– Любопытно. Вы помните, что делали в тот день?
– Помню прекрасно. Я снова отправилась в галерею в Сохо, чтобы отыскать Джефа, попытаться разобраться, что же на самом деле происходит. Но когда толкнула дверь и вошла внутрь, поняла, что его нет. Такому могучему молодому человеку негде было спрятаться. Я испытала разочарование. Мне очень хотелось увидеть его, хотя было ясно, что шансов у меня немного. Зачем кому-то ходить на одну и ту же выставку два дня подряд? Пройдясь по экспозиции еще раз, я заметила, что почти на всех работах висели ярлыки «продано». Работник галереи наклеивал такой же красный ярлык на одну из работ. Он сопел, старательно располагая стикер ровно посередине рамы. Когда я подошла ближе, он вопросительно взглянул на меня. Но мне было немного страшно заговорить с ним. Тогда он важно поправил клетчатый жилет и спросил:
– Чем могу помочь, мэм?
– Я просто смотрю. Вы многое продали, ― сказала я, указывая на картины с красными ярлыками.
– Да, этот Джеф Горинг чрезвычайно моден в этом году. Он, конечно, бесспорный талант. Но, я думаю, это его, кхм, «образ» больше притягивает покупателей. Точней, покупательниц. ― Мужчина хрипло рассмеялся, и его клетчатый живот заходил ходуном.
– Джеф… Джеф Горинг… Выставка Джефа Горинга… ― бормотала я, и мысль о том, что вчерашний молодой человек и художник – это одно лицо, пришла мне в голову. – Послушайте, а как выглядит Джеф Горинг?
Работник галереи посмотрел на меня так, будто я с небес свалилась, взял со стола утреннюю газету и показал мне фотографию из отдела светской хроники. На ней красовался вчерашний рыжебородый мужчина, крепко обнимая миниатюрную брюнетку и широко улыбаясь.
– Прошу вас, расскажите все, что знаете о нем, – взмолилась я.
Он секунду раздумывал, потом подмигнул мне и спросил:
– Что, тоже попали в сети мистера Горинга? – Я не поняла, о чем он, но закивала в знак согласия. ― Джеф Горинг – один из самых привлекательных холостяков Великобритании. Богат, наследник большого состояния, талантлив, член братства художников «Барра». Знаете, как раньше были прерафаэлиты. Он их большой поклонник, поэтому на одной из витрин вы можете увидеть репродукции Милле, Ханта и Россетти. Таким образом художник хотел показать связь времен, возрождение техники исполнения и поклонение женщине ― как главному столпу бытия. – Работник говорил, словно зачитывал аннотацию к каталогу картин Джефа Горинга. – В этом зале вы можете оценить пейзажи с острова Барра, где живет художник… – И, понизив голос, добавил: – Когда не прожигает жизнь в Лондоне. ― Он хитро посмотрел на меня, оценивая, насколько эта информация впечатлила меня.
– Барра, Барра, – зашептала я. И спросила уже громче: ― А что он там делает? Я имею в виду, где он работает?
Он неприятно засмеялся, и его лицо без подбородка приобрело красный оттенок.
– Да зачем же ему работать? Ему же принадлежит половина этого острова. Я бы тоже не работал на его месте, – мечтательно проговорил служащий. Потом спохватился, снова стал серьезным и продолжил: ― А в том зале есть портреты. Взгляните. Продаются все, кроме тех нескольких картин, на которых изображена блондинка. По-моему, с ней у Горинга было что-то серьезное, раз он не хочет продавать эти полотна, – доверительно сообщил мужчина.
Я прошла в следующий зал и нашла картину, на которой светловолосая девушка брела по берегу моря. Волны ласково лизали ее босые ноги, ветер разметал волосы, а над головой кружили чайки. Небо было фиолетово-темным, но его многообещающе пронизывали желтые лучи солнца.
Служащий, который, оказывается, шел за мной, удивленно произнес:
– Вот это да! Так ведь это вы, мэм. На картине, я имею в виду. Ведь это же вы нарисованы.
Мне стало не по себе от его слов. Как такое возможно? Я присмотрелась к картине – действительно, девушка на берегу была очень похожа на меня, и все же что-то неуловимое отличало ее от меня.
– А как называется эта работа? – спросила я у служащего.
– «Неподражаемая А.», ― прочитал он название на табличке рядом.
– Неподражаемая А., ― повторила я за ним следом. ― Она тоже на Барра написана?
– Определенно, ― подтвердил служащий и хотел еще что-то добавить, но в галерею стали заходить люди, и он был вынужден покинуть меня.
Погруженная в свои мысли, я побрела по улицам Лондона, неведомо откуда безошибочно зная, куда мне нужно свернуть, а когда женщина спросила дорогу до Оксфорд-стрит, я без всяких колебаний ей помогла. В этот момент пришло осознание, что я сошла с ума, потому что ориентируюсь в Лондоне, незнакомом мне городе, лучше, чем в любом другом. Больше объяснений нет и быть не может. Если прибавить к этому Джефа, художника из братства «Барра», девушку с картины – точную мою копию, ключ в кадке… – Она грустно посмотрела на меня, ее щеки покрылись румянцем, а глаза заблестели от слез. – У меня шизофрения, наверное. Или раздвоение личности?
– Ну-ну, не стоит так волноваться. Мы во всем разберемся. Это конец вашего путешествия? – Я старалась излучать уверенность.
– Почти. Осталось еще совсем немного, о чем стоит рассказать. После такого откровения я совсем растерялась, плелась по улице, запнулась за булыжник и упала, разбив колени. Было больно по-настоящему, и текла кровь. Я увидела через дорогу паб, зашла туда, чтобы вымыть испачканные руки. На одном из столиков лежала забытая кем-то утренняя газета. Я полистала ее, не знаю зачем. Наверное, хотела найти объяснение всему происходящему, но в этот раз нить Александры мне не помогла.
– Что такое «нить Александры»? – удивилась я.
– Эта такая игра. Мы очень любили играть в нее в детстве. Вообще она называется «Нить Ариадны». Суть заключается в следующем: нужно взять длинную бечевку, завязать на ней много узелков и загадывать на каждый узелок загадку, чтобы играющий отгадал, о каком предмете на самом деле идет речь. Победитель – тот, кто использует наименьшее количество узелков. Мне всегда неплохо удавалось угадывать, и родители прозвали эту игру «Нить Александры». А про историю Ариадны, которая дала клубок ниток своему возлюбленному, чтобы он нашел путь из лабиринта, вы наверняка знаете?
– Интересное сравнение. ― Я строчила в блокнот все, что говорила девушка. Здесь будет о чем поломать голову, и обязательно нужно проконсультироваться с профессором.
– Я же говорила, что практика моя только начиналась, и у меня не было достаточного опыта, чтобы однозначно поставить правильный диагноз. ― Клеопатра Петровна мерно покачивалась в своем кресле. Дигби смилостивился и заснул на руках старой женщины. Ее корявые пальцы любовно гладили кота и почесывали его за ушами, отчего Дигби негромко мурлыкал.
Марина тоже писала в блокноте. Она утомилась и хотела скорей покинуть этот затхлый, утопающий в кошачьей шерсти дом.
– И какой диагноз вы ей поставили? Шизофрению? – нетерпеливо спросила Марина.
– Такой серьезный диагноз нельзя поставить только на основании рассказа пациента. ― Клеопатра Петровна подняла вверх указательный палец. ― Пусть рассказ даже фантазийный или галлюцинаторного типа, и его можно диагностировать как продуктивную симптоматику, но нужно проверить негативную симптоматику и когнитивные нарушения.
– Что проверить? – переспросила Марина.
– Как человек ведет себя – апатичен ли он, не нарушены ли у него мышление, восприятие, внимание, – объясняла женщина, ― нужно выяснить про наследственные расстройства, депрессии, перепады настроения…
– Понятно, понятно. ― Марине не хотелось углубляться в эти дебри. ― И что дальше?
– Подобный вопрос я задала и Александре. Она продолжила свой рассказ:
– Так вот, я сидела в пабе и просматривала заметки в газете, когда к столику подошла девушка с огненно-рыжими волосами, подстриженными по последней моде. Для этого времени суток на ее лице было слишком много косметики, а платье – явно на пару размеров меньше, чем следовало бы.
– Алекс, ― прошипела она. – Вот так встреча! Джеф сказал, что видел тебя вчера в галерее, а я не поверила. А ты и впрямь снова здесь.
– Вы обознались, наверное. Я не понимаю, о чем вы.
– Ну конечно, не понимаешь. Быть бедной овечкой не твое, Алекс. Смотрится нелепо и комично. – Она возвышалась надо мной, уперев руки в пышные бока. Я больше ничего не говорила ей. Она была настолько уверена в собственной правоте, что убеждать ее не имело никакого смысла. Возможно, она наговорила бы мне еще гадостей, если бы ее не окликнул официант. Тогда я машинально схватила газету и быстро покинула паб. Наступил вечер, я снова пришла в пансион, поднялась в комнату. Начался приступ мигрени, глаза стали слипаться, и я, почувствовав неодолимую усталость, упала в кровать и заснула.
– Что вы увидели, когда открыли глаза?
Александра пожала плечами:
– Свою комнату. Я проснулась у себя дома. Наверное, стоило бы обрадоваться этому, но воспоминания о Лондоне были такими реальными… Я открыла «Желтые страницы» и нашла вас.
Клеопатра Петровна посмотрела на Марину:
– Вот с такой любопытной историей пришла ко мне Александра. Мне очень захотелось помочь ей.
– Мне кажется, она относится к такому типу женщин, которые совсем не приспособлены к жизни, – пренебрежительно заметила журналистка, поглядывая на фото Александры, ― подобные женщины побуждают окружающих испытывать острое желание оградить их от трудностей, опекать их. Они не способны сделать ничего самостоятельно…
– Возможно, так и есть, ― заметила Клеопатра Петровна. ― Однако разве мы не говорим о женском начале, как о чем-то хрупком, хрустальном? В Александре все это было. Загадочная девушка Луна.
– Точно, далекая и холодная, как луна, ― тихо пробормотала Марина, так, чтобы не услышала собеседница.
– Когда приходят такие пациенты, первое, что необходимо сделать, – это исключить «патологического лгуна». Это такой тип людей, которым не хватает внимания, они придумывают разнообразные истории и посещают бесконечное количество докторов. Я попросила кратко рассказать Александру ее историю, но в обратном порядке. Она ни разу не запнулась, потом я задала ей несколько уточняющих вопросов, предполагающих ответ «да или нет» по тем записям, что делала. Лгуны не любят прямых ответов и начинают пространно объяснять или подробно рассказывать. Все ответы девушки подтвердили то, что ее рассказ не был ложью. А что это было на самом деле, предстояло выяснить.
– Александра, что за препараты вы принимали в последнее время?
– Совершенно ничего, ― она пожала плечами, ― даже витамины не пью.
Я сделала пометку.
– Что-то новое появилось в вашей жизни? Цветы? Продукты питания? – Опять отрицательный ответ.
– Ваши «английские путешествия» происходят исключительно ночью?
– Получается, что начинаются они ночью и продолжаются сутки, а второй раз даже двое суток.
– Про первый раз я поняла, что вы потеряли дату. Во второй случилось то же самое?
Она кивнула, потом подняла полы юбки, и я увидела разбитые колени.
– Я говорила, что упала и запнулась, – сегодня утром обнаружилось, что они и вправду разбиты, как и вчера в моем сне. – Я дотронулась до ранки, чтобы осмотреть ее. Она действительно была свежая. Кожа у Александры была алебастрово-белая и прохладная. – А еще вот что. – Она открыла сумочку и достала газету TheTimes от 18 июня.
– Вчерашняя, ― медленно произнесла я.
– Да, это та газета, что я прихватила из паба, ― вторя мне, произнесла Александра и добавила: ― Откуда она у меня, если все это просто сон?
Я думала, что версия с коленками очень простая – лунатизм. Но появление газеты обескуражило меня. «Если газета утренняя, то, учитывая разницу во времени, ее запросто могли доставить самолетом», ― размышляла я и поняла, что из психоаналитика начала превращаться в инспектора.
Клеопатра Петровна опять качнулась в кресле, и оно жалобно заскрипело.
– В самом деле, откуда взялась газета? – недоумевая, спросила Марина.
– А как вы думаете? – Женщина хитро посмотрела на девушку.
– Я думаю, что друзья привезли ей эту газету, а она совершила преступление и таким образом решила получить алиби.
– Вам бы детективы писать, – засмеялась женщина, и Марина надула губы.
– Но, действительно, ваши слова не лишены логики, – сказала Клеопатра. А потом торжественно добавила: ― Вот это и был первый узелок с загадкой, который мне предстояло разгадать.
Глава 3
Марина подавила в себе желание бросить что-нибудь тяжелое в сидящую напротив нее женщину. Она не любила становиться объектом насмешек, пусть даже невинных и забавных.
– А вы занервничали. Не выносите никакой критики в свой адрес, ― заметила Клеопатра Петровна.
– С чего вы взяли? – Девушка вскинула подбородок.
– Ручка резко заплясала в ваших пальцах. – Марина перевела взгляд на руку, которая крутила ручку, и прекратила движение. – А еще на ваших щеках выступил едва заметный румянец. Но это сложно контролируемый процесс…
Девушка растерянно дотронулась до щеки.
– Не буду отпираться, если все написано на моем лице, ― пробурчала она. – Давайте вернемся к вашему рассказу. Как вы решили поступить дальше?
– Я в первую очередь назначила ей две вещи: успокоительные таблетки и визит ко мне на следующий день.
– И вы просто так отпустили ее?
– Конечно. Мне нужно было привязать ее к стулу? Душевнобольных, которым нужна незамедлительная помощь, видно сразу. У Александры наблюдались все признаки нервного расстройства, и таблетки, которые я выписала, должны были помочь ей снять напряжение. ― Марина недовольно фыркнула, а Клеопатра Петровна, сделав вид, что ничего не заметила, продолжала: ― В тот день у меня было еще несколько пациентов, и я на время перестала думать об этой удивительной девушке. Но вечером, после работы, мои мысли вернулись к ней. Я даже не смогла сосредоточиться на докладе.
– Почему? Ее случай чрезвычайно заинтересовал вас?
– Ее история, безусловно, взбудоражила меня. Но тут другое – она потрясла меня… как женщина.
– О! – только и сказала Марина.
– Да. Она была невероятной. Хотелось без остановки смотреть на нее, как на идеальное произведение искусства. Я помню, с каким изяществом она двигалась. – Клеопатра Петровна взмахнула своей большой ладонью, но это вышло мужеподобно и резко.
– Это все чудесно, ― торопливо сказала Марина, стараясь вернуть рассказ женщины к сути. ― И что? На следующий день она пришла к вам?
– Пришла. Выглядела она немного лучше. Нервозность, которая еще вчера сквозила во всех ее движениях, заметно убавилась. Она сказала, что спала всю ночь.
Так начались наши встречи. Александра приходила ко мне каждый день после учебы. С первого сеанса мы приступили к исследованиям. Я задавала вопросы, проверяла признаки когнитивных нарушений – память, речь, восприятие, управляющие функции, такие как планирование и организация деятельности. По окончании последующих сеансов я убеждалась, что каждый из возможных признаков соответствует норме. Постепенно мы перешли от тестовой диагностики к психоанализу и кушетке. Я просила Александру рассказывать о своих снах, о воспоминаниях детства, о родителях. Она закрывала глаза и говорила обо всем, что в этот момент приходило ей в голову. А я сидела в кресле напротив и, признаюсь, рассматривала ее, словно шедевр. Воистину она была неотразима.
– Что она говорила? – Марина немного удивленно смотрела на странную женщину, она не ожидала от нее подобного восхищения кем-либо, кроме как собственной персоной.
– У нее было счастливое американское детство. Единственное, что отличало ее от сверстников, это то, что она говорила по-русски и читала русских классиков. Мама учила ее играть на пианино, и они проводили много времени вместе, положив руки на черно-белые клавиши. Ее сны были мечтательными и романтичными, никакой агрессии, никаких кошмаров. Я не могла найти зацепку, чтобы вытащить на поверхность детские травмы. Однако еще оставалось проверить несколько важных теорий: лунатизм, мигренозные галлюцинации, а также внешние факторы, которые могли вызывать видения. Незадолго до этого я читала большую статью об эксперименте советских ученых. Они помещали абсолютно здоровых людей в комнату, где сначала была абсолютная тишина, а через некоторое время начинал работать вентилятор. Так вот, в этом шуме работающего вентилятора люди слышали голоса, некоторые ― диалоги на разных языках, а у некоторых даже были странные видения. В статье говорилось, что нечто подобное было с Жанной Д’арк. Первые голоса она слышала в поле, где неподалеку работала мельница. Тринадцатилетняя девочка лежала в траве, не видя саму мельницу, а только слыша шум от работы лопастей. Именно в эти моменты к ней приходили видения и голоса архангела Михаила и святой Екатерины Александрийской предрекали ей возглавить французскую армию.
Может быть, и у Александры рядом был какой-то предмет, который мог оказывать воздействие на ее мозг и вызывать видения галлюцинаторного типа. Поэтому я решила действовать нестандартно, намереваясь отправиться к ней домой, чтобы самой осмотреть квартиру на предмет подозрительных вещей.
На следующее утро я неторопливо шла по залитой солнцем улице. На рассвете все мостовые были облиты водой и теперь в лучах солнца сверкали, как начищенные сапоги. Легкий ветерок развевал флаги на крышах аккуратных, утопающих в зелени домов. Сладкий настойчивый запах гиацинтов разливался по городу. Я шла, улыбаясь сама себе, предвкушая завтрашний семинар, посвященный теме «Самоактуализация человека в американском обществе», которая тогда меня очень интересовала. Я готовила доклад и немного волновалась: было непривычно выступать перед большим количеством людей. Известный английский ученый Лукас Стоун был приглашен на этот семинар, и мне не терпелось послушать его доклад. Я познакомилась с ним не так давно, и он меня поразил своими научными достижениями. Также краем уха я слышала, что он еще и художник. Мне не терпелось спросить у него, как можно так продуктивно работать в столь разных направлениях. Наконец я остановилась перед нужным мне домом, сверила еще раз адрес и позвонила в дверь, выкрашенную синей краской. Через несколько секунд мне открыла дверь Александра, она улыбалась, на ее бледных щеках играл румянец.
– Клеопатра, входите. Мне нужно вытащить печенье из духовки, а то оно сгорит. ― И она побежала в кухню, ее юбка нежно-розового цвета закружилась от движения, обнажая алебастровые лодыжки.
Я вошла, осматривая квартиру. Она была небольшой ― всего с одной спальней, но очень уютной и опрятной. Пока Александра возилась на кухне, было время внимательно осмотреть все растения в доме. Наблюдались случаи, когда от запаха экзотического цветка люди впадали в состояние опьянения. Но никаких странных цветов я не нашла ― только две обычные фиалки. Следующим на очереди оказался осмотр книг. Основную массу составляли книги университетской программы, было несколько штук на русском языке, а восточных книг, какие были сейчас в моде у молодежи, не было вообще. Я задумалась: мне необходимо было просмотреть личные вещи ― блокноты, тетради, дневники. Но как сказать об этом девушке? В этот момент в гостиную вошла Александра, неся на подносе дымящиеся чашки с чаем и ароматное печенье в вазочке.
– Садитесь, пожалуйста. ― Она указала на небольшое коричневое кресло и сама села в такое же. ― Клеопатра, я ждала вас, как самого дорогого гостя. ― И она рассмеялась чистым хрустальным смехом. ― Не знаю почему, но общение с вами вселяет в меня уверенность, что я вполне нормальный человек и скоро совсем забуду о тех страхах, что у меня были.
