Юдей чувствует себя лучше. Усталость и слабость сводят неловкость на нет, чистота будто проникает сквозь поры и двигается вглубь организма. Женщина закрывает глаза и отдаётся происходящему целиком. Старается даже мысли из головы выкинуть, но они всё лезут и лезут. Она представляет, как эта же медсестра с той же деловитостью обмывает какого-нибудь мужчину.
«Хэша, например».
Щёки розовеют. Впрочем, некому это заметить. В палате слишком тусклые лампы.
Переодевшись в свежую пижаму, Юдей кое-как встаёт, ковыляет к постели, забирается под одеяло. Отовсюду пахнет чистотой, бельё и пижама пропитаны ею насквозь. Свербит в носу, и пациентка чихает.
Её знобит. Спать не хочется, но в глазах появляется муть, стоит только прикрыть веки. Юдей трёт глаза, стараясь от неё избавиться, но не выходит.
Медсестра заставляет её выпить ещё воды, и в этой настойчивости заметен жёсткий отсвет недоброжелательности.
«Это из-за тех слов. И чего я на неё взъелась?» – вновь думает Юдей. Вину легко свалить на мрачную палату и общее недомогание, но настоящий источник вялой агрессий – безальтернативность.
Вся жизнь Юдей до этого момента состояла из череды импульсивных выборов. Сам факт того, что она оказывалась на распутье, успокаивал её после того, как оседала пыль и ничего уже нельзя было изменить. Ведь это по своей воле и ничьей другой она сбежала из дома, подделала документы, работала с контрабандистами.
Кизерима, ранение и больничную палату она не выбирала.
– Простите, – произносит Юдей. – Я не должна была так… говорить ту… Простите.
Медсестра смотрит на пациентку со смесью гнева и сочувствия. Не совсем понятно, как ей удаётся соединять эти чувства в одном взгляде.
– Я…
Стук в дверь гасит слова медсестры. Она опускает глаза, показывает пальцем на столик с уже остывшей едой и идёт к выходу. Юдей не замечает её страха. Только уныло рассматривает сероватое пюре на тарелке и думает о том, что оно, скорее всего, и горячее не отличалось приятным вкусом.
Небольшая возня перед дверью привлекает внимание пациентки. Она переводит взгляд и видит невысокого человечка в светлом костюме того странного оттенка, который тяжело назвать: то ли бледно-жёлтый, то ли какая-то разновидность бежевого, то ли светло-серый. Мужчина лучезарно улыбается медсестре и что-то тихонько ей говорит. Она смотрит на него прямо, не отводя взгляда. Незваный гость ниже медсестры, но кажется, будто он нависает над ней.
«Кто это?»
– …но? – заканчивает человечек, и медсестра, поджав губы, кивает.
– О, гэвэрэт Морав! – восклицает гость, переключаясь на Юдей. – Вы пришли в себя, как славно! Вчера не успел к вам заглянуть, дела-дела, но сегодня перенёс всё и тут же явился к вам. Как мне повезло, вы в сознании!
Он искрится энергией, довольством и оптимизмом. Первому Юдей даже завидует, остальное раздражает.
– Простите…
– О, не надо передо мной извиняться! Позвольте представиться – Мадан Наки, директор специальной лаборатории по исследованию мэвра, или СЛИМа, как изволят выражаться наши сотрудники.
Мадан останавливается у самой кровати, нависает над Юдей и говорит так громко и с таким удовольствием, что женщина испытывает резкое желание накрыться одеялом с головой.
– Мар Наки… – тяжело вздохнув, начинает она, но он взмахом руки прерывает её, идёт к стулу, переносит его к изножью кровати.
«Какой вертлявый», – думает Юдей, наблюдая за манипуляциями директора. В его движениях много суеты, а ещё неестественной цирковой гиперболы, словно он выступает перед невидимыми зрителями.
«Ещё достань платок и утри лоб», – думает Юдей, и тут Мадан действительно достаёт из нагрудного кармана цветастый платок.
– Прежде всего, дорогая Юдей, вы же не против, что я буду звать вас Юдей? Прошу вас, зовите меня Мадан. Вся эта официальщина с «мар» и «гэвэрэт» просто смешна, когда люди делают одно дело, не так ли?
– Мар… Мадан, простите, я всё же…
– О, не волнуйтесь, не волнуйтесь. Вам это вредно, Юдей. Расслабьтесь, откиньтесь на подушки. Смотрю, я прервал ваш ужин?
– Ужин? – тут же встрепенулась женщина. – Который час?!
– Что-то около семи, – задумчиво тянет Мадан, смотря в зеркало за её спиной. – Так я вас отвлёк?
Юдей пару секунд изучает круглое лицо директора. Качает головой.
– Нет. Мне не очень хочется есть.
– Чудесно. Чу-де-сно!
– А… Прос… Мадан, чем обязана вашему вниманию? – спрашивает Юдей. Она пытается настроиться на лад собеседника, но у неё нет ни сил на притворство, ни желания угождать тюремщику. Исподволь зреет семя конфликта: высказать ему всё, что она о нём думает, и заявить, что никакого сотрудничества и «одного дела» не будет, просто потому, что удерживают её здесь насильно, и всё! Чудесным образом Мадан становится персонификацией страхов и недовольства женщины, так что Юдей решает, что она, надавив на него, сможет решить нынешнюю проблему и вернуться в реальный мир.
«Хэш. Надо извиниться, – резко всплывает мысль, – и посмотри на свои руки. Придётся до конца жизни носить перчатки».
Мадан молчит, изучая лицо Юдей. На его губах играет улыбка, но глаза, холодные и будто неживые, входят в тревожный контрапункт. Физиономия директора словно разделена на две независимые части. Юдей выныривает из омута собственных рассуждений, замечает горизонтальную двуликость и вздрагивает.
– Думаю, у вас есть ряд вопросов, – отвечает директор, – а меня интересуют формальности, которые вы не утрясли с Хэшем Оумером. Слушаю вас.
Директор говорит медленно, при этом сохраняя прежние интонации, что звучит угрожающе.
«Что он может?» – думает Юдей и вспоминает, что находится чёрт знает где, в тёмной комнате, окружённая докторами, выходцами из других миров и Элоим знает чем ещё.
– Где сейчас… Хэш Оумер? – спрашивает женщина, отводя взгляд. Легче смотреть в стену, чем видеть два глянцевых чёрных зрачка.
– Насколько мне известно – отдыхает. Охота выдалась непростая…
– Охота?
– Да. Он, кажется, разъяснял.
– Кизр…
– Кизеримы. Да, он охотится на них. Лучший фюрестер за всю историю СЛИМа.
– Фюрестер?
– Охотник, – отвечает Мадан и закидывает ногу на ногу. – Юдей, кажется, Хэш вам объяснял детали только вчера. У вас всё ещё проблемы с памятью?
Взгляд замирает на руках. Тусклые огоньки скользят по поверхности чёрных наростов.
– Нет. Я… К нему можно попасть?
Она решается и поднимает глаза. Смотрит на Мадана в упор и успевает заметить тень сального отблеска в чёрных бусинках.
– А он интригует, да? – спрашивает директор, и Юдей ждёт, что сейчас он ей подмигнёт или как-нибудь по-особенному изогнёт бровь. Происходит и то, и то.
– Я просто хочу извиниться.
– За что?
– За то, что грубо себя вела. И что оскорбила его.
– Как интересно…
Остатки храбрости покидают пациентку, она вновь отводит взгляд и делает вид, что изучает свои кисти.
– Думаю, в ближайшее время возможности появятся, ну а пока… Позвольте, Юдей, я проясню кое-какие детали. Смотрю, вы уже вполне свыклись с этими… штуками, – он показывает пальцем на наросты и притворно вздрагивает, – так что нового приступа не будет. Повторю вам то, что уже говорил Хэш – вы перестали быть человеком. No homo sapiens sapiens, если можно так выразиться. Но не волнуйтесь. Вы стали чем-то большим! Новой ступенью!
Юдей не столько чувствует злость, сколько замечает, как сильно дрожат пальцы. Она сжимает кисть в кулак, и наросты выдаются вперёд, будто когти. Ими так легко полоснуть директора по лицу, стереть улыбочку, проткнуть мерзкие жабьи глазёнки. Кто-то будто открывает плотину, и чёрные воды заполняют её голову. Юдей с трудом отводит поток в сторону. Стоит кулаку разжаться, как наросты возвращаются в прежнее спокойное положение.
