Элеонора Акопова "Пандемия любви"

– Похоже, вы уронили трубку, – раздался спокойный голос Селивёрстова, а моё сердце припустило таким бешеным галопом, что пришлось сделать несколько глубоких вдохов.

– Простите, я совсем не ждала вас… то есть, хочу сказать… я думала, это не вы…

– Об этом я без труда догадался. К своему глубокому сожалению, – проговорил он довольно мрачным голосом. – Смею ли я предположить, что эта фривольная тирада предназначалась моему другу Поланскому? Жаль, что он её не услышал.

Я лихорадочно подыскивала, что бы такого сказать, но, как назло, на ум совершенно не шло ничего подходящего.

– Я позвонил, просто чтобы пожелать вам спокойной ночи, – не дождавшись ответа, сказал Селивёрстов.

Ни о какой спокойной ночи не могло быть и речи, но сообщать ему это я не собиралась, а, взяв себя наконец в руки, ответила:

– Спасибо. И благодарю за приятный вечер.

– Рад был доставить вам удовольствие, – бархатно отозвался он. – Ещё раз до свидания… Мара…

– До свидания, Георгий, – повторила я и опустила на рычаг вспотевшую трубку.

Не успела выхватить из пачки сигарету, как телефон зазвонил снова.

– Да, – произнесла я совершенно обессиленно.

– Я обзвонился. Ты что неправильно положила трубку? – услышала я низкий голос Лёвика.

– Неправильно, Лёвик. Совершенно неправильно. Мне вообще не стоило класть её.

– Не понял, – удивился он.

– И ладно, – махнула я рукой. – Всё это не имеет никакого значения. Скажи лучше, что ты делаешь в выходные?

– Собирался на дачу, – ответил он, слегка подумав. – Хотел поработать. Бумаг накопилось пропасть. А что?

«Не знаю, будет ли наглостью то, что собираюсь сейчас сказать? – с тоской подумала я, вертя незажжённую сигарету. – И так замучила его своими проблемами…»

– Почему ты молчишь? – не дождавшись ответа, напомнил о себе Лёвик.

– Понимаешь, у меня есть к тебе просьба, – смущённо сказала я.

– Слушаю тебя, детка.

«Просто надо сказать и всё. В конце концов, он столько раз приглашал, а я всегда отказывалась. У меня вечно находилось на это сотни причин. Почему бы сейчас не предложить самой?»

– Возьми нас собой, а, Лёвик? – проговорила я тихо и как-то сразу успокоилась.

Казалось, он остолбенел. По ту сторону провода звякнула чашка, потом скрипнул стул, очевидно, он поднялся с места.

– Кого нас, Мара? Что у тебя с голосом? – спросил он наконец.

– Меня и Эльзу, – вздохнула я, думая о том, что худшее всё равно уже позади и назад хода нет, поэтому добавила: – Мы не будем тебе мешать работать, обещаю.

Лёвик снова ненадолго задумался.

– Что происходит, детка? Пять минут назад ты была весела как зяблик.

Вряд ли это можно назвать весельем, с тоской подумалось мне.

– Я и сейчас весела. Чрезвычайно весела, Лёвик. Так как насчёт дачи? Можешь даже захватить свою Синди Кроуфорд. Так и быть, согласна постоять со свечкой, – принялась я нести несусветную чушь, понимая, что вовсе не следует говорить этого.

– Малыш, – сказал Лёвик так серьёзно, что у меня сжалось сердце, – если ты соглашаешься ехать со мной на дачу, я не отвёл бы Синди Кроуфорд и роли посудомойки.

Меня вдруг охватил жгучий стыд от того, как бессовестно я играю чувствами этого умного, успешного, красивого мужика, имеющего несчастье питать ко мне необъяснимую слабость.

– Послушай, Лёвик, я не могу понять, что со мной происходит, – вдруг прорвало меня. – Чертовщина какая-то! Я же мучаю тебя, и это просто нечестно. Кто мне дал право так вести себя?..

Он снова замолчал, а я подумала, что всё-таки кое-что определённо изменилось в нём за последние годы, и он уже вовсе не тот мальчик, которым я в детстве вертела как хотела. Он действительно стал глубже, серьёзнее и, похоже, грустнее, чем раньше. Просто я за своими вечными проблемами не замечала этого.

– Я дал. Я дал тебе это право, детка, и не собираюсь отбирать его, – сказал он наконец. – И никогда, слышишь, никогда не терзай себя этим. Ты меня поняла?

– Поняла, – обречённо кивнула я.

– Вот и отлично, – сказал он неожиданно жёстко. – А теперь вкратце изложи мне, пожалуйста, проблему.

Какую проблему я могу изложить ему? Что снова питаю дурацкие чувства к другому мужчине, а его самого пытаюсь при этом использовать в качестве зонтика? Ужасно нечестно по отношению к нему, он этого не заслуживает. Но, так или иначе, я уже всё сказала, поэтому следует идти до конца.