– Приятно слышать. Мы, конечно, во всем разберемся. Я просмотрела ваши книги, ― она кивнула в знак согласия, ― но этого недостаточно, мне нужно просмотреть ваши личные записи ― блокноты, дневники…
– Конечно, я все понимаю, давайте я покажу бумаги, что у меня есть. ― И, не дожидаясь моего согласия, она легко вскочила и подбежала к письменному столу. ― Вот здесь все, включая ноты и университетские записи.
– Отлично, давайте просмотрим их вместе.
И мы методично начали просматривать тетрадь за тетрадью. Я вчитывалась в мелкие записи, наброски на полях, рассматривала рисунки, сделанные машинально в период задумчивости. Я обратила внимание на то, что почерк везде был одинаков ― округлый, мелкий, аккуратный, без изменений в размере, наклоне, не было небрежности, которая появляется у нас, когда мы торопимся. Такое возможно, если обладатель почерка уравновешенный и весьма уверенный в себе человек. Я взглянула на Александру, она открыто улыбнулась мне.
– Здесь есть кое-что еще.
И она протянула мне толстый старинный блокнот. Его черную обложку украшал герб царской России. Страницы пожелтели от времени и хрустели в моих пальцах. Я пролистала несколько страниц, многие из них были исписаны твердым размашистым почерком, в основном на кириллице и еще на каком-то незнакомом мне языке. Были там и рисунки людей, напоминавших индейцев или эскимосов.
– Это блокнот моего деда. Он достался мне по наследству. Вы знаете, я никогда не видела своего дедушку. Родители практически не говорят о нем. ― Я хмыкнула, увлеченная изучением блокнота. Мне показалось странным, что некоторые страницы были плотнее остальных, в остальном ничего необычного. Александра продолжала: ― Папа остался круглым сиротой в младенчестве, и его взял на попечение дальний родственник. Это и был мой дед, у него была своя дочь ― моя мама. Она была красавицей, и, конечно, дед желал для нее более выгодной партии, чем мой папа. Но они полюбили друг друга и сбежали в Америку. Несмотря на разногласия, мама любила своего отца и перед тем, как сбежать, стащила у него этот блокнот. Она часто видела его с ним и догадывалась, что он ценен для него. А ей так хотелось увезти в далекую страну его частичку. Ночью она прокралась к деду в спальню, взяла ключ, чтобы открыть стол, и забрала блокнот. Этой же ночью они с папой сбежали. Вот такая романтическая история, ― опять рассмеялась она.
– И ваш дедушка не делал никаких попыток найти вашу маму? ― спросила я, немного удивленная.
– Я не знаю, ― пожала плечами девушка. ― Как я говорила, родители не распространяются на эту тему. Несколько месяцев назад мама отдала блокнот мне, сказав, что теперь он мой, а она не в силах его хранить. ― Я вопросительно взглянула на нее. ― Наверное, она очень скучает по отцу и немного жалеет, что сбежала вот так, не попрощавшись. А блокнот служит напоминанием об этом.
Я склонна была согласиться с этой теорией, а потом спросила:
– А чем занимался ваш дед? Здесь рисунки и записи на иностранном языке…
– Я не знаю точно, возможно, исследователем. Однажды я слышала от мамы что-то о Русском географическом обществе.
– Понятно, ― кивнула я и захлопнула блокнот.
Мы еще осмотрели кухню, где я даже заглянула в холодильник, но и здесь ничего подозрительного не обнаружила. Мы условились, что через несколько дней я навещу Александру еще раз, а пока она будет продолжать приходить ко мне по графику, который мы составили для нее ранее.
Спустя несколько дней я ждала Александру у себя в кабинете и читала газету, которую не успела просмотреть утром. Главной новостью было окончание путешествия Алена Бомбара, удивительного человека. Я не могла оторваться от статьи.
«Ален Бомбар – человек, который потерпел кораблекрушение по своей воле.
Ален Бомбар – французский врач и отчаянный человек. Почти два месяца назад в качестве научного опыта, используя разработанные им самим методы выживания для потерпевших кораблекрушение в открытом море, он в одиночку пересек Атлантический океан от Канарских островов до острова Барбадос, преодолев 2375 морских миль (4400 километров) за 65 дней. В пути этот удивительный ученый питался пойманной рыбой и планктоном. На момент окончания эксперимента Бомбар похудел на 25 кг. Ему еще предстоит полное обследование, но сейчас точно можно сказать, что у него серьезное расстройство зрения, ногти на пальцах ног выпали, вся кожа покрылась сыпью и мелкими прыщами.
Его организм обезвожен и предельно истощен, но он достиг берега. Исследователь пересек под парусом Атлантический океан на надувной резиновой лодке, сконструированной по образцу спасательных плавсредств и снабженной лишь стандартным набором для потерпевших кораблекрушение и неприкосновенным запасом продуктов, сохранность которого была официально засвидетельствована по окончании эксперимента.
«Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха» – так заявил он перед началом эксперимента. Ален Бомбар считал, что человек вполне в состоянии перенести одиночное трансокеанское плавание без еды, и доказал это лично».
Потрясенная, я отложила газету. Вот это сила духа! Можно только позавидовать. Я еще раз взглянула на фотографии этого с большой буквы Человека. На первой фотографии он улыбается, машет, полный жизни и энергии. А на другой фотографии его, изможденного, вынимают из лодки врачи скорой помощи. Подумать только, 65 дней без еды и воды в открытом море! Я перечитала статью еще раз и задумалась над словами Алена Бомбара, сказанными им перед экспериментом. Большинство людей в море погибают от страха… Страх… И тут меня осенило: от страха у людей возникают галлюцинации, видения. Каждый шорох превращается в грохот, а если человек уверен, что вот-вот случится самое страшное, то возможны и обморочные состояния, и приступы паники, при которых человек реально бежит от опасности, совершенно ничего не помня об этом позже. Могут быть падения, травмы (к слову о разбитых коленях), о происхождении которых пациент не имеет ни малейшего представления.
И хотя все сны, о которых Александра поведала мне, были теплыми и мирными, а различные тесты и маркеры психического состояния подтверждали, что она была спокойным уравновешенным человеком, состояние, в котором она пришла ко мне в первый раз, доказывает, что есть нечто, напугавшее ее. Нечто, чего она боится, но прячет это чувство настолько глубоко, что сама не знает об этом. Только ее бессознательное Я владело этой тайной.
– Чего же она боялась? Вы выяснили это? Как? Гипноз? ― Марина в нетерпении одновременно сыпала и вопросами, и версиями. Она даже подалась немного вперед, вглядываясь в лицо рассказчицы.
«Наконец-то заинтересовалась», ― подумала старая женщина и удовлетворенно откинулась на спинку кресла. Кресло сильно качнулось, Дигби, испугавшись, вскочил и, вырвавшись из рук Клеопатры Петровны, бесшумно прыгнул на пол.
– Я готова была приложить все усилия, чтобы выяснить это. И даже подумывала о гипнозе, несмотря на то, что Фрейд не работал с гипнозом и не любил его. Но тогда я рассматривала гипноз как единственное средство, чтобы вытащить «это самое нечто» моей пациентки наружу.
– Готовы были? Что за странное выражение? ― Марина начинала терять терпение. Рассказчик, по мнению журналистки, из Клеопатры Петровны был никудышный. Она повествовала ровным голосом, монотонно, без особенных пауз. Постоянно вставляя сложные профессиональные термины, она еще больше запутывала и без того непростую историю. ― Вы выяснили, в чем дело, или нет? ― Девушка торопливо постучала ногой по полу и чуть наклонила голову.
– После того дня, когда я прочитала заметку об Алене Бомбаре, мы с Александрой виделись еще пару раз. Провели стандартный сеанс, я просила девушку вспоминать мельчайшие подробности детства, школу, соседских мальчишек, злую собаку на улице. Все детали, которые она только могла вспомнить. Из-за очередной конференции, в которой я должна была участвовать, мы были вынуждены сделать перерыв и условились встретиться после. В назначенный день я прождала Александру у себя в кабинете, но она так и не появилась. У меня не было возможности сразу же пойти к ней, так как меня ждали другие пациенты. К вечеру я валилась с ног от усталости, день выдался трудным и эмоционально напряженным. Я пообещала себе, что если Александра не объявится и на следующий день, нужно будет обязательно ее навестить. Но на следующий день меня в срочном порядке вызвали в университет консультировать женщину с сильнейшим неврозом. Срочность заключалась в том, что пациентка являлась известной киноактрисой, и нужно было провести диагностику и назначить лечение быстро, соблюдая конфиденциальность. Однако эта дама не считала, что нуждается в помощи, отрицала состояние болезни и не желала ни с кем общаться. Я потратила день впустую.
На другой день, когда Александра снова не пришла на прием в обычное для нее время, я не на шутку забеспокоилась, отменила всех последующих пациентов и отправилась к ее дому. Я шла довольно быстро и не замечала покорившего меня прошлый раз запаха гиацинтов. Не знаю почему, но я волновалась, возможно, по-своему привязалась к девушке и не хотела, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое. Издалека виднелась знакомая синяя дверь. Подойдя ближе, я увидела письма и газеты, торчавшие из почтового ящика. Их было довольно много. Одна газета была утренняя, другая ― двухдневной давности. Я обратила внимание на крыльцо, сегодня оно все было покрыто сухими листьями, упавшими с большого соседнего дерева. Было очевидно, что никто не подметал здесь несколько дней. Я попыталась заглянуть в окна, но ничего не увидела, звонила в дверь несколько раз, звала Александру, но никто не отозвался. Я почти запаниковала, но вспомнила, что пару недель назад девушка обмолвилась о поездке с однокурсниками за город. Мне вспомнилось, как она не хотела ехать и отказывалась, а я, наоборот, настаивала на том, чтобы она согласилась. «Наверное, она все же решилась поехать с друзьями, ― звучало логичное объяснение в моей голове, ― вот и правильно, что послушала моего совета». Я отправилась в обратный путь, вполне удовлетворенная собственными выводами. Теперь можно было идти не спеша, наслаждаясь теплым ветерком и ласковым солнышком.
– Она в самом деле уехала с друзьями? ― недоверчиво спросила Марина, одновременно испытывая облегчение и разочарование.
– С вашего позволения я пока не буду отвечать на этот вопрос. Скажу только, что один из моих пациентов пошел на поправку. Я была счастлива, что помогла ему, ликовала, что смогла подобрать ключик, найти нужные слова и поделиться уверенностью и позитивом. А дальше заработал механизм, который мы зовем «сарафанное радио», ― звонки все чаще стали раздаваться в моем кабинете, а пациентов становилось все больше и больше. В университете работы тоже хватало ― лекции, семинары, конференции… В общем, у меня не было и свободной минутки. И только спустя несколько недель, во время обеда с коллегой в милом французском кафе, я вспомнила об Александре.
– Как твоя сложная пациентка? ― спросил меня Питер.
– Которая? Все непростые… ― улыбнулась я.
– Насчет которой ты консультировалась с профессором, ― пояснил Питер, жуя салат.
– Ах… она… все в порядке… уже лучше… Спасибо, что спросил, ― не глядя на него, ответила я.
Вот так внезапно я осознала, что от Александры не было известий уже несколько недель…
Глава 4
Не открывая глаз, я сладко потянулась, потом повернулась на другой бок и плотнее закуталась в одеяло. В выходной день можно позволить себе немного поваляться в постели, никаких грандиозных планов на сегодняшний день у меня не было. «Позавтракаю, а потом пойду в парк и проведу несколько чудесных часов в компании с Куприным», ― решила я и снова ненадолго задремала. Солнечный лучик осторожно пощекотал мою щеку и перепрыгнул на плечо, нежно намекая мне, что пора просыпаться.
– Все, встаю, встаю, ― сказала я вслух и, откинув одеяло, села на кровати. На мгновение мне показалось, что я все еще сплю… Я моргнула несколько раз, сильно сжала веки, ущипнула себя ― ничего не изменилось, меня окружали стены не моего дома. Постепенно, оглядываясь вокруг, я стала понимать, что комната, в которой я находилась, не исчезнет. Она реальна ровно настолько, насколько реальна я сама. Страх скрутился в клубок где-то в животе и вырвался наружу:
– Нет! Только не это!
Сидя на кровати и вертя головой, как маленький сонный совенок, я всматривалась в стены с желтоватыми обоями, стараясь не прислушиваться к шипящим мыслям в моей голове. Они совершенно точно внушат мне ужас и заставят осознать происходящее. Только губы беззвучно повторяли:
– Пожалуйста, только не это.
Но скользкие и юркие мысли просочились, пробрались в вакуум, где я желала оставаться, и голова наполнилась шепчущими голосами, от которых холодели руки. Если этот приступ никогда не закончится, что тогда? Я так и останусь в мире собственных грез и фантазий? Что со мной будет, если меня поместят в клинику для душевнобольных, а я даже не узнаю об этом, потому что нахожусь будто бы здесь, в Лондоне? Мне стало очень страшно. Я обхватила колени, втянула голову в плечи и старалась не двигаться. Мне казалось, что нужно стать незаметной и потерпеть ― бороться с паникой не получалось. То и дело меня обдавало горячими волнами, от чего сердце стучало все быстрее. Я напряженно вглядывалась в стены комнаты, ожидая еще подвоха, но больше ничего не происходило.
Время шло медленно или быстро, я не знаю. Постепенно мне удалось расслабить мышцы, первый шок проходил. Осторожно касаясь, я дотронулась до подушки, она отозвалась прохладной нежностью шелка. Одеяло было толстое и еще хранило тепло моего тела. Все выглядело вполне реальным, тогда я решилась на большее: аккуратно спустила одну ногу с кровати и нащупала пол. Он был твердым и устойчивым, а еще холодным и шершавым. Я робко встала и неуверенными шагами двинулась в сторону двери, ведущей в ванную комнату.
Сил хватило только на то, чтобы дойти до дверного проема, прислонить голову к косяку и закрыть глаза. Когда человек не может видеть, у него обостряются остальные органы чувств. Я почувствовала легкий цветочный запах, доносящийся из ванной комнаты, а также услышала, как поют птицы, скорее всего, сидя на дереве, растущем под окном. Мне откуда-то было известно, что под окном растет дерево. Резко открыв глаза, я боязливо толкнула дверь в ванную, словно ожидая чего-то, но ничего не произошло, только дверь слегка скрипнула.
Ванная комната была практически безупречна. Красивая, белоснежная, с большим зеркалом в золоченой раме. На небольшом высоком столике стоял букет розовых пионов. Я коснулась пальцами бутона, он был нежным и одновременно плотным, с тонкими лепестками. После моего прикосновения на лепестке остался кривой залом. Настоящий.
Безукоризненной белизной сияла раковина, ее только портили два отдельных крана, неуклюже торчавших с разных концов. «Кто же это придумал», ― пробормотала я и открыла их оба. Струя горячей воды обожгла пальцы, а холодная была настолько ледяной, что через несколько секунд руки онемели. Во мне возникло незнакомое ранее чувство яростной злобы, и, повинуясь минутному порыву, я в сердцах ударила по раковине.
– Черт! Черт! Черт! ― прокричала я и тут же в страхе оглянулась, не услышал ли меня кто-нибудь случайно. Никого, конечно, не было. Однако мне стало одновременно стыдно и легко, я аккуратно закрыла оба крана и постаралась взять себя в руки. ― Если бы меня сейчас видела мама, она была бы в ужасе от моего поведения, ― сказала я сама себе и впервые в жизни порадовалась тому, что ее нет рядом.
Когда, наконец, удалось умыться, мне стало еще немного легче. В зеркале я увидела, как капли воды стекают по лицу. Совсем как по-настоящему. Губы были темного красного цвета, похоже, что я искусала их до крови и даже не заметила. Щеки были цвета спелых яблок, а в глазах отражалось множество искусственных огней, что отбрасывала небольшая хрустальная люстра. Казалось, что по ту сторону зеркала находится точная моя копия, практически идеальная, но все же это была не я.
Я рассматривала себя, как незнакомку, скрупулезно изучая свое лицо под шум струящейся воды, и мне физически становилось легче. «Это случалось уже дважды, все непременно наладится», ― уговаривала я себя, глядя в зеркало. Вода продолжала шуметь, разбиваясь на сотни капель о гладкую поверхность раковины, успокаивая и вселяя надежду. Время шло, а я все еще смотрела на стекающую по стенкам раковины воду, пока не почувствовала, что полностью владею собой. Более того, возникло ощущение странной, неизвестной мне дотоле решимости, желание бороться за свой разум, за свою настоящую жизнь. Я никогда не любила препятствия, сразу сникала и старалась обходить их стороной, можно сказать, плыла по течению, но сейчас что-то изменилось. Нужно было что-то делать, неважно что, лишь бы не размякнуть и по-настоящему не сойти с ума.
Мне вспомнилась галерея, которую я посетила в прошлый раз. Она была единственным маяком, зацепкой к поиску выхода отсюда. «Конечно, галерея. С нее непременно нужно начать поиски. Но чего? ― задумалась я. ― Что мне нужно найти?»
Я вышла из ванной, машинально взяла со стола бумагу и написала следующее:
«Прошлый раз я встречала людей, которые утверждали, что были знакомы со мной (или с кем-то, очень похожим на меня). Нужно найти их и выяснить все, что они знают, возможно, тогда будет ясно, почему я снова оказалась здесь. Если я больна, то непременно должна найти путь к выздоровлению. Если нет ― выясню, как попадаю сюда».
Составленный план был, прямо скажем, никуда не годен. Да и планом эти записи нельзя было назвать, но слова, записанные на листе бумаги, внушали мне больше доверия, чем мысли, что роились и наталкивались друг на друга у меня в голове. Я отложила ручку и бумагу, осматриваясь и принимая комнату в свои союзники.
Комната была просторной, обставленной элегантно, со вкусом. Солнечный свет проникал через большое окно, которое обрамляли тяжелые персиковые шторы. Выглядели они довольно пыльными, и действительно, от моего прикосновения пыль полетела в разные стороны, отчего я громко чихнула. Мебель была старинная, добротная и очень красивая. Посередине комнаты стояла большая кровать с массивной резной спинкой, именно на этой кровати я и проснулась, рядом располагался туалетный столик с множеством выдвижных шкафчиков и полочек. Все видимые поверхности были заняты баночками с кремами, помадами и пудрами. Я осторожно выдвинула один из ящичков с ощущением, что я не имею права этого делать, но любопытство было сильнее меня. На дне ящика лежал кусок черного бархата, в котором было завернуто чудесное жемчужное ожерелье. Я взяла его в руки, оно мягко перетекло из одной ладони в другую. Крупные, аккуратные жемчужины, оттененные бриллиантами, складывались в моих ладонях в замысловатый крестообразный узор. Завораживал солнечный свет, что искрился и вспыхивал, отражаясь в бриллиантовых каплях. Я никогда не думала, что побрякушки, пусть даже и такие красивые, могут вызвать благоговейный щемящий трепет. Захотелось обладать этим сокровищем и носить его, но оно не было моим, поэтому я убрала его на место. В этом же ящике блеснуло еще что-то: я нашла несколько колец, украшенных жемчугом и бриллиантами. Они были столь изящными, что я не удержалась и примерила одно из них, оно оказалось точно мне впору. Это было удивительно, так как у меня довольно тонкие пальцы. Тогда захотелось примерить все кольца, которые были в ящике ― они все идеально подошли. Я отложила кольца и принялась обследовать один за другим содержимое оставшихся ящиков. На глаза попалось еще несколько золотых кулонов и изящные часики. Все украшения выглядели так, будто они были созданы в другом столетии ― роскошные и утонченные, абсолютно в моем вкусе.
Тут же на туалетном столике стояли различной формы баночки и флакончики. Я пробежала пальцами по ним и открыла один наугад ― это были духи. Терпкий запах жасмина окутал меня, наполнил комнату и выплыл наружу сквозь открытое окно. Он был тяжелым и откровенным, как золотое платье кинозвезды, притягивающей жадные взгляды поклонников. Я была слишком застенчива для подобных платьев и духов. Мне всегда было тяжело находиться в центре внимания, выносить пристальные взгляды и прикосновения будто невзначай. Однако запах дурманил и манил, как тропическое растение-хищник. И я поддалась… Позволила нескольким каплям упасть на запястья, провела хрустальной пробкой за мочками ушей и дотронулась до ложбинки между грудей.
Густой вязкий аромат духов, смешанный с запахом моего тела, взывал к древним инстинктам и рождал смутные образы в моей голове. Сплетенные влажные тела… Обнаженные мужчина и женщина на смятой постели… Тонкие пальцы, скользящие по мускулистой спине, разметанные спутанные волосы, приоткрытый рот, следы зубов на его плече…
Я вздрогнула и поспешно открыла глаза, видения исчезли. Посмотрев на флакончик духов со смешанным чувством удивления и страха, я поднесла руку к лицу и вдохнула еще раз, словно хотела проверить, не почудилось ли… И снова ощутила жаркую волну, что поднималась снизу и заставляла напрягаться все клеточки моего тела в ожидании чего-то большего.
Мое тело шарахнулось от туалетного столика, как от проказы. Оставалось только гадать, что еще кроется за стеклянными резными стенками бутылочек и флаконов. Наконец я спиной уперлась в платяной шкаф.
Он был весьма внушительных размеров, до отказа забитый одеждой. Внизу громоздились обувные коробки, а наверху ― шляпные. Здесь были платья, юбки, блузки, несколько пальто и множество вещей в чехлах, которые не хотелось сейчас распаковывать. Я выудила из шкафа белую блузку и оливкового цвета юбку, которая превосходно на меня села, в выгодном свете подчеркнув мои ноги. Ощущение было странное, словно примеряешь на себя чью-то чужую жизнь. В привычном отражении промелькнула незнакомая мне черточка, но она так быстро исчезла, что я решила ― показалось.
За окном разорвал воздух резкий звук клаксона ― жизнь Лондона кипела и неслась на немыслимой скорости. Перед тем как покинуть комнату, я остановилась, собираясь с мыслями и силами. Снова накатила горячая волна паники, ладони вспотели, от страха пересохло во рту. Я беспомощно оглянулась, но не увидела ничего, что бы поддержало меня. Ничего не оставалось делать, кроме как открыть дверь.
Я быстрым шагом вышла в знакомый мне холл, спустилась по лестнице и направилась в столовую, однако внезапно дорогу мне преградила довольно грузная немолодая женщина. Она появилась передо мной внезапно, выскочила, словно черт из табакерки, и закричала:
– Ах, мисс Александра! Это вы! Наконец-то! Сколько времени вас не было! В городе появлялись, но даже не зашли ко мне поболтать…
Женщина говорила без остановки громким высоким голосом, ее водянисто-голубые глазки бегали, цепко ощупывая меня с головы до ног. Каждый раз, когда она взвизгивала на гласных, дергала головой, отчего тряслась ее дряблая шея, а подбородок качался из стороны в сторону, удивительно напоминая зоб толстого индюка. Редкие, зачесанные назад волосы добавляли еще больше сходства с этой птицей. Я растерялась, поскольку не ожидала подобной встречи так скоро. Нужно было что-то говорить, как-то выкручиваться. Врать мне не хотелось, и актриса была из меня никудышная…
– Доброе утро, миссис… ― Я вопросительно посмотрела на нее. Глаза женщины округлились от удивления и возмущения.
– Что с вами, Александра? Вы не помните, как меня зовут? ― Она уперла руки в бока. ― Какое неуважение! Я вообще-то миссис Лофман, хозяйка пансиона и вдова покойного мистера Лофмана, офицера британской армии. ― Она возмущалась визгливо и шумно, но наконец, в тот момент, когда она на секунду остановилась, чтобы набрать воздуха, я быстро вставила:
– Я прошу прощения, я не помню вашего имени, потому что… случилось несчастье… у меня амнезия…
– Что? ― Глаза миссис Лофман превратились в два блюдца. ― Что с вами случилось, деточка? ― И она, подхватив меня под локоть, увлекла за собой к небольшому диванчику, стоявшему в холле первого этажа.
– Видите ли, я попала в аварию… меня… э-э-э… сбила машина. Основной удар пришелся на голову… итог ― сотрясение и частичная потеря памяти. ― Мне было неприятно говорить неправду, я ерзала под взглядом миссис Лофман, и мне казалось, что она немедленно раскусит меня. Но женщина восторженно смотрела на меня, смотрела так, будто выиграла миллион:
– Как это – частичная потеря памяти? ― полушепотом спросила она у меня.
– Ну… я что-то помню, а что-то не помню. Например, я помню, что живу здесь. А как вас зовут, не помню. ― И я развела руками.
– Это невероятно интересно. Я лично никогда ни с чем подобным не сталкивалась. Бедняжка, ― сказала миссис Лофман, но в ее взгляде не было и грамма сочувствия.
– Может быть, вы поможете мне? ― спросила я, и она с готовностью закивала, отчего ее подбородок заколыхался с новой силой, и мне пришлось подавить в себе желание рассмеяться.
– Все, что я смогу… ― скромно произнесла она.
– Расскажите мне, пожалуйста, все, что знаете обо мне, все, что вспомните. Каждая деталь важна для меня. Надеюсь, что информация о том, как я жила раньше, заполнит пробелы в моей памяти. Так сложно жить, когда не помнишь многого о себе, ― добавила я для весомости.
Миссис Лофман понимающе кивнула, выпрямила спину и стала почему-то говорить шепотом, растягивая слова:
– Видите ли, деточка… Хоть я и Мэри Лофман ― хозяйка этого пансиона почти тридцать лет – и обязана знать все о своих постояльцах не любопытства ради, а ради их безопасности и благополучия, о вас я почти ничего не знаю. И хотя у вас оплачена комната за пять лет вперед, появляетесь вы тут нечасто. ― Она остановилась и многозначительно посмотрела на меня. ― А самое неприятное, что убирает комнату приходящая горничная из агентства. Так что у меня не было возможности зайти к вам, пока вас не было. ― Она развела руками и осуждающе посмотрела на меня. ― А мне нужно убедиться, что с комнатой все в порядке, мало ли чего… Остальные комнаты я сама убираю и слежу за ними очень тщательно, знаете ли, ― обидчиво закончила она. «Теперь понятно, почему шторы такие пыльные», ― подумала я. А вслух сказала:
– Понимаю ваше неудобство и приношу свои извинения. ― И, помедлив: ― А почему приходит горничная, вы знаете? Наверняка была причина?