Её будто под дых ударили. Она всегда отвергала насилие и старалась держаться от него подальше, принимая его только как крайнее средство защиты, но то, что на несколько секунд обуяло её сейчас, хотело причинять боль просто ради удовольствия. Одна мысль об этом была настолько приятна, что Юдей испугалась.
– Что со мной? – глухо спрашивает она. Мадан будто и не замечает перемены в пациентке.
– Видите ли, когда на вас напал кизерим, вы действовали так решительно, так смело…
– Вы видели?
– Эм… что? Нет! Я делаю такой вывод, потому что вы сидите сейчас передо мной, живая, а ваша единственная крупная рана уже почти зажила, – директор кивает на правую руку, Юдей смотрит на бинты, почему-то лиловые, и чувствует, как сильно под ними печёт. – Но видите ли в чём дело: когда кизерим вас укусил, он впрыснул вам в сосуды немного своей лимфы. Так мы называем жидкость, которая заменяет им кровь. Она оказывает на человеческий организм… некое воздействие.
– Хотите сказать, что кизерим нарочно хотел превратить меня в себе подобное?
– Нет-нет, что вы. Думаю, в его повадках впрыскивание лимфы – всего лишь способ охоты, как яд для змей. Обездвижить, убить – не более того. Но вместо этого ваше тело начало стремительно меняться. Чего таить, зачастую этот процесс оканчивается смертью.
– Почему?
– Мутации, несовместимые с жизнью, – пожимает плечами Мадан так, будто это какой-то пустяк. – Предвосхищая ваше негодование – мы никогда не проводили эксперименты самостоятельно. Все наши… подопытные – несчастные жертвы, как и вы. На первых порах, когда кизеримы только начали вторгаться, системы противодействия не существовало. У нас даже ибтахинов не было! Зато теперь осечки случаются редко.
– Но всё же случаются.
– Увы, – директор заламывает руки так, как будто действительно чувствует свою персональную вину за произошедшее. – Система не идеальна. И как бы мы ни старались, иногда кизеримы преподносят нам такие неприятные сюрпризы. Но Элоим пощадил вас, Юдей. Вы выжили! И теперь вы присоединитесь к нам и встанете на защиту Хагвула!
Юдей поднимает голову. Усталость переваливает через край, и к женщине потихоньку возвращаются эмоции: скептически изогнутая бровь говорит больше, чем слова.
– Юдей…
– Простите, Мадан, но позвольте мне сказать, – перебивает его Юдей, смерив директора гневным взглядом. – Как и Хэш – хотя подозреваю, что это всё же целиком ваше решение – вы подумали, что я с удовольствием соглашусь стать одним из этих ваших охотников на неведомых тварей, вот только вы просчитались. То, что одно из чудовищ чуть не позавтракало мной – ваша вина, и вы в этом только что признались. Значит, помимо лечения, я заслуживаю щедрой компенсации, о которой вы пока не обмолвились и словом. Знаете что, Мадан? Я не собираюсь становиться фюрьестерем, не собираюсь задерживаться в вашем отвратительном госпитале и в вашей лаборатории, о которой я ничего и никогда не слышала. Как только я вновь смогу ходить, так сразу и покину вас, забуду, как страшный сон, и… – она поднимает руку и перебирает пальцами в воздухе, – закажу набор перчаток, чтобы скрыть этот сувенир.
Меньше всего она ждала увидеть восхищение после своей гневной тирады, но на лице директора появляется именно оно.
– Поразительно! Я знал, что не ошибся в вас. Знал!
– О чём…
Видите ли, кизеримы хаотично прибывают в Хагвул и его окрестности каждый месяц.
– Юдей, вы просто замечательная. Великолепная! Поверьте, будь такая возможность, я бы лично доставил вас домой, осыпал компенсациями и пожелал всего наилучшего, но это невозможно, – Мадан разводит руками и виновато поджимает губы. – Видите ли, кизеримы хаотично прибывают в Хагвул и его окрестности каждый месяц. Путём сложных вычислений мы определяем примерную зону их появления и отправляем охотников, которые «загоняют» добычу на месте. Но дело вот в чём: после трансформации вы для кизеримов – словно маяк в океане беспросветной черноты. Мы не знаем, почему так происходит. Наверное они чувствуют в вас частичку родного мира. Даже если вы уйдёте, в конце октября вам опять придётся лицом к лицу столкнуться с существом из другого мира, и тогда можете пострадать не только вы.
«Кашива!»
Юдей пытается разглядеть в глазах Мадана намёк, но он, похоже, позволяет ей самой заполнить пустующую лакуну подтекста. Паяц, но искренний донельзя. Юдей не хочет ему доверять, но что ей остаётся? В одно мгновение она очутилась в мире, о котором ничего не знает, в законах которого не разбирается. Судьба подкидывает проводника, но вот незадача – он не кажется ей надёжным.
– Боюсь, у вас нет выбора.
«Я знаю! – хочет крикнуть Юдей. – Я не дура и прекрасно тебя поняла! Мой выбор: либо стопроцентно погибнуть от лап чудовищ, либо попытаться научиться с ними сражаться. И всё. Никаких альтернатив!»
– Я могла бы уехать.
– О, да! – чуть ли не кричит Мадан. – Вот только куда? Мы навели о вас справки. Восточная Великая империя вас не примет, а недавно они заключили какое-то хитрое соглашение с Западной, так что и туда вам ход закрыт. Остаются Острова, но мы-то с вами понимаем, что вы уже через неделю завоете с тоски, а через две – кончите жизнь самоубийством.
– Вы не…
– Юдей, психологический профиль – не такая сложная штука, особенно если у тебя под рукой несколько первоклассных специалистов, – Мадан вновь меняется, верхняя часть лица подходит расчётливому тирану, а нижняя – цирковому клоуну. – Мой вариант событий, уж простите за каламбур, самый вероятный. Но я предлагаю вам решение, прямо здесь и сейчас. Становитесь охотником. Ведь вы не просто будете рисковать собой, Юдей. Вы же учёный. Как думаете, чем занимается специальная лаборатория по исследованию мэвра? М?! Мы изучаем другой мир, Юдей! Другое пространство! Представляете? Вы только можете себе это представить?!
Она не может. Она вообще уже ничего не может, Юдей хочет только, чтобы Мадан поскорее ушёл. Будь её воля, она бы вообще никогда больше с ним не встречалась.
– Невероятно…
– Вот именно! Невероятно, невозможно, немыслимо. Но прямо здесь, у нас, на последнем этаже – настоящее окно в другой мир. Величайшая из возможностей, которая выпадает на долю учёного. Да, вы – археолог, но что мешает вам стать первым в мире неологом? Юдей, ведь вы понимаете, что рано или поздно…
«Меня покупают?»
– … нам придётся выйти из тени. Скрывать такой феномен от всего Хаолама – кощунство. И мы обязательно это сделаем, но только тогда, когда убедимся, что мэвр не представляет для нашего мира серьёзной опасности.
– К чему вы ведёте?
– Научные работы, монографии, трактаты, сборники эссе. Вы можете стать пионером новой науки, защитником города, свидетелем величайшей тайны Хаолама. Разве это не щедрая компенсация за нашу ошибку?
Юдей не чувствует ничего, кроме усталости. Энергия, хлынувшая в неё пять минут назад, иссякла, и только сейчас она понимает, что резервов больше нет, что она выжата и выпотрошена. Она всё. Слова Мадана полны смыслом, но не затрагивают её душу. Всепоглощающая серость медленно разъедает окружающий мир, и Юдей знает, что у неё совсем немного времени.
– Мадан, чего вы от меня хотите?
– Чтобы вы сказали «да». Поверьте, нам всем будет легче, если мы буд…
– Да.
– Что?
– Да. Я согласна.
– На что?
– На то, что вы предлагаете.
– Но…
– Мадан. Пожалуйста.
Что-то в её голосе заставляет директора замолчать. Юдей смотрит на него, но Мадан понимает, что она вряд ли его видит. Много ли толку с такого согласия? С другой стороны, у него ведь есть свидетели, важные свидетели, и это главное. Даст Элоим, Юдей не будет артачиться и не откажется от своих слов завтра.
– Простите мою бестактность, Юдей. Отдыхайте.
Новоиспечённая охотница откидывается на подушки, закрывает глаза и засыпает даже быстрее, чем Мадан успевает встать со стула. Несколько секунд директор довольно смотрит на Юдей, кивает зеркалу и уходит прочь.
>>>
– Согласие получено, – рапортует воздуху Реза. Он не отрывал взгляда от стекла с начала разговора и что-то чиркал в блокноте. Твердолобость ибтахина неприятно удивляет Хак.
– Ипор, не будь придурком. Девочка только-только пришла в себя, а наш дражайший накинулся на неё, словно петух на курочку. Если это согласие, то можешь прямо сейчас заколачивать меня в гроб и хоронить заживо.
Охотница поворачивается к Резе и неожиданно для себя натыкается на жёсткий, словно кирпичная стена, взгляд. Хак догадывается, что начальник ибтахинов особо не жалует иноземцев, иноверцев и прочих «ино», но настолько открытую холодную ненависть она видела лишь однажды. И то существо едва ли можно было причислить к человеческому роду.
– Что-то не так?
– Директор прислал нас, чтобы мы засвидетельствовали полученное согласие. Согласие прозвучало.
Обстановка в комнате быстро накаляется. Хак не любит, когда с ней обращаются как с дурой и марионеткой, а Реза, судя по всему, решил не просто дёрнуть за все ниточки разом, но ещё и выставить это как исполнение своего долга.
«Цонов сын», – думает Хак и встаёт.
– Если у тебя нет мозгов, это не моя проблема, – говорит охотница и направляется к выходу, но Реза не торопится уходить с дороги. Хак смотрит на него долгим взглядом кота, столкнувшегося с обнаглевшей мышью.
– Вопросы?
– Кажется, ты забываешь своё…
– Ипор, цепной пёс тут ты, но даже собаки понимают, когда хозяева их обманывают. Хочешь верить в «полученное согласие»? Верь. Но меня заставлять не надо.
Ибтахин молча разворачивается, забирает со стола блокнот. Хак замечает движение задолго до того, как Реза начинает шевелиться.
«Грёбаный дилетант».
Ручка замирает в миллиметре от зрачка ибтахина. Сам он дышит сквозь зубы из-за того, что его кисть выгнута под неестественным углом. Если прислушаться, можно заметить лёгкое похрустывание.
– Сколько ещё раз мне нужно отделать тебя, чтобы ты наконец-то понял? Можешь вылизывать ему задницу сколько хочешь. Согласия не было. И если девочка захочет уйти, я её держать не буду.
Хак отпускает ибтахина, тот падает на колено, цедит что-то неразборчивое и растирает кисть. Охотница замирает у двери.
– После укуса кизерима выбора у неё всё равно не осталось. А у тебя он был всегда, Ипор. И почему ты стал такой сволочью?
Оба наблюдателя покидают комнату. Реза закрывает дверь, и из-за бренчания замка Юдей на секунду просыпается, обводит осоловелым взглядом палату, переворачивается на другой бок и вновь засыпает.
ГЛАВА 7
Три дня Юдей проводит в смутном ощущении, что её обманули. И крупно. Ей уже приходилось бывать жертвой мошенников, и тогда чувство было похожим.
«Почему я согласилась?» – вновь и вновь спрашивает себя Юдей, но стоит ей наткнуться на ответ, женщина тут же бежит от него, не желая признавать часть своей натуры. В конце концов, кто она такая? Всего лишь человек.
«Уже нет, – грустно думает Юдей. – Хотела быть не такой, как все? Получай».
Основное занятие пациентки – наблюдение за тем, как медсёстры меняют повязку на её руке дважды в день. Бинты присыхают намертво, несмотря на густой слой лиловой мази, которая неимоверно жжёт и заставляет Юдей поскуливать от боли. Когда медсестра выходит из палаты, Морав сворачивается клубком, свешивает руку с кровати и старается не тревожить её. Несколько раз Юдей думает о том, чтобы отрезать руку. Или отрубить. Ей снятся сны: в первый раз конечность отсекают топором, во второй – большим кухонным ножом. Просыпаясь, она ненароком трясёт или шевелит перевязанной рукой, и та вспыхивает новым приступом боли.
На третий день Юдей даже привыкает и перестаёт обращать внимание на жжение. Куда сильнее её донимает одиночество. Хэш Оумер так и не появляется, доктора на ежедневном осмотре что-то бормочут под нос, а если и говорят с ней, то отделываются общими фразами. Заходит Мадан Наки, но его женщина не выносит. Он кажется Юдей ненадёжным, в чём-то даже опасным: много слов, много мелких движений. Она устаёт от директора в первые пять минут, а он остаётся ещё на полчаса, чтобы «не дать гостье заскучать».
«Я пленница, а не гостья», – думает Юдей, но продолжает улыбаться и делать вид, что слушает Мадана. В бесконечном словесном потоке она часто слышит незнакомые термины и слова, явно относящиеся к СЛИМу, но не просит их пояснить, потому что до последнего отказывается верить, что её «да», сказанное под давлением и в состоянии крайнего изнеможения, окончательное.
«Я ещё смогу отказаться», – думает она и представляет, как вернётся домой, бросит пальто на крючок, сядет на кухне. Кашива, как обычно, будет помешивать что-нибудь ароматное в кастрюльке и попросит её рассказать о том, как прошёл день. За тихой беседой и ужином Хагвул незаметно и мягко укроет ночь, и, засыпая, Юдей подумает: «А не так всё и плохо».
«Вот только теперь мне придётся объяснять, где я пропадала целый месяц».
Четвёртый день обещал стать точно таким же, как и три предыдущих. Проснувшись, Юдей садится в кровати и упирается взглядом в дверь. Скоро придёт медсестра: принесёт завтрак и в очередной раз сменит повязку. Ночью Юдей снился какой-то сон, но она его не запомнила. Лишь обрывки: она и Хэш стоят над обрывом, а внизу бушует чёрный океан.
«Только ты сможешь его поймать», – говорит Хэш. Гигант одет во всё чёрное и сливается с обступившим их мраком, но его выдают глаза. Две ярко-жёлтых идеально круглых монеты. Они светятся и разгоняют тьму, но Юдей точно знает, что дальше ей придётся пойти одной.
«Ну и чертовщина».
Хочется лезть на стену от скуки.
Она слышит скрип задолго до того, как входит медсестра. Обострившийся слух – проблема для Юдей, она и до этого спала чутко, а теперь замечает каждый шорох. На адаптацию ушло два дня. Она подозревает, что трансформация затронула не только слух и кожу, но никто не торопится ей ничего объяснять, потому она изучает своё новое тело по мере необходимости.
– Доброго утра, – говорит медсестра. Юдей выдавливает улыбку и машет в ответ. Взгляд скользит по столику: тарелка с пресной молочной кашей, ложка, кувшин с водой, стакан, металлический поднос с ножницами. Банки с лиловой мазью нет. Пациентка хмурится, а медсестра, продолжая улыбаться, снимает поднос с тележки и кладёт его на кровать.
– Давайте сюда руку.
– Что вы…
– Давайте, не бойтесь.
Повязку снимают. Кожа выделяется светлым пятном, но сестра заверяет, что вскоре цвет придёт в норму. Юдей ожидала увидеть чудовищный рубец, но на руке вообще не осталось следов нападения кизерима.
– Я…
– Поначалу сбивает с толку, но дайте себе время привыкнуть. Кстати, вас сегодня выписывают. Ждём директора.
Юдей резко поднимает голову и смотрит на медсестру. Сплошное радушие, ни тени издёвки.
«Выписка?»
Возможность покинуть клетку, конечно, маячила на горизонте, но подсознательно женщина не верила, что сможет выбраться на волю. И свобода, так просто скользящая ей в руки, ошеломила Юдей.
«Не на волю…» – поправляет она себя, но надежда с радостью уже зашипела пузырьками под кожей. Доктор появляется где-то через час вместе с Маданом Наки, и Юдей тут же понимает, что мечты о Хагвуле, знакомой кухне и Кашиве останутся мечтами.
– Что ж, похоже, вы готовы покинуть сей приют! – говорит директор, широко улыбаясь. – Ваша комната готова. Сегодня вы ещё отдохнёте, познакомитесь со СЛИМом, а завтра начнём обучение. Ну что, скажем госпиталю «пока-пока»?
Он обводит руками комнату и усмехается будто бы беззлобной шутке, но Юдей ощущает знакомый укол раздражения, а сразу за ним – страх перед этим милым человечком.
«Чудовище», – настаивает внутренний голос.
>>>
Прогулка до комнаты становится и посвящением. Юдей запоминает немногое. В основном тусклый свет и целых два контрольно-пропускных пункта. Все, кого они встречают по дороге – солдаты в чёрной форме с диковинными ружьями наперевес. Строгие взгляды и казённая усталость, приобретённая будто одновременно со вступлением в должность, заставляют ёжиться и ждать подвоха. Юдей постоянно отводит глаза.
«Беженец на птичьих правах», – думает она, пока Мадан показывает документы. Директор не теряет жизнерадостности, старается втянуть проверяющего в какой-то бессмысленный разговор. Безрезультатно.
– Реза Ипор, их начальник, – говорит Мадан, стоит им пройти сквозь вторую толстую дверь и выйти на широкую лестницу, – строго относится к протоколу и требует того же от всех своих сотрудников. Они хорошие ребята, так что бояться не стоит. Просто работа… понимаете, они пытаются обеспечить секретность, а с каждым годом…
Юдей кивает так, будто понимает. Они поднимаются наверх на два этажа. Физическая нагрузка действует на женщину ободряюще: ноги заполняются бурлящей энергией. Неожиданный эффект. В пору спрашивать у директора, есть ли в СЛИМе спортивный зал. Но тут он распахивает очередные двойные двери.
«Кампус», как его назвал Мадан, не охраняется, хотя, прежде чем попасть в основной коридор, они пересекают предбанник, где вполне может уместиться контрольный пункт.
– У нас тут что-то вроде гостиницы, – поясняет директор, галантно придерживая дверь. Юдей проходит внутрь.
Коридор кампуса в действительности обставлен как отель средней руки. Она может поклясться, что останавливалась точно в таких же пристанищах по пути на археологические площадки Великой Восточной империи. Тот же толстый однотонный ковёр на полу, деревянные панели, полусферы плафонов, приплюснутые к потолку.
– Почему везде такой тусклый свет? – спрашивает Юдей.
– Заметили? – притворно удивляется Мадан. – Да, кое-какие проблемы налицо, но мы работаем над их решением.
– Университет производит весь далак в Хаоламе. Не можете позволить себе лишний генератор на этаж?
– Поверьте, Юдей, над этим вопросом бьются наши лучшие инженеры. Вопрос решается. Пойдёмте.
Она думает, что её поселят в комнате подальше от входа, но директор останавливается у двери с цифрой пять и достаёт из кармана изящный ключ.
– Прошу!
Комната небольшая, меньше палаты, но не в пример уютнее. Мебель, определяя назначение пространства, наделяет его смыслом, а значит – простором. Юдей нравится намечать будущий быт: небольшой закуток слева от двери подойдёт для переодевания, справа, там, где стол и книжный шкаф – для работы, а у противоположной стены удобная на вид кровать. Простые, но сделанные на совесть предметы. Пол, холодный и твёрдый, без каких-либо швов, намекает на цельный камень.
– Вещи мы подбирали на свой вкус, – говорит Мадан, открывая шкаф. – В будущем у вас будет возможность забрать кое-что из квартиры. Вашу подругу мы уведомили, для неё вы работаете над секретным археологическим проектом и временно вынуждены проживать на территории Университета.
– А что потом?
– Потом, как правило, люди забывают своих друзей. Жизнь идёт своим чередом, закручивает в стремительный круговорот: повышение, предложение от любимого, свадьба, обустройство дома, дети… Как славно, что вам не доведётся познать этот хаос.
Юдей пристально вглядывается в лицо директора, но в его глазах ни капли иронии.
Шкаф заполнен наполовину. В основном блузы и штаны, навроде тех, что подошли бы фехтовальщикам или любителям лесной охоты, да пара свитеров. Юдей уже забыла, каково это – носить что-нибудь, кроме больничной сорочки. Сбоку притаился длинный плащ, тяжёлый даже на вид, с широким поясом и глубоким капюшоном. Из обуви – две пары ботинок на толстой подошве и домашние тапочки.
– Бельё в тумбочке, – поясняет Мадан. – Дверь напротив кровати – ванная. Горячую воду дают с шести до восьми по утрам и с восьми до десяти по вечерам, но сегодня я попросил сделать для вас исключение. Там должно быть всё необходимое. Вам хватит двадцати минут на сборы?
– Вполне.
Директор кивает и занимает кресло в «гардеробном» углу. Женщина в недоумении смотрит на него, но он замирает, словно истукан, и не замечает взгляда свежеиспечённой хозяйки комнаты. Юдей кашляет.
– Да, простите? – спрашивает Мадан, отрывая взгляд от набалдашника трости.
– Не могли бы вы выйти?
Несколько секунд директор безо всякого выражения изучает её лицо, потом хлопает себя по лбу, виновато улыбается и выскальзывает за дверь. Оставшись одна, женщина медленно опускается на кровать и осматривает комнату.
«Похоже на Академию», – думает она, и сердце сжимается, но не от воспоминаний, а от горечи. Теперь Академия гэвэрэт Тохар для девушек кажется чем-то таким далёким, что до него вовек не добраться даже с помощью воспоминаний. А ведь она стоит на одной улице с Университетом.
«Я здесь, – думает Юдей, сбрасывая халат, выданный в госпитале, – и никуда мне отсюда не деться».
Она решает, что обязательно поговорит с Маданом после душа. Выйдет в коридор и скажет ему, что произошла трагическая ошибка, что она не может быть никаким охотником на чудовищ, что её место за кафедрой, там, в другом мире.
«А как же новый рубеж?» – неожиданно подаёт голос тщеславие.
– Как-нибудь переживу, – говорит Юдей и ёжится, замечая, как глухо звучит голос.
«А чудовища?»
Она и думать об этом забыла. Теперь кизеримы будут охотиться на неё, если верить Мадану, всегда. Твари вроде того паука, а может быть и того хуже, устремятся именно к ней из-за какой-то там дряни в её крови. Этот аргумент крыть нечем. Разве что жалеть себя?
Горячая вода и мыло справляются с частью невзгод. Больничные запахи уходят вместе с пеной, их сменяют ароматы незнакомых Юдей цветов: свежих и остро-мятных. Слегка побаливает ребро слева, и после беглого осмотра женщина обнаруживает тени синяков. Напоминают отпечатки вытертых пятен на деревянном столе. Причёсываясь, Юдей нащупывает шрам от «поцелуя» кизерима. Волосы легко его скрывают, но теперь причёску так просто не поменять.
Время она не засекает, но ей кажется, что нет ничего плохого в том, чтобы заставить директора немного подождать. Выйдя из ванной, Юдей не торопясь перебирает одежду, выбирает тёмно-серую блузу и чёрные штаны, одевается и смотрит в зеркало.
Блуза отчасти скрывает худобу. Но вот лицо превратилось в маску, туго обтянутую кожей: резко выделяются острые скулы, нос, подбородок.
Внешний вид не столько поражает, сколько выпячивает произошедшие в ней и с ней перемены. Из зазеркалья на Юдей смотрит другая женщина, чужачка, обманом прильнувшая к зеркалу с той стороны.
«Я тебя не боюсь», – думает женщина и усмехается. Улыбка походит на оскал. В животе урчит. До этой секунды Юдей не понимала, насколько голодна.
– Я хочу есть, – громко, чтобы услышали с той стороны, говорит она, направляясь к двери. Конверт подворачивается под ногу, она наступает на него и оставляет отпечаток подошвы на кремовой бумаге.
«Юдей» – размашистая подпись. Внутри тёмно-синяя книжица со скрещенными треугольниками на обложке и записка.
«Юдей, буду ждать вас в кафетерии. Он этажом ниже. Обязательно возьмите документы. Ваш Мадан».
Тот же почерк, что и на конверте. Будто бы писал ребёнок-эстет. Юдей раскрывает книжицу.
«Удостоверение», – читает она. Теперь всё официально? Разве она не собирается переговорить с Маданом и заново обсудить вопрос своего будущего? Всегда можно рискнуть и уехать на Острова. Мало ли, что он говорит. Психологический портрет… Какого чёрта? У неё есть право решать, и она точно не хочет охотиться на чудовищ, это не её работа. Разве к этому она шла? Этого хотела?
«Фюрестер первого класса», – значится в графе должность. О том, что среди охотников есть какие-то классы, она не знала. Никто ей об этом не рассказал. Пока что.
«И не скажет, – думает Юдей, опуская книжицу в карман штанов и открывая дверь. – Сейчас со всем разберёмся».