– Понимаешь, – вдруг бухнула я без подготовки, – я не знаю, что мне делать. И мне некому больше позвонить. Просто забери меня отсюда, ради бога! Мне надо уехать из города.

– У-у-у… вот это уже что-то новенькое, – потрясённо сказал Лёвик. – С этим мы пока ещё не сталкивались, верно, малыш?

– Верно. Не сталкивались, – послушно повторила я, понимая, что добавить мне пока больше нечего.

– Ладно, разберёмся, – буркнул он словно самому себе, потом, подумав, добавил: – Слушай, а хочешь, уедем прямо сейчас?

– Ночью? – переспросила я изумлённо.

Он беспечно хмыкнул.

– А что? Какая разница? В принципе, я готов заехать за тобой через полчаса. Успеешь собраться?

– Бедному собраться – подпоясаться! – засмеялась я и почувствовала такое облегчение, что мне вдруг захотелось прыгать по комнате.

Минут через сорок Лёвик, в адидасовском спортивном костюме, я, в джинсах и свитере, и Эльза, в красном кожаном ошейнике, забросив на заднее сиденье лёгкую дорожную сумку, усаживались в новенький, чёрный, сверкающий «лексус».

Когда мы выруливали от подъезда, я боковым зрением заметила, что со стоянки, моргнув фарами, медленно отъехала тёмно-синяя «ауди». Впрочем, может быть, мне это только показалось.

* * *

Поленья в камине так уютно потрескивали, в воздухе витал едва уловимый запах дыма, длинные тёмные тени, ломаясь в углах, ложились на стены, а я сидела в просторном, обитом зелёным бархатом, старинном кресле, и мои ноги, в белых шерстяных носках, утопали в мягком, пушистом ковре. Эльза лежала рядом, неотрывно глядя на огонь, и в её тёмных зрачках плясали жёлтые язычки пламени.

Лёвик поставил поднос на низкий, квадратный, с тёмными резными ножками столик и, усевшись напротив, спросил:

– Выпьешь что-нибудь?

– Пожалуй, – кивнула я.

– Сухое вино?

Я снова кивнула.

– Красное?

– Пусть будет красное, Лёвик.

– Что-то ты сегодня поразительно покладиста, – попытался пошутить он, разливая вино по бокалам. Один из них протянул мне, сам взял второй и снова устроился в кресле напротив.

– Это очень хорошее вино, – сказал он. – Коллекционное. Бордо урожая 1973 года. Кстати, ты есть не хочешь?

– Нет!! – вскрикнула я так, словно он предложил мне яду.

Он удивлённо шевельнул бровью, однако, ничего не сказал, а продолжал сидеть, покачивая ногой и разглядывая в бокале тёмную рубиновую жидкость. Наконец поднял голову.

– Ну ладно, выкладывай, что там у нас стряслось. От кого мы здесь прячемся, любовь моя?

Я снова ощутила противную слабость в коленках и неловко заёрзала в кресле.

«Господи, как не хочется сейчас ни о чём говорить! Вот так сидеть бы, просто смотреть на огонь и ни о чём не думать. Словно всего этого никогда и не было… И вообще, зачем ему говорить про какого-то мужчину? Этого ещё не хватало. Мне не только не следует никому болтать об этом, но лучше всего и самой поскорее выкинуть из головы, забыть и не думать, как будто ничего этого и не было в моей жизни».

Но напротив сидел Лёвик. Лёвик, которого я ни с того ни с сего посреди ночи вытащила из дома и который по этой самой причине имеет полное право задавать мне любые вопросы.

Я обречённо вздохнула, пытаясь придумать, с чего бы начать.

– Это, в общем-то, дурацкая история, дорогой. Она и выеденного яйца не стоит. Нет никаких причин для беспокойства. Наверное, просто вымоталась и… – я тщательно обдумывала каждое слово, стараясь не сболтнуть лишнего. – Знаешь, – обрадовалась я, кажется, нащупав наконец дельную мысль, – мне почему-то вдруг так захотелось на природу…

Лёвик снова поднял бровь. Потом с недоумением покачал головой.

– А если всё-таки придумать что-нибудь более правдоподобное, малыш? Видишь ли, твоя горячая любовь к природе мне хорошо известна с самого детства. Лягушки, комары и всё такое прочее…

Он знал меня лучше, чем я сама. Какой смысл перед ним притворяться?

– Прости меня, Лёвик, я просто свинья. Конечно, всё это чушь собачья. Но мне так хорошо сейчас, так спокойно. А завтра соберусь с духом, и тогда мы всё обсудим, – вздохнула я, понимая, что вряд ли он сейчас станет спорить.

Завтра я не смогу объяснить ему этого точно так же, как и сегодня. Я и самой себе не могу объяснить.

Он поднялся с кресла, подошёл, присел рядом на ковёр, положил голову мне на колени и прикрыл глаза. Я погладила его волнистые, чёрные как смоль волосы, и на ладони остался тонкий, едва уловимый аромат «Хьюго Босс».

– О-кей, детка. Завтра так завтра. Как скажешь. – Он открыл глаза, и я увидела, какие они удивительно синие, с длинными, густыми ресницами. – Я очень рад, что ты поехала со мной, – добавил он, не сводя с меня задумчивого взгляда, – и мне не важна причина, по которой это случилось. Просто сегодня ты рядом, и этого вполне достаточно.

Я снова прикоснулась к его волосам.

– Спасибо, что не настаиваешь. Мне правда сегодня фигово, пожалуй, давно такого не было, ты ведь, наверное, и сам видишь.

– Вижу, – кивнул он и плотнее прижался к моим коленям. – Захочешь, сама расскажешь. Ты же знаешь, что я всегда готов помочь тебе.

– Знаю.

– Ну и ладно. Тогда просто отдыхай и ни о чём не думай, утро вечера мудренее.

Набрав в грудь побольше воздуха, я сказала:

– Я уволилась с работы.

Лёвик моментально сел на ковре, скрестив ноги.

– Это означает, что ты согласна на моё предложение?

– Да, – не колеблясь, ответила я.

* * *

Все выходные меня мучила совесть, потому что работать я ему, конечно же, не дала. Собственно, он и сам не захотел этого делать, с удовольствием жаря мне мясо на углях и гуляя со мной и Эльзой по огромному тенистому саду старой профессорской дачи, принадлежащей ещё его деду. Я частенько бывала здесь в детстве, ещё при жизни наших родителей, и теперь с радостью бродила по знакомым уголкам старого сада, ощущая себя почти совершенно счастливой.

Больше он меня ни о чём не расспрашивал, просто иногда поглядывал выжидающе, думая, что я этого не замечаю.

В воскресенье, когда мы, после сытного ужина, сидели на скамейке под старой раскидистой липой, он обнял меня за плечи и тихо спросил:

– Тебе хорошо здесь?

– Очень, – кивнула я. – Это такое чудесное место, и столько всего вспоминается, милого и бесконечно далёкого, словно и не с нами происходившего.

– Да, я тоже подумал об этом, – сказал он, помолчав, – всё так, словно и не было этих лет, детка. Ощущение, что мне снова восемнадцать. Ну до чего же было хорошо! Тогда, представь, меня занимала только одна проблема – как затащить тебя в загс?

Я вздохнула и тихонько потёрлась носом о его плечо, туго обтянутое чёрным кашемировым свитером. Он так хорошо пах, этот свитер, и был таким мягким и тонким, а плечо, наоборот, твёрдым и рельефным. Я прижалась к нему щекой и сразу почувствовала, как каменно застыли мышцы. Он слегка вздрогнул от этой внезапной ласки, но тут же снова замер, продолжая сидеть очень прямо, только вздохнул прерывисто.

– Ты ведь был уже почти взрослым, Лёвик, – сказала я тихо, – школу заканчивал, а я-то – совсем девчонкой, ещё ветер свистел под юбкой, с ребятами носилась, я тогда больше с Владиком Коноваловым[1 - история Алины Коноваловой рассказывается в романе «Не такой уж опасный поворот»] дружила, мы же одногодки, вечно какие-то проказы чинили, родители только успевали нас из разных историй вытаскивать, помнишь?

– Конечно, помню, – улыбнулся он, – чудесное было время. Влад, кстати, теперь врачом стал, отличный парень, жаль, что в последнее время так редко видимся, как-то всё в разное время на дачу попадаем.

– Мы тоже с ним давно не встречались, – с сожалением кивнула я. – Вероятно, я слишком поздно повзрослела, до конца, наверное, только со смертью родителей; вот поэтому мы теперь и бываем здесь редко, ведь при их жизни совсем по-другому дышалось, легко и беззаботно, ни о чём плохом как-то не думалось. Скорее всего, потому я так долго в детстве и задержалась.

Он покивал, соглашаясь, и какое-то время сидел молча, потом задумчиво повёл подбородком.

– Да, ты была тогда слишком юной, Мара, и мне следовало это учитывать. Только я всё равно видел в тебе отнюдь не ребёнка, а взрослую девушку, и это было совсем не детское чувство, а очень серьёзное и отчаянное, и пылал я таким огнём, что до сих пор удивляюсь, как не сжёг тут всё к чёртовой матери, только бы одни головешки вокруг и остались.

– Я тогда в этом ничего не соображала, Лёвик, – сказала я виновато, – моя женская сущность ещё спала глубоким сном, а когда проснулась, довольно быстро выяснилось, что разбудил её совсем не тот объект, который следовало. Только тогда было уже поздно что-то менять, и я снова заснула, чтобы как можно меньше вникать в происходящее, ибо реальность все эти годы упорно отказывалась баловать меня приятными сюрпризами.