– Такое условие мне поставил агент, снимавший эту квартиру для вас. Он пояснил, что вы особа весьма деликатная и не любите лишних людей в своих апартаментах. ― Она опять затрясла головой и возмущенно добавила: ― Подумать только. Это я-то лишняя?!
Я напряглась как струна, боясь пропустить хоть одно слово, которое может оказаться чрезвычайно важным.
– Интересно. А еще? Не знаю… Например, появлялась ли я с кем-нибудь из знакомых? Где я работала? Училась? Умоляю, все, что вспомните, ― торопливо сказала я, опасаясь, что женщина с удовольствием погрузится в удобную для нее тему.
Миссис Лофман подбоченилась, набрала воздуха и сказала:
– Ах, Александра, я так рада, что эта ваша амнезия, ― она зачем-то понизила голос при этих словах, ― пошла на пользу нашим отношениям. А то раньше вы были такой надменной, сухой. От вас можно было услышать только «здравствуйте» и «до свидания», и сколько я вас ни зазывала поболтать за чашечкой чая, вы никогда не соглашались. Ну да ладно, это все в прошлом. ― Ее голос повеселел, она взяла меня за руку, подмигнула мне и заговорщически произнесла:
– Ну теперь-то все будет по-другому, да, Александра?
– Конечно, миссис Лофман, ― поспешила уверить я женщину, аккуратно вынула ладонь из ее руки и снова спросила:
– Хоть какой-то информацией вы располагаете? Хоть что-нибудь?
– Вы красивая молодая девушка и пользуетесь популярностью у мужчин. Многих мужчин, ― подчеркнула она. ― Вас привозил то один, то другой. Они никогда не заходили в пансион, но одного я случайно увидела и узнала. Не подумайте ничего такого, я была на улице, когда он привез вас…― торопливо добавила она.
– Да кто же это? ― не выдержала я.
– Джеф Горинг, ― торжественно произнесла она.
– Джеф Горинг, ― прошептала я. ― Все дороги ведут к нему.
– Я не знаю, чем вы занимаетесь, ― честно призналась миссис Лофман. ― Знаю одно: деньги у вас водятся. Все эти наряды и украшения, ― она махнула рукой в сторону моей одежды. ― Хотя, если немного поразмыслить, вывод сделать нетрудно, учитывая вашу скрытность, ночной образ жизни, постоянное отсутствие и количество мужчин, сопровождающих вас… ― Ее глаза сузились и смотрели на меня, не отрываясь. Она ясно давала мне понять о предполагаемом роде моей деятельности.
Я смотрела на нее, не в силах вымолвить ни звука. Сложно поверить, что она даже подумать могла подобное, а тем более говорить об этом вслух. Я задыхалась от гнева. Меня воспитали в семье с высокими моральными принципами, где главным в жизни была любовь. А обогащение за счет кого-либо рассматривалось как преступление.
– То, на что вы намекаете, миссис Лофман, ужасно и абсолютно точно не про меня, ― строго сказала я, вставая с дивана. ― Еще раз прошу прощения, но в каком бы мире я ни находилась, для меня всегда есть предел допустимого, и сейчас он превышен, ― отрывисто произнесла я. ― Пойду прогуляюсь. Может, свежий воздух поможет мне вспомнить что-нибудь. ― И не дожидаясь ответа женщины, я покинула пансион.
Мне было не по себе от весьма прозрачных намеков миссис Лофман. Я хоть и понимала, что все… вообще все, в том числе и сама миссис Лофман, может оказаться просто фантазией, но подобное я не хотела допускать нигде и никогда. Подумать только!
Чтобы выпустить пар, я энергично зашагала по улице в сторону Сити, увлеченная идеей найти мистера Горинга и расспросить его. Солнце спряталось за большую серую тучу. В воздухе запахло дождем, серые дома потускнели, а прохожие то и дело посматривали вверх и проверяли зонтики. Я тоже боязливо бросила взгляд на тучу, которая прожорливо заглатывала голубые полоски неба, и припустила еще скорей. Дождь начался нерешительно, пробуя на вкус заасфальтированные тротуары, дома с барельефами и спешащих прохожих, нарастая и усиливаясь, словно этот вкус ему понравился.
Прячась от капель, я юркнула в лавочку, торгующую китайскими товарами. Пока глаза привыкали к тусклому красноватому свету, робко пробивающемуся из плотных светильников, я различила запах сандала и можжевельника, горькой полыни, рододендрона и жасмина. «Опять жасмин», ― подумала я, вспомнив о флакончике духов, который нашла утром. Магазинчик был битком набит разным хламом и безделушками. Осмотревшись, я поняла, что это не китайский магазин.
– Простите, откуда эти товары? Отдаленно напоминающие китайские? ― спросила я у продавца.
– Из далекой Бурятии. Это часть России рядом с Китаем.
– Да, да, я знаю, – улыбнулась я. – Как у вас здесь необычно пахнет. Это травы? – полюбопытствовала я.
– Это санг – благовоние в виде порошка, куда входят только натуральные компоненты. В составе разнообразные виды растений, драгоценные и полудрагоценные металлы и камни, есть даже съедобные ингредиенты – три белых (молоко, сливочное масло и простокваша) и три сладких (мед, сахар и патока) и прочее. Но точный секрет знают только шаманы. Они никому не рассказывают, – развел руками улыбающийся продавец.
– Зачем же нужен этот санг? – удивилась я.
– Некоторым он открывает новый мир и дает возможность прожить свою жизнь так, как только виделось в мечтах.
Я засмеялась, покачав головой.
– Ох уж эти сказки! Ах, вот и дождь закончился. – И я выбежала на влажную лондонскую мостовую.
***
«А теперь направо», ― сказала я сама себе, быстро шагая в сторону галереи и твердо зная, куда идти. Улицы Лондона были мне знакомы, словно я ходила по ним много раз. Узкие, ровные, затянутые в серый камень, они неожиданно окрашивались в ярко-красный цвет телефонных будок. А за поворотом, из ниоткуда, вырастал дом, вычурный, с колоннами и башенками, цветной, он гордо размахивал флагом, на котором однажды встретились Андреевский и Георгиевский кресты. Он утопал в цветