные старинным камнем, домики в пару этажей и цветы на балкончиках. Здесь как – то уютнее, – не без улыбки пояснила Аделаида.
– Ну, тогда Вам прямая дорога в южную часть и на пару улочек в центре. Тут ещё сохранилось всё то, о чём Вы говорите. На двадцать вторую же, верно?
– А? Да, двадцать два. Цифры, хотя бы, не поменялись? – рассмеялась Аделаида, пытаясь узнать домики, мимо которых они проезжали. Небольшие лужайки прямо под окнами были заполнены тюльпанами, а сами дома заросли виноградным плющом. Именно такие виды привлекали девушку. В таком спокойном, внешне абсолютно идеальном мире, казалось, могут жить люди только определённого склада ума. Люди, выбирающие комфорт и красоту, ищущие единение с природой, люди…
Взгляд девушки упал на тёмно-коричневых трёхэтажный дом, сильно выделяющийся на фоне своих соседей. Окна были забиты толстыми досками, рамы, которые раньше были кипенно-белыми, теперь приобрели сероватый оттенок от пыли, налипшей на краску. Каждый сантиметр этого места говорил о длительном запустении и об отсутствии хозяев. Впрочем, это не помешало памяти внутри Аделаиды. Эта давняя подруга точно знала, как выглядел этот дом всего шесть лет назад. Знала и спешила напомнить.
Молча расплатившись с водителем и больше не вслушиваясь в его болтовню, девушка хлопнула дверью. Кованая и невысокая калитка была завязана бечёвкой, а за ней лишь едва виднелась выложенная из полукруглых камней дорожка. Теперь она была почти полностью закрыта выросшими колосками травы. Не решаясь зайти внутрь, девушка с улыбкой взглянула на розы. Казалось, они распустились совсем недавно, сияя своими нежно-розовыми бутонами под окнами кухни. Распустились, чтобы встретить хозяйку.
Хозяйка…
Быстрым движением пальцев развязав верёвку, сдерживающую ворота, Аделаида толкнула заскрипевшую калитку и вошла внутрь, раздвигая руками колючие колоски травы. Здесь определённо придётся повозиться для того, чтобы вернуться лужайке первозданный вид, который поддерживала сначала мама девушки, а затем и отец. Даже такое короткое воспоминание о родителях сжало грудь Ады в тиски. В последние дни одиночество ощущалось особенно отчётливо. Оно захватывало своими костлявыми пальцами сердце и лёгкие, а, затем, сжимало их, не позволяя вздохнуть. Закрыв лицо руками, девушка опустилась на землю, пытаясь справиться с подступающими слезами.
После смерти мамы, смерти, которая опустилась на жизнь их семьи, словно гром, вся любовь маленькой Аделаиды была направлена на отца. Григорий же, будто в одночасье потеряв весь смысл жизни, закрылся в себе и в работе, не давая дочери ни поддержки, ни моральных сил. Мужчина точно забыл, что Ада всё чувствует и, возможно, даже сильнее, чем он сам. Тот долгий месяц, во время которого Григорий боролся с собственной памятью, показался для Аделаиды годом. Лишь после него отец смог извиниться перед дочерью и вернуться в её жизнь, дать возможность девочке высказать ему всю ту боль, что копилась в ней.
Ей было шесть, когда не стало мамы, но она сразу поняла, что той больше нет. А через четыре года не стало и отца. Не потому, что он не смог справиться с потерей супруги или потерял надежду на дальнейшую жизнь. Мужчина был готов делать всё ради своего ребёнка, дарить дочери любовь, которая была в нём ещё и для её матери. Но судьба распорядилась иначе, забирая у Аделаиды второго родителя. Сердечный приступ, по словам врачей, убил Григория, оставляя десятилетнего ребёнка на произвол судьбы. Несправедливая насмешка жизни над девочкой, которая опоздала на раздачу удачи.
– Эй! – девушка услышала за своей спиной чей-то окрик и обернулась, быстро поднимаясь с колен и отряхивая ноги. – Убирайтесь-ка отсюда! Понабралось алкоголичек, ходят тут, спят!
Стоявшая перед Аделаидой женщина казалась ей смутно знакомой.
– Я не спала тут! – оправдываясь, воскликнула девушка и поправила сумку, упавшую с плеча.
– Думаешь, ты первая, кто подобное говаривает?! Я не пальцем деланная! – продолжила женщина, доставая из передничка телефон. – Уходи, а не то полицию вызову!
– Постойте, не надо полиции! Это мой дом!
На мгновение та застыла, оглядывая девушку внимательным взглядом, но, пожав плечами, лишь вновь посмотрела в экран телефона. Щурясь, она набирала что-то в нём пальчиком, неуверенно нажимая на кнопки.
Аделаида не могла свести с неё взгляда. Знакомая. До боли знакомая женщина. Казалось, девушка даже помнит, как сидела рядом с ней на кухне, болтая детскими ножками на высоком стуле. Казалось, помнит, как эти тёплые руки заплетали ей косы в школу, пока Григорий не научился справляться с этим самостоятельно.
– Тётя Лиза? – неуверенно прошептала Ада, поглаживая пальцем кожаный переплёт блокнота. На сухих страницах той женщине была уделена далеко не одна строчка. – Помните, Вы приносили нам свои яблочные пирожки? Они были посыпаны сахарной пудрой, которая, когда Вы её делали, всегда оставалась на столе и кухонных шкафчиках. Они у вас были ярко-зелёные, – девушка замерла, пытаясь вспомнить что-нибудь ещё, чтобы убедить сосредоточенную старушку перед собой. – А ещё Вы всегда делали один пирожок с персиком, специально для меня. Тогда персиков было мало. Вам их привозил муж, но Вы всё равно старались угостить меня, потому что я была маленькая.
Тётя Лиза была в её памяти одним из самых приятных воспоминаний. Уютным и тёплым, как пуховое одеяло. По ночам Аделаида практически укрывалась ими, заставляя себя вновь переживать те ласковые и искренние минуты.
– Ада? – не веря своим глазам, спросила женщина, опуская телефон. Идущие гудки вдруг прервались, а оттуда послышался звонкий голос, но Елизавете он был уже неинтересен. Она, подходя всё ближе к девушке, хлопала ресницами, разглядывая давнюю знакомую. – Боже мой, милая, как ты выросла!
С годами Аделаида стала очень похожей на своего отца. Та же форма лица, тёмные глаза, коричневые волосы. Казалось, только губы в ней остались мамиными, потому что Григорий с сестрой обладали тонкими ниточками, в отличие от пухлых губ Серафимы.
– Тётя Лиза, – Ада вновь не смогла сдержать слёз и уткнулась в мятый фартук женщины. Та тут же обняла девушку в ответ, осторожно, почти невесомо поглаживая её по волосам. – Вы и не представляете, как сильно я рада Вас видеть.
– А я-то тебе так рада! Зайдёшь? Или ты… – Елизавета, отстранившись от Аделаиды, взглядом указала на тёмный дом.
– Не уверена, что я уже готова пойти туда, – призналась девушка, разглядывая монументальное строение. Стоило ей только посмотреть в ту сторону, как в горле формировался плотный комок, не позволяющий сделать вдох.
– Тогда ко мне!
Перейдя на соседний, куда более ухоженный участок, Аделаида уверенно шла вслед за женщиной, наблюдая за её нестройной походкой. Старушка слегка прихрамывала на левую ногу, из-за чего всё ещё тело покачивалось из стороны в сторону.
– Ты всегда желанный гость в моём доме, Адушка. Но… почему же ты совсем одна? – удивлённо спросила Елизавета, открывая ярко – синюю дверь. – Неужели тебя тётя отпустила просто так, налегке?
– Давайте выпьем чай, – поджав губы, ответила Аделаида, оглядываясь по сторонам. Кухня всё того же зелёного цвета стояла на своём месте, а из духовки по всему дому разносился аппетитный аромат пирога. – Совершенно ничего не поменялось, удивительно.
– После смерти мужа я хотела сделать так, чтобы всё стояло на своих местах. Ты же помнишь, Лендон не любил, когда что – то менялось без его ведома.
– Неужели он? – слова застряли в горле, не позволяя закончить начатое предложение.
– Давай выпьем чай, Аделаида, – повторив фразу, сказанную девушкой, опустила голову Елизавета. – Нам точно есть, что обсудить. Как раз к чаю у меня есть почти готовый черничный кекс. Уверяю, он куда лучше тех пирожков с яблоками, которыми я вас заваливала, – рассмеялась женщина, ставя чайник на плиту и мгновенно исчезая из кухни.
Здесь было чисто. Над самой дверью висели часы, почему-то сильно спешащие. Прямо под ними, на медном гвоздике, был подвешен большой пучок лаванды. Медные кастрюли, висевшие над столом, ударились друг об друга, когда в комнату через открытое окно залетел лёгкий ветерок. Из того же окна открывался замечательный вид на дорогу, по которой всего несколькими минутами ранее приехала Аделаида. Там, на противоположной стороне, стояла, распустившаяся во всей своей красе, сирень. Она блистала слегка приглушёнными, словно разбавленными белой краской цветами. Бутоны на верхних ветвях были чуть светлее, фиолетовыми и нежными, словно фарфор. Те же, что красовались на нижних ветках, уже явно распустились пару дней назад и полностью набрались цвета, становясь тёмными и удивительно привлекательными. Сирень в Авуар де Луе распускалась позже, чем обычно. Поговаривали, что дело было в особом климате столицы, которая обладала суровыми зимами, но тёплыми летними днями.
– Чай тебе как обычно, милая? – спросила женщина, уже наливая в чашку кипяток и накрывая её тарелкой, чтобы заварка быстрее настоялась. Девушка вдруг испытала удивительное чувство, которого ей не доводилось даже вспоминать уже долгое время. Родство. Настоящее, неподдельное родство с Елизаветой. Садясь напротив Аделаиды и ставя перед ней её кружку, та расправила платье, в которое переоделась, видимо, специально ради гостьи. – Ну, рассказывай. Что у тебя приключилось?
– Если быть совсем уж краткой, тётя Лиза, – покачала девушка головой, закусывая губу. – Жизнь у папиной сестры была не мёдом. Татьяна, так её звали, была весьма категорична, и мне пришлось очень сильно постараться для того, чтобы угодить ей и всем её внутренним комплексам. Спасали лишь собаки, – заправив волосы за ухо, добавила Аделаида, замолчав.
– Ты же, вроде, боялась собак.
– Да когда это было, – махнула рукой Ада, посмеиваясь. – Когда одна из собак прыгает прямо в твою кровать, уверенная в том, что ты обязана её обнять и чесать за ушком, а вторая ложится под ноги, мирно похрапывая, очень сложно не перестать бояться. Правда третья, принадлежащая только тётке, была очень агрессивной. Вроде, милый и маленький мопс, а на деле… Характер точно взяла от Татьяны.
– Тяжело, значит, было жить у этой женщины? – грустно поинтересовалась Елизавета. – Я как вспомню её лицо, когда она приехала забирать тебя, так меня сразу в дрожь бросает.
Грузная Татьяна и впрямь была практически непохожа на Григория: массивная, тяжёлая, с маленькими глазами, больше напоминавшими узкие щёлочки. Не так давно найдя её детскую фотографию, Аделаида поняла, что сестра отца была точной копией своей матери. Бабушка Петровой, также, как и Татьяна, имела широкий подбородок и обвисшие щёки.
Но не только лицом отличалась эта женщина от Григория. Отец Ады был любвеобильным, пускай и закрытым человеком, Татьяна же…
– Помню, когда я не успела приготовить ужин после школы к тому времени, когда она проснулась, меня запихнули в чулан на всю ночь. Лет одиннадцать тогда было, не больше. Ещё до этого тётка сама рассказывала, что в чулане у неё призраки живут, так что я безумно боялась даже близко к нему подходить. Но ей, конечно, было плевать. Жили, как жили. Через четыре года к ней вернулся муж, с которыми они расстались ещё лет десять назад, наверное. Когда он приехал – стало проще. Василий неплохо ко мне относился, даже старался устраивать дни рождения и иногда дарил маленькие подарки. Он хороший человек.
– А почему они с твоей тёткой расстались, не знаешь? – с интересом спросила женщина, подпирая лицо руками. Тётя Лиза всегда любила сплетни и Ада помнила, как в детстве их соседка могла часами сидеть около окна, наблюдая за уличной жизнью. Одним из любимых её занятий было слушание перебранок на кухне в доме напротив.
– Татьяне тогда нужны были от него только деньги, а ему нужен был брак, потому что заставляли родители. Встретились, быстро поженились, а потом разбежались. Василий оставил ей дом и регулярно отправлял деньги, а два года назад решил, что готов к семейной жизни, вот и вернулся. Тётя, правда, была сначала просто в ярости, – усмехнулась Аделаида, беря в руку чашку и сдувая пар. – Но отношения у них начали налаживаться, на самом деле. Может, и получилось бы что-то, если бы не произошедшее, – замолчав, девушка подняла глаза на соседку и закусила щёку изнутри. – Она была толстой. Врач, живший по соседству, говорил, что ей обязательно нужно похудеть, иначе может не выдержать сердце, но она словно его не слышала. Оторвался тромб в ноге. Татьяна очень быстро умерла.
– Боже мой, милая моя! – воскликнула тётя Лиза, ударив рукой по столу так сильно, что подпрыгнули тарелки. – Господи, какой ужас. Дай я тебя обниму, малышка!
Вскочив со стула и подбежав к опешившей Аде, женщина нежно погладила её по щеке и волосам, молчаливо поддерживая.
«Аделаида проснулась позже, чем обычно. На дворе стояло жаркое лето, экзамены, наконец, закончились, и теперь девушка могла перестать заводить будильник. Чаще всего она просыпалась под крики тётки, которая в очередной раз ругала Василия за плохо вымытую посуду.Поднявшись на локтях и скинув с постели собаку, положившую голову на живот к Аде, девушка услышала, что в доме чужие люди, и сразу почувствовала неладное.
Василий стоял у окна и курил одну сигарету за другой. Он совершенно не замечал девушку, скидывая окурки прямо на росшее внизу дерево. Несколько мгновений Аделаида стояла около него, наблюдая за стремительно редеющей пачкой, но занятие это оказалось не привлекательным. Она всё ещё не могла понять, почему мужчина игнорирует её.
Только спустившись на первый этаж и увидев лежащую на полу тётку, закрытую белоснежной простынёй, в голове Ады всё сложилось. В ту секунду девушке показалось, что ей почти не больно смотреть на тело, но потом…. Тем же вечером, сидя в опустевшем доме, Аделаида поняла, что этот день забрал у неё последнего родственника. Татьяна Колер была её тётей, сестрой её отца и, пускай отношения их не были такими же близкими, как и кровь, эта смерть стала огромной потерей».
Тяжелее всего было оставить Василия вместе с собаками в пустом доме. Вмиг осунувшийся, он словно потерял любовь всей своей жизни. Ада не могла этого понять. Татьяна никогда не показывала своих чувств к мужу, словно не замечая его, и лишь по некоторым моментам из их совместного времени можно было попытаться увидеть, что она вообще чувствует что – то к нему.
– Мне кажется или кекс горит? – втянув воздух через нос, пробормотала девушка, оглядываясь на духовку, в которой бедный черничный пирог стремительно превращался в уголь.
– Божечки! – тут же схватив в руки прихватки и доставая своё творение, Елизавета покачала головой. – Совсем о нём забыла, представляешь? Старею, наверное.
– Не говорите так, тётя Лиза. Вы очень молодо выглядите!
– Но это не меняет того факта, что мне уже шестьдесят два, малышка, – рассмеялась женщина, вытирая со лба выступивший пот. – Ну да ладно. Значит, ты совсем одна осталась? Больше никаких родственников?
– Никаких, о которых я бы знала. Папа не рассказывал даже о сестре, а маму я вообще плохо помню, – грустно пожала плечами Аделаида, помогая соседке отрезать куски кекса и ставить их на стол. – Возможно, могли сохраниться какие-то записи или номера телефонов, хотя бы, но.… В любом случае, по законодательству Авуар де Луе я уже считаюсь совершеннолетней и вполне могу жить одна. Правда, нужно решить вопрос со школой или найти институт.
– И то верно. Жалко, конечно, что школу твою снесли, а то, я думаю, тебя бы там с радостью приняли.
– Снесли? Почему? Неужели она кому – то мешала? – недоумённо воскликнула Аделаида, нахмурившись.
– Новому мэру она мешала. Урод он, самый настоящий, даже обсуждать его не хочется, – буркнула Елизавета, отмахнувшись. Уже второй раз всего за час Ада слышала о нём и, судя по резко отрицательным отзывам, население вряд ли с теплотой к нему относилось. Да и как можно хорошо относиться к человеку, который сносит лучшую школу в городе? – Представляешь, пришёл, словно из ниоткуда, и, хрясь, принял кучу никому не нужных указов. Писал и писал их целыми днями, наверное.
– Я слышала, что у него фамилия Тасканов, верно? Она показалась мне очень знакомой, но я не понимаю, почему. Вдруг Вы знаете? – откусывая кусок черничного кекса и запивая его тёплым чаем, поинтересовалась девушка.
– Ну, ты даёшь! Ты же в детстве не отлипала от Екатерины Александровны. Мэр новый – это брат её мужа, только они не общаются, насколько я знаю.
– Екатерина Александровна?
– Ну да. Она модельер, дизайнер. Сейчас почти все ходят в её нарядах, фабрика что надо. Есть и обычное, и люкс. Твой отец с ней хорошо дружил, да и ты тоже её жаловала, мне кажется, – рассмеялась Елизавета. – Ничегошеньки не помнишь, что ли?
– Всё забывается, к сожалению, – покачала головой Ада, пытаясь воскресить в своей памяти женщину с звучным именем. – Очень вкусно, кстати.
– Знаю, – уверенно кивнула женщина, отковыривая и кладя на тарелку подгоревшее тесто. –Тебе бы позвонить ей! А лучше сразу приди. А то вдруг у неё, как и у тебя, с памятью проблемы. Ты, кстати, какую фамилию сейчас носишь? Колер, как и тётка?
– Нет, она ещё в детстве оставила мне мою. Так что Петрова, конечно же.
– Ну, и слава богу. Отрезать тебе ещё кекса? Или чаю?
– Нет, спасибо. Лучше расскажите, что случилось с Вашим мужем, тётя Лиза?
– Лендон… – соседка неожиданно погрустнела и опустила вниз голову, не поднимая глаз. – Он же дальнобойщиком был, не переставал работать, часто не высыпался. Однажды его подняли на заказ посреди ночи в соседний город, стояли такие морозы…. Я просила его остаться, а он всё говорил: не могу, не могу, надо нести деньги в дом. Скользко было, фура перевернулась, а спасти врачи не смогли, – голос Елизаветы задрожал и она, схватив со стола платочек, тут же промокнула им глаза. – Тяжело без него. Но я безумно хочу верить, что он где – то тут, рядышком, присматривает, оберегает. Вот, бывает, сядет мне на окно голубь, а я точно знаю, что это Лендон меня проверить пришёл. Муравей на скатерти сидит и не уходит, а у меня даже доли сомнений нет, представляешь? Думаешь, я с ума схожу, а я тебе так отвечу: лучше уж верить во всякую мистику, чем поверить в то, что он совсем тебя покинул.
– Тётя Лиза, Вы ведь знаете, что я бы никогда так не подумала, – покачала головой Аделаида.
– Да шучу я, малышка. Просто… Никому я об этом не говорила, а тебе говорю. Потому что знаю, поймёшь меня.
– Ваш муж был удивительным человеком, тётя Лиза. Я думаю, он бы сделал всё, лишь бы остаться рядом с Вами навсегда, – улыбнулась девушка.
– Вот и я так думаю, – усмехнулась Елизавета. – Жалко, конечно, что персиков больше нет.
Аделаида рассмеялась вслед за Елизаветой и почувствовала, как, наконец, ушло то чувство накрывающего одиночества, которое разъедало её изнутри. Стало проще дышать, в горле словно растворился комок, который появился там вместе с белой простынёй на теле тётки. Сидя за столом, смотря на соседку, жующую кекс и стремящуюся не думать о своих проблемах, девушка поняла, что решение вернуться в Авуар де Луе оказалось самым правильным за последнее время.
Глава 2. Дом.
Аделаида решилась выйти из дома соседки только после полудня. Солнце уже полностью взяло бразды правления в свои руки, превращая улицу в бурлящую лаву с горящими от температуры листьями деревьев и кипящим асфальтом. Абсолютно чистое, голубое небо даже не пыталось создать облачко для спасения уставших от жары жителей города, но, как сказала Елизавета, уже через неделю по прогнозу должны начаться дожди. Так всегда бывает в Авуар де Луе. Сначала лето приходит, принося вслед за собой не только яркое солнце, но и удивительную жару, во время которой никто не хочет работать. Поэтому даже многие предприятия замедляют свой ход. Но проходит неделя, вторая и уже в середине июня на город выливаются дожди, даря людям столь желанную прохладу.
Изнывающие от солнца птицы пытались спрятаться в тени деревьев, но даже там, казалось, ничто не могло спасти от зашкаливающей температуры. Медленно открывая раскалившуюся калитку, Ада отдёрнула руку, не ожидая, что металл окажется настолько горячим. Казалось, всё на самом деле превратилось в сплошную лаву. Страшно представить, какая духота ожидала девушку в доме, особенно после того, как его шесть лет никто даже не пытался открыть.
Шесть лет… Аделаида тяжело вздохнула, отыскивая в сумке ключ с привязанной бумажкой, на которой корявым почерком Татьяны было написано: «Дом Гриши». Девушка нашла его, когда перебирала документы тётки. Нужно было разобраться с собственностью, перешедшей девочке по наследству, а Василий сказал, что не станет притрагиваться к бумагам.
Ключ был найден вместе с записями, в которых достаточно ясно говорилось, что после смерти Григория Петрова и Серафимы Петровой, матери Ады, дом переходит в собственность их дочери, как единственной законной наследницы. Девушка не хотела думать о том, что может ожидать её в родном городе, но и оставаться с Василием было невыносимо. Казалось, печаль и страдания опустились плотной пеленой на каждый сантиметр дома и Аделаида, даже питая к Василию искреннюю привязанность, не смогла заставить себя остаться. Да и сам мужчина убеждал «приёмную дочку», что она не должна задерживаться рядом с ним, оберегая и помогая наладить быт. Уверив Петрову в том, что она обязана уехать и выучиться, Василий пообещал подержать доберманов у себя, пока Ада до конца не устроится.
На двери, выкрашенной в тёмно – коричневый, как и дом, цвет, висел небольшой круглый лев с кольцом в носу. Им пользовались гости для того, чтобы уведомлять о своём прибытии. Раньше он был удивительно красив: бронзовый, со вставленными в глаза чёрными камнями, которые постоянно пугали Аделаиду в детстве, а сейчас… Почерневший от грязи, он казался таким уставшим и разбитым, что девушка испуганно отпрянула. Почти как в детстве. Не раздумывая достав платок, Ада провела им по голове льва, старательно стирая верхний слой пыли, и смогла успокоиться только тогда, когда «охранник дома» принял более менее приличный вид.
Держа в руках ключ и отыскивая глазами замочную скважину, Аделаида поняла, что та была забита дощечкой, видимо, для большей безопасности. Надавив на неё, девушка достаточно быстро избавилась от ненужной детали. Казалось, каждый сантиметр дома ждал своего освобождения. Ждал, когда в нём снова забьётся чьё-то сердце.
Было тихо. Очень тихо. Вся жизнь, что так долго бурлила в этом доме, оборвалась настолько резко и на столь длительный срок, что, казалось, дом, ранее бывший местом сбора умных и талантливых людей, просто погиб, постепенно разлагаясь под дождём и ветрами. Света не было. Окна были задёрнуты плотными бархатными шторами, поэтому оказалось практически невозможным оценить произошедшие внутри изменения. И изменилось ли тут что-то вообще? На ощупь продвигаясь к окну в коридоре, Аделаида, резко распахнув тяжёлые бежевые портьеры, тут же закашлялась от попавшей в нос пыли, которая за эти годы успела осесть на ткани.
– Господи, какой ужас, – пробормотала девушка, вытирая угодившие на лицо и руки песчинки и впуская в комнату свет. Открыть окно оказалось немногим труднее: пришлось расшатывать старательно заколоченную в стену дома доску. Наконец, впустив в комнату воздух, Ада тяжело выдохнула. На её лбу уже выступили бисеринки пота, так что свежий ветерок был как раз кстати.
Девушка обернулась, всё ещё держась руками за стену. Всё здесь, каждый сантиметр был таким родным, что оставаться спокойной у Аделаиды просто не получалось.
Контраст между оранжевым домом Татьяны и этим местом был поразителен. Полы из светлого мрамора тянулись от входной двери до арки, пропускавшей на кухню, неподалёку стояло рекамье серовато-пурпурного цвета с каретной стяжкой на спинке, высокий бежевый шкаф с полукруглыми дверями и латунными ручками, сплетёнными в замысловатый узор. Девушка шла по коридору, постепенно распахивая всё больше окон. Ей хотелось света, хотелось, чтобы его лучи, наконец, вновь озарили эти молчаливые стены. Отодвинув плотные занавески, висевшие по краям от входа в гостиную, Аделаида вспомнила, как частенько ими пользовался отец. Маленькая девочка не любила вслушиваться в рабочие беседы Григория, который нередко проводил встречи именно на диване в большой комнате, но, когда папа пропадал из виду дольше, чем на пол часа, она всегда пыталась забраться под тяжёлый бархат.
Потолок, заканчивающийся на уровне второго этажа, манил своей ослепительной высотой. Там, в вышине, уютно устроилась бронзовая люстра на двадцать с лишним лампочек. С помощью специальных креплений, расположенных внутри цоколей, можно было поменять лампочки на свечки. Это дарило гостиной особую атмосферу приватности и какого-то уюта. Дрожащие огоньки свеч отбрасывали тени на стены, лица гостей и окна, и в этих тёмных очертаниях каждый мог найти для себя что-то новое. Серафима, хранительница дома, постоянно забиралась наверх перед приёмами, чтобы вставить в нужные отделения новые свечки. Ничто не могло заставить её отказаться от этой затеи, потому что женщина была уверена: в гостиной, подобной этой, нельзя ограничиваться малым.
Под самой люстрой стоял небольшой овальный столик, накрытый посеревшей от пыли простынёй. Не готовая вновь видеть перед собой эту приевшуюся взгляду ткань, прячущую под своими складками историю, Аделаида сдёрнула её, обнажая скрывавшиеся резные деревянные ножки и мраморную столешницу. Рядом со столом уютно расположился широкий диван и два кресла безупречного сливочного цвета. Их спинки были выполнены так же, как и рекамье в прихожей – в каретной стяжке. Эта столь небольшая, но немаловажная в интерьере деталь была в духе Серафимы. Мама девочки очень любила украшать дом вещами, создающими вокруг себя атмосферу старины и великолепия.
Петрова осторожно, будто боясь, вдохнула запах дома. Несмотря на сырость, пыль и застарелый воздух, здесь всегда, сколько себя помнила Ада, пахло по-особенному. Говорят, если дом не имеет запаха, то и люди в нём живут без любви. Без любви друг к другу, к месту. Такие люди просто живут, не так уж и важно, где, лишь пропуская сквозь пальцы свой недолгий век и совершенно не привязываясь к вещам.
Серафима и Григорий не умели существовать вот так. Не любя людей вокруг себя, не любя мир, их окружающий. Они испытывали самые искренние чувства к каждому сантиметру своего дома, наполняя его теплотой и уютом. Казалось, что эти двое были созданы именно для того, чтобы освещать всё вокруг себя особенным светом. Аделаида помнила, что в детстве к ним, в «дом на Вита Нова», частенько приезжали гости. Каждый из них знал, что, оказавшись внутри, тебя никогда не оставят в одиночестве.
Девушка обернулась, ища глазами картину. Она должна была висеть на правой от входа стене. Огромное полотно, высотой почти в два метра, сейчас тоже было затянуто белой тканью. Сдёргивая простынь и отбегая назад, Аделаида запрокинула голову, разглядывая картину. Художник, написавший её, определённо был мастером своего дела. С тёмно-зелёного, глубокого, практически лесного фона на девушку смотрели до боли знакомые лица. Серафима, напоминавшая собою ангела, спустившегося к людям, чтобы обратить их к свету. Её отливающие золотом кудри здесь были собраны в небольшую причёску и откинуты на правое плечо. Голубые глаза, даже с картины, смотрели внимательно и нежно. Такая молодая, такая искрящаяся от собственного света! Ада считала, что они с матерью были практически непохожи, ведь Серафима…. Серафима была совершенством в каждом своём сантиметре.
На руках у женщины лежала малышка Аделаида. Её беспокойные ручки норовили ухватить маму за волосы, а большие тёмно-карие глаза смотрели прямо в лицо отца. Художнику удалось передать любовь и во взгляде Григория. Любовь, с которой мужчина смотрел на свою жену и ребёнка. Казалось, она была даже в радужке его глаз: светящаяся, заметная, искренняя. Положив правую руку на плечо Серафимы, он заправил вторую в карман льняных брюк.
Ада смотрела на себя в окружении родителей, думая о том, как сильно они могли бы быть счастливы сейчас. Все вместе. Снова вместе. Не зная горестей, боли потерь. Прошло столько времени, а эта рана до сих пор не затянулась и, на самом деле, она вряд ли когда-нибудь исчезнет. Шрамы на теле не так страшны, как шрамы души. А вот она у девушки пережила многое.
– Мне так Вас не хватает, – прошептала Аделаида, закрывая лицо руками. Она устала плакать, устала чувствовать боль. Она постоянно пыталась вернуться к нормальной жизни, училась смеяться вместе с одноклассниками, но, в конечном счёте, всё снова сводилось к одиночеству и её слезам в пустых комнатах. – Вот бы Вы могли ожить, хотя бы на этой картине, – усмехнулась девушка, поджимая губы и отворачиваясь.
Но время текло своим чередом, не обращая внимания на метания Петровой. Принимая это, она достала из сумки телефон и набрала номер Василия. К удивлению девушки, мужчина ей не ответил, и лишь стройный голос автоответчика попросил перезвонить позже. Аделаида не хотела думать о плохом, но эти мысли уже стали обыкновением. Проходя в кабинет отца, Ада старалась вспомнить о том, когда сидела здесь в последний раз, но и эти воспоминания не были счастливыми.
Шесть лет назад, проснувшись и обнаружив, что Григория нет в доме, Аделаида вбежала именно сюда, с силой распахивая двустворчатые двери. Но и в кабинете ей не удалось найти отца. А потом пришли люди, сочувствующе заглядывающие в большие карие глаза. Долгое время они пытались не пускать дочку Петрова внутрь комнаты, стараясь оградить её от лежавшего в гробу тела. Одни хотели отвлечь, разговаривая с маленькой Аделаидой о школе, другие же рыдали, даже не скрывая собственных слёз.
Смерть Григория Петрова была огромной потерей для Авуар де Луе, но многие понимали, что куда большей эта потеря была именно для его дочери. Маленькая девочка, одиноко сидящая на полу в комнате и с тревогой перебирающая ворсинки ковра, вызывала у каждого, кто её видел, сочувствие. Они предлагали свою помощь, говорили, что могут забрать её на какое-то время. Сейчас Аделаида с трудом могла вспомнить, кем приходились отцу все эти люди.
А потом приехала тётка, Татьяна Колер. Она оказалась единственной родственницей из всех известных службе опеки, потому что никто не смог найти ни родителей Серафимы, ни её возможных братьев или сестёр. Женщина долго упиралась, не желая забирать десятилетнюю племянницу, способную нарушить устоявшийся покой в Оранжевом доме на отшибе города. Впрочем, во время очередного примирения после ссоры, Татьяна призналась, что испугалась, когда услышала о детском доме.
В кабинете всё было так же, как и при жизни Григория: тихо и спокойно. Арочные окна от пола до потолка, расчерченные на маленькие прямоугольники, пропускали в комнату большое количество света. Заливая им почти всё помещение и открывая взору каждую пылинку, взлетающую от лёгких шагов девушки, кабинет, несмотря на запустение, смотрелся величественно и торжественно. По правую сторону от окна находилось два огромных, очень высоких шкафа, доверху заполненных книгами. На первый взгляд все они были совершенно обычными. Романы, рассказы и стихи, встречающиеся в тысячах экземпляров. Но были у Григория и особые коллекции, книги, ради которых он мог оставить работу на месяц, лишь бы только успеть на аукцион на другом конце Радмааса и вырвать рукописи из рук других, таких же одержимых, как и он сам. Мужчина собирал научные фолианты, книги по истории и химии. Были у него в коллекции и дневники учёных с их пометками к исследованиям и мыслями о недалёком будущем. Григорий был невероятным химиком, работавшим на одну известную в де Луе компанию по производству косметики. Её директор выделил Петрову отдельную лабораторию, давая простор для действий, и мужчина быстро начал оправдывать свалившуюся на него ответственность. Он улучшал формулы кремов и сывороток, научился расщеплять белки до коротких молекул – пептидов. Благодаря Грише эта косметическая компания получила известность не только на территории де Луе, но и по всему Радмаасу, плотно занимая полки магазинов. Благодаря своему увлечению фолиантами об алхимии и химии молекул, мужчина узнавал то, о чём остальные учёные не могли и подумать. На просвечивающихся на свету страницах хранилась информация о безопасном разделении веществ, благодаря которым не происходило нарушения их формул.
К таким книгам было разрешено притрагиваться только в шёлковых белых перчатках, для того, чтобы пожелтевшие от времени и сырости страницы просто не развалились в пальцах, оставив о себе лишь горькое напоминание в виде бумажной пыли. Впрочем, Аделаида и не просила отца дать ей их потрогать. Куда больше девочке нравились сказки, которые ей читала Серафима по вечерам. Истории о волшебницах, которые с помощью своей магии и отваги побеждали многотысячные армии для защиты своего Ковена, истории о злобных колдунах в чёрных мантиях, которые служили иному богу и совершали преступления против магии. Каждое сказание, рассказанное матерью, было наполнено искренней верой и уверенностью в том, что всё на самом деле происходило именно так. Ада, заслушиваясь, нередко представляла себя на месте могущественной воительницы, спешащей на помощь своим друзьям на белоснежном коне.
Рассмеявшись от столь ярких и искренних воспоминаний, Аделаида погладила стоящего на камине бронзового коня по гриве и, усевшись в кресло цвета красного вина, снова набрала номер Василия.
– Алло, Ада, это ты? – послышался в трубке уставший голос, и у девушки невольно сжалось сердце. Она всё ещё чувствовала вину из-за того, что оставила мужчину совершенно одного.
– Здравствуйте. Да, я. У меня всё в порядке, я у себя дома, – ответила Аделаида, перекладывая ногу на ногу и нервно хрустя пальцами.
– Лучше, чем тут?
Петрова не ответила и лишь молча обвела глазами родной кабинет.
– Давайте не будем об этом. Расскажите, как у Вас дела? Как Лоскуль и Жерак? – вспомнив о собаках, поинтересовалась Аделаида.
– Они очень по тебе скучают, Ада. Надеюсь, ты приедешь и заберешь их, потому что меня они, как ты помнишь, не очень то и уважают. Я, скорее, как временный способ выжить, – закашлявшись, ответил Василий и в трубке послышался треск сигареты. – Лёгкие ни к чёрту.
– Может, не стоит так много курить?
– Ты же знаешь, это снимает стресс.
– А Вы знаете, что это лишь Ваше желание. Точно также Вы сможете снимать стресс любым другим занятием, Василий, – недовольно пробормотала девушка. – И всё же, как Вы?
– Тяжело, Ада, очень тяжело. Я так безмерно корю себя за то, что не попытался вернуться к ней раньше. Какой бы она ни была, я ведь… Я ведь любил её. По крайней мере, точно был счастлив. А что же у меня есть сейчас – то? Пустой дом, который мне совершенно не нужен, жизнь, которую придётся прожить в одиночестве и абсолютное горе.
– Вы же знаете, что в вашей жизни всегда буду я, правда? – нахмурившись, спросила девушка, посмотрев в окно. – Я уверена, что Татьяна бы не хотела, чтобы Вы растратили свою жизнь на сожаление о её смерти. Возможно это единственное, в чём я вообще могу быть уверена на её счёт, – хмыкнула Аделаида. – Она никогда ни о чём не жалела и учила меня тому же.
– Прошло ещё слишком мало времени, Ада. Может, однажды я смогу сказать, что пережил этот кошмар, но не сейчас, – в ответ попытался рассмеяться Василий, но получилось до боли неестественно. – Ну да ладно. Тебе пора заниматься. Уверен, в доме твоей семьи полно вещей, на которые ты сможешь сейчас обратить своё внимание.
– Я ещё перезвоню Вам! – лишь успела воскликнуть девушка, прежде чем услышала на линии протяжные гудки, свидетельствовавшие о завершении разговора.
Зачем людям смерть? Почему жизнь человека должна обрываться так стремительно и так внезапно, словно кто – то просто обрезал нить, качавшую в сердце кровь? Разве люди не удивительные существа, жизнь которых должна цениться и оберегаться? Все эти вопросы задавались в пустоту и продолжали кружить под потолком, то и дело навязчиво опадая перед глазами.
– Итак, надо найти документы, – заправив волосы на уши, пробормотала Аделаида, подходя к письменному столу из тёмного дерева. Нервно барабаня пальцами по столешнице, она принялась искать нужные бумаги. Прежде чем идти к семейному нотариусу и получать на руки свидетельства о том, что дом по праву принадлежит ей, нужно было найти хотя бы имя этого нотариуса, ибо сама девушка не имела даже представления насчёт того, к кому ей обратиться.
Ящики, видимо, слегка рассохшиеся из-за долгого стояния без дела, никак не хотели поддаваться напору Петровой, но та словно не замечала этого. Постепенно открывая один за другим, Аделаида мельком просматривала оставшиеся от отца вещи. Пара фотографий города, старая ручка, какие-то химические реакции для очередного проекта, так и незаконченного отцом. «Жаль!» – с искренним сожалением подумала девушка, грустно улыбнувшись. Это, наверняка, был бы новый прорыв.
– Да уж, папа был прав, когда говорил о том, что его бардак в голове полностью выливается именно в его стол. Здесь же нет никакой структуры, – закусив губу, Аделаида продолжила поиски.
На столешницу полетели пустые листы, папка со счетами, которая тут же была быстро просмотрена девушкой и, за неимением в ней какой – либо важной информации, откинута в сторону. И, наконец, плотный конверт.
Осторожно взяв его в руки, девушка попыталась найти на нём хоть какие – то опознавательные знаки, но обратного адреса на бумаге не было. Григорий, скорее всего, так и не успел открыть его. Тем более не успел он отправить ответ. Насколько помнила девушка, письма, написанные от руки, Григорий считал особо важными, и, именно поэтому, стремился покончить с ними как можно быстрее.
Сглотнув, Аделаида потрогала пальцами черную печать и с интересом принялась её рассматривать. На тёмном воске виднелся небольшой герб, обвитый диким плющом, а в центре находилось что – то совершенно не поддающееся рассмотрению неподготовленным глазом. Девушка села на стул, попутно разламывая печать в пальцах. На стол упало тяжёлое украшение, до этого ощущавшееся под пальцами в конверте, и само письмо.
В выполненное из золота ожерелье была инкрустирована россыпь янтаря так, что камни при надевании полностью завладевали шеей. Пару секунд повертев украшение в руках, Аделаида, нахмурив брови, отложила его, обратив внимание на письмо, витиеватые буквы которого сразу привлекли к себе её вниманием. Аде потребовалось несколько секунд для того, чтобы привыкнуть к закорючкам, которыми заканчивалась каждая линия у буквы, но вскоре Петрова уже смогла прочесть написанный текст.
«Здравствуй, Григорий.
Ты, вероятно, удивишься, получив только этот конверт, но, будь уверен, всё, что предшествовало этому, стоило тех трудов, которые пришлось приложить. Ты надеялся на что – то большее? Уверен, у тебя много вопросов. Прежде, чем мы встретимся для того, чтобы обсудить ближайшее будущее твоей дочери, я хочу, чтобы ты понял пару вещей. Обратившись ко мне за помощью, ты не сможешь уйти, отказаться или всё бросить. Ты никогда не сможешь обратить время вспять. То, о чём ты просишь – ужасно, это идёт против природы и создателей этого мира. Но ты в отчаянии, а значит готов даже на это, а я лишь выполню твою просьбу за деньги. Сухой расчёт, как это называете вы, люди.
Ты так боишься, что твоя дочурка повторит судьбу своей матери, что согласен полностью сломать ей жизнь и изменить само её существо. Она ещё даже не поняла, кем является, а ты уже хочешь отобрать у дочери саму возможность стать удивительнейшим созданием. Не мне тебя судить, Григорий, но мне правда не дано этого понять. Тем более в том случае, Григорий, когда ты знаешь, что может случиться с ней в ближайший год. Ей уже десять! Часы жизни твоей дочери тикали слишком долго.
И, всё же, ты спросишь, почему я тогда согласился? Я говорил с ведьмами, способными посмотреть в её будущее. Ни одна из видящих не говорит ничего ясного. Кто-то уверен, что девчонка умрёт. Другие – что она станет святой. Возможно, я покажусь всем безумцем, но мне на самом деле интересно узнать, что станет с миром, если в мире не станет её.
Прежде чем ты придёшь, ты должен знать, что ей будет больно, очень больно. Возможно, она начнёт ненавидеть тебя, но ведь это уже не будет важным? Ты же хочешь спасти ей жизнь? Ты ведь так это называешь, верно? Но для тебя, Григорий, куда страшнее то, что случится, если я не исполню твоей просьбы. Посчитает ли она себя монстром? Будет ли с ней рядом тот, кто объяснит ей о правильных и неправильных вещах? Будешь ли с ней ты, чтобы успокоить и направить на верный путь?
Прежде чем ты придёшь, обдумай ещё кое – что, Григорий. Обдумай хорошенько, потому что когда ты войдёшь ко мне, я спрошу, что же ты выбрал.
Я предлагаю тебе сделку. Договор с дьяволом. До момента, пока она не узнает о себе правду, она будет только твоя. Маленькая, милая дочурка, играющая с папой в саду и ходящая в школу для получения отличных оценок. Но после.… После ты позволишь мне учить её. Я подарю ей величие, о котором другие смогут только мечтать, Григорий Петров. Подумай.
Считай ожерелье Серафимы небольшим подарком, в честь зарождения нашей дружбы. Надеюсь, ты меня не разочаруешь.
Антонин Мендак.»
– Боже мой, – в очередной раз пробегаясь глазами по строкам, прошептала Аделаила. Ей казалось, что всё это самый настоящий бред, но нечто внутри подсказывало, что каждое написанное слово было правдой. В ужасе откинув письмо к краю стола, девушка вскочила с кресла и подошла к окну, зажмурившись.
Отец хотел с ней что – то сделать? Что – то… вырезать? Было очень сложно понять хотя бы малую часть из того, что написал Мендак своими общими фразами. Видимо, до этого Григорий уже связывался с ним, так что мужчина просто не посчитал нужным объяснять всё в очередной раз. А вот Аделаиде бы эти объяснения сейчас пригодились. «Согласен полностью поменять её жизнь и изменить само её существо». Схватив голову руками, Петрова постаралась вырвать из памяти все прочитанные слова, но они, словно ножи, врезались в то, что осталось от сердца, кромсая это на мелкие кусочки.
Чтобы ни собирался сделать Григорий, это точно было противозаконно. Это знал и отец, и Антонин, но куда ужаснее было то, что второй мужчина, похоже, наслаждался своим знанием и властью, имеющейся у него в руках. Он пользовался страхом Петрова, словно склоняя его к чему-то безумному, ненормальному, противоестественному. Оставалось лишь надеяться, что отец и впрямь никуда не сводил её в детстве. Может, именно это было причиной того, что она многого не помнила? Память ребёнка очень восприимчива ко всему происходящему и, если ей вдруг сделали больно, она вполне могла оградить себя от травмирующего воспоминания.
– Ожерелье, – резко распахнув глаза навстречу солнечным лучам, пробормотала девушка.
Вернувшись к столу и взяв в руки украшение, которое тут же начало переливаться в ярких лучах солнца, Ада задумчиво вглядывалась в витиеватые узоры. Серафима не любила подобные вещи. Она ведь… Она ведь считала их лишней тратой танов. Или и эти мысли были лишь плодом детского воображения? Девочке казалось, что единственными украшениями, которые её мать никогда не снимала, были лишь обручальное кольцо из белого золота и серьги, подаренные отцом в день рождения самой Ады.
Попытавшись успокоиться, Аделаида, с ненавистью схватив письмо, выбежала из комнаты, совершенно не желая сейчас находиться в кабинете отца. Девушка просто не могла поверить в то, что тот мог решиться на что – то болезненное для своей дочери. Каждый день шепча ей на ухо, как сильна его любовь к ней, неужели он мог пойти к кому – то, чтобы что – то поменять? Поменять её? Что его могло не устраивать в собственном ребёнке?
– Как жаль, пап, что ты сейчас не можешь объяснить мне, во что пытался впутать нас обоих! – громко выкрикнула девушка, сотрясая стены и воздух. – Твоих объяснений мне сейчас очень, очень не хватает!
Спустившись в гостиную и принявшись наматывать в ней круги, Аделаида не переставала крутить в руках письмо, постоянно перечитывая подпись. Антонин Мендак. Нужно будет спросить у тёти Лизы, есть ли в городе телефонный справочник и проверить эту фамилию. Конечно, вероятность того, что мужчина, кем бы он ни был, до сих пор живёт в Авуар де Луе, была очень мала, но в понимании Петровой это был единственный вариант из всех возможных.
Девушка обязательно должна была отыскать его. Что – то в глубине души Ады подсказывало ей, что этот Мендак сможет помочь разобраться в чём-то. Именно это противоречивое ощущение спокойствия убивало Аделаиду и напрочь сбивало с толку. В очередной раз сев на диван, девушка услышала, как на всю комнату заворчал голодный живот, в который за весь день попал лишь небольшой кусок кекса да зелёный чай. Закрыв глаза и расслабив уставшее от напряжения лицо и тело, девушка откинула голову на мягкую спинку дивана и принялась глубоко дышать. В конце концов, что бы она сейчас не узнала, это было шесть лет назад. За это время Антонин Мендак мог умереть, переехать или даже попасть в тюрьму за свои неясные махинации.
Проснувшись от шума проехавшей под окнами скорой, Аделаида недовольно потёрла глаза руками, сонно потягиваясь. В последнее время ей совершенно не удавалось хорошенько выспаться, а сейчас, как назло, она провалилась в очень глубокий сон, из которого всё – таки приходилось выбираться. Свет уже полностью прекратил проникать в окно первого этажа, что могло говорить лишь о том, что на город спустились долгожданные сумерки. Конечно, долгожданными они были для тех, кто имел у себя в домах свет и воду, а Ада же, пытаясь отыскать в полутьме гостиной телефон, с ненавистью проклинала тех, кто создал политику оплаты счетов.
– Чёртов мобильник! – ударившись мизинцем о ножку кресла, девушка запрыгала по комнате на одной ноге, чувствуя себя просто ужасно. Оставив пустую затею с поиском телефона, Аделаида, наткнувшись на сумку в коридоре, вышла из дома, громко хлопнув дверью и закрыв её на ключ. Палец на ноге всё ещё побаливал, а в груди снова начало всплывать чувство неосознанной обиды на Григория. Несмотря на то, что девушка не понимала, что именно хотел сделать отец, она ясно ощущала, что это «нечто» вряд ли принесло бы ей счастье.
Опустившийся на Авуар де Луе вечер подарил столице желанную прохладу. Не имея возможности даже узнать точное время и адрес ближайшего кафе, Аделаида молча пошла в сторону центра, из которого приехала утром. В конце концов, должно же там быть хоть одно место, где могут подать приличный кофе. В воздухе всё ещё чувствовалась дневная сухость, от которой лишь слегка спасал подталкивающий в спину ветер, а уставшие от жары птицы медленно двигались по траве и не думали о том, чтобы потратить силы на лишний взмах крыльями. На одном из домов девушка, наконец, смогла разобрать название улицы. «Победа». Название вполне имело место быть, но после «Вита Нова», что означало «новая жизнь», звучало довольно сухо. Кого здесь победили? В Авуар де Луе никогда не было ни войн, ни даже восстаний. А улица, на которой стоял дом Петровых, была выстроена самой первой. Новая жизнь. По-настоящему новая. Под флагом воссоздания «истории города» Тасканов решил написать историю сам.
Лето вносило в жизнь каждого человека свои планы. Глядя на маленьких ребятишек, бегающих на крыльце дома с водяными пистолетами, Ада невольно вспоминала себя в детстве. Как бы сильно ей не хотелось этого признавать, но то время, как принятое понятие детства, перестало существовать для неё уже в десять лет, после переезда. О прогулках, свободном времени и маленьких шалостях пришлось сразу забыть. Она училась готовить, ходить за продуктами, стирать, гладить и выполнять всю работу по дому, которая до этого её никак не затрагивала. А в детстве же…
После школы Аделаида проводила время на огромных, раскидистых ветвях дуба, скрипевших, когда девочка на них залезала. Серафима всегда переживала из-за того, что Ада может упасть и травмироваться, потому что дерево достигало почти трёх метров в высоту, но девочка старалась в совершенстве овладеть искусством лазанья по ветвям. Все ссадины и порезы, неизменно появлявшиеся на коленях и ладонях, были обязательно спрятаны от мамы до того момента, пока нельзя будет сказать, что это «уже старое». Аделаида делала всё, чтобы у Серафимы не было поводов для волнений, а мама, в свою очередь, делала вид, что не замечает попыток ребёнка что – то спрятать.
Летом же они почти каждые выходные всей семьёй стремились уехать из города. Где – то недалеко от Авуар де Луе была небольшая деревня, рядом с которой текла река. Отец купил там домик в день их с Серафимой помолвки и, с тех пор, полюбил это место всей душой. Впрочем, его семья также испытывала к этому маленькому домику с миниатюрным садом искренние и трепетные чувства. Именно там Аделаида научилась плавать и нырять, на такой вылазке впервые попробовала шашлык. В том маленьком мире, в домике с белоснежными ставнями и окнами, на подоконниках которых всегда стояли цветы, было просто чудесно. Девочка была не уверена, но ей даже казалось, что вместе с ним ездила ещё одна семья, в которой был мальчишка, постоянно старавшийся помочь маленькой Аде. Эти воспоминания ложились как бальзам на душу и девушка, погрузившись в глубины собственной памяти, с улыбкой на лице продолжала идти вперёд, изредка сворачивая то направо, то налево. Она не была уверена в том, что идёт в правильном направлении, и совершенно не представляла, что будет делать, если заблудится, но, знала только одно: она вернулась домой. Да, дома её тоже ждёт множество проблем, но всё это уже совершенно неважно. Тёплый влажный ветер Кусад де Шевалля с его маленькими улочками и родными соседями сменился процветающим и растущим Авуар де Луе, где всё кажется новым и удивительным, а люди, хоть и улыбаются в ответ, всё равно смотрят с опаской. Это был другой мир, совершенно иной. Забытый Петровой и покрывшийся пылью, как и сотни вещей в доме, которые ещё предстояло поднять, помыть и перенести на новое место. Это был мир, в котором однажды ей уже нравилось жить, а, значит, понравится и вновь.
Через пол часа прогулки Аделаиде всё – таки пришлось признать тот факт, что она совершенно не представляет, где оказалась. Дойдя до небольшого парка с действующим фонтаном посередине, девушка присела на ближайшую лавочку и с нервной улыбкой посмотрела по сторонам. Ни единой живой души. Громко рассмеявшись, больше для того, чтобы отогнать от себя навязчивые мысли об убийцах, поджидающих её в темноте, Петрова потёрла лоб рукой, неосознанно хмурясь. Плотная листва деревьев, растущих по кругу, скрывала её от глаз прохожих, а журчание фонтана заглушало остальные негромкие звуки. Город постепенно замирал, погружаясь в ночную дрёму и позволяя себе передохнуть от активной жизни. Редкая птица пронзала своими острыми крыльями чёрный шёлк ночи и исчезала в тени, мечтая скорее попасть в родное гнездо. Фонарь, единственный оставшийся источник света в этом нелюдимом парке, мигал и характерно кряхтел, заявляя о том, что жёлтая лампочка внутри него скоро перегорит.
С опаской выходя из плотного кольца деревьев, Аделаида осмотрелась. Здесь с освещением было во много раз лучше. Посмотрев на номер дома, и про себя отметив, что сейчас она находится на «Девятом километре, 61», девушка пошла вперёд, надеясь, что пришла она именно оттуда. Чувство голода притупляло чувство страха, и поэтому Ада смело шагала по выложенному каменными плитами тротуару, всё ещё надеясь на встречу с каким – нибудь придорожным кафе или круглосуточным магазином. Было на самом деле странно не встретить ни одного в округе, хотя, вполне возможно, она просто пошла не в ту сторону. Постепенно мимо начали проезжать машины, сначала по одной, а затем всё чаще, и вскоре вдалеке начало светиться что – то поистине яркое. Красные, зелёные, жёлтые и синие огни мигали, переливаясь и сливаясь в единую смесь, больше похожую на огненный шар. Толкавшиеся впереди подростки смеялись, показывая пальцем в небо и крича что – то нечленораздельное, в то время как Аделаида стремилась найти хоть одного здравомыслящего сейчас человека, который был бы способен объяснить ей, что же происходит вокруг. В тёмное небо били лучи прожекторов, расцвечивая его своими яркими лампами и превращая в радужный водоворот, где-то совсем рядом шумела музыка и перекрикивали друг друга детские голоса. Уставшие родители, потирая пальцами глаза, покорно шли за своими чадами, которые умело и ловко продвигались во внезапно образовавшейся толпе.
Искать причину всеобщего духоподъёмного настроения не пришлось. Уже через пару минут прямо перед глазами Петровой материализовался огромный плакат, растянувшийся на всю ширину улицы.
«Ярмарка чудес. Цирк, аттракционы и многое другое. Испытайте судьбу, обратившись к лучшим гадалкам страны, или же засуньте голову в пасть голодного тигра!».
– Хороша альтернатива, – рассмеялась Аделаида, проходя вперёд и быстро скручивая волосы в пучок, чтобы никто в толпе не оттянул их. – Либо гадалка, либо тигр.
– Судьбу – то точно испытаешь, – хмыкнул кто – то в ответ, задевая девушку плечом и протискиваясь вперёд между людьми. Петрова лишь покачала головой, пытаясь решить, что же ей делать. В конце концов, она так давно не отдыхала! Сама судьба намекает на то, что сейчас самое время прекратить вгонять себя в рамки и начать просто жить. Иногда можно и забыть о том, что тебя окружают страдания.
Глава 3. Ярмарка чудес.
Огромное количество людей, идущих в одну сторону, слегка смущало девушку, и она совершенно не была уверена в том, что у неё получится попасть хотя бы на один аттракцион из тех, что были представлены на входе в огороженную территорию. С двух сторон от контрольно-пропускного пункта стояли охранники, явно недовольные тем, что им вообще приходится здесь находиться. Весь вид четырёх мужчин говорил о том, что они с куда больше радостью бы провели своё время дома, нежась в мягкой постели среди своей семьи.
Но Аделаиде они были абсолютно не интересны, и она, проходя в самый центр толпы, с удивлением обнаружила, что люди постепенно рассасывались, словно теряясь в узких проходах и ярких шатрах, привлекающих внимание светом и криками нанятых мальчишек с громкоговорителями. От такого количества звуков могла на самом деле разболеться голова, поэтому Петрова не удивилась, заметив около металлической ограды взрослых мужчин и женщин, держащихся за лица. Отвернувшись, девушка прошла вперёд, постепенно оказываясь в самой середине ярмарки. Аду окружали всевозможные аттракционы для всех возрастов: тут были и маленькие музыкальные экспрессы, и чашки, кружащиеся в размеренном темпе, и несущиеся на «сверхзвуковых» скоростях поезда. Казалось, что каждый, от мала до велика, может найти здесь то, что придётся ему по душе.
– Гадание на картах таро! Узнайте своё будущее и прошлое, загляните в око судьбы и поймите, какие деяния Вам нужно совершить, чтобы в жизнь вернулась белая полоса! – громко выкрикивал одетый в красно – синий костюм парнишка лет тринадцати с тёмными бровями и накрашенными губами. Он напоминал Аделаиде шута, и точно не помогал ей поверить в эффективность «гадания». – Узнайте будущее всего за триста танов. При оплате трёх услуг скидка десять процентов!
Петрова усмехнулась. Неожиданнее всего было то, что люди и впрямь заходили к таким гадалкам, оставляя у них деньги и слушая, как те, раскладывая на столике красиво раскрашенные карты, рассказывали посетителям всю их жизнь от и до. Неужели кто – то на самом деле верит в подобные места? Ведьмы и гадалки бывают только в сказках и фильмах, и то они, чаще всего, высмеиваются своими создателями. Жизнь – это спутанный клубок событий, и вряд ли кому-то доступна возможность размотать её и разобраться в этих хитросплетениях. По крайней мере, Аделаида предпочитала верить, что всё именно так, потому что иначе казалось несправедливым то, что одни имеют возможность влиять на свою судьбу, изменяя её, а у других подобного шанса никогда не появится.
По левую сторону от девушки, сверкая огнями, появился первый аттракцион, действительно достойный того, чтобы занять внимание Ады. Похожий больше на огромный молот, подсвеченный по каждому краю тремя слоями мигающей ленты, он выглядел весьма опасно и, судя по непрекращающимся крикам людей, ощущался точно также. Взмывая ввысь, молот, с прикреплёнными к нему посетителями, терялся в высоте, и лишь по мигающим золотым и зелёным фонарикам можно было понять, что он всё ещё не добрался до самой луны.
– Извините, а это безопасно? – посмеиваясь, спросила Аделаида у стоящей за стойкой женщины. Подняв пустые глаза на девушку, она, поджав губы, достала из ушей наушники и, наконец, соизволила заговорить.
– Детский билет, до восемнадцати, пятнадцать танов, взрослый –двадцать пять. Вам какой? – разглядывая Петрову, спросила женщина и принялась листать бумаги. – Через пару минут эти закончат.
– Это безопасно?
– А? Безопасность? Ну, никто не умирал ещё, а что? – посмеиваясь, пробурчала та. – Так брать будете?
– Детский. Мне шестнадцать, – покачав головой, произнесла Аделаида, в очередной раз оглядываясь на крики «счастливых» пассажиров аттракциона. Не верилось, что уже через пару минут она станет одной из них. – Надеюсь, я не стану первой, – скорее самой себе пробормотала Петрова, неуверенно покусывая губу.
Расплатившись и забрав ярко оранжевый билет, на котором было выбито название машины-убийцы, девушка подошла к ограждению, с интересом пытаясь рассмотреть лица людей, спускающихся с останавливающегося молота. Кого – то явно мутило и он, подходя к урне, держался за живот, растирая позеленевшее лицо руками. Подросткам же явно нравилось, и они выбегали так быстро, словно только что не их тела висели в небе вниз головой. Казалось, что не проходило и минуты, прежде чем они уходили на поиски других, не менее опасных аттракционов.
– Впервые у нас на ярмарке, мисс? – прокалывая билет, обратился молодой человек к Аделаиде и провёл её к сидению, крепко пристёгивая ноги и проводя ремень под подмышками.
– Да, впервые, – нервно усмехнулась девушка, не ощущая сильной безопасности от тонких ремешков, крепившихся к пластмассовому сидению. – Слушайте, точно никто не выпадал?
– Не волнуйтесь Вы так, никто не жаловался.
– Конечно, не жаловался. Они же умерли.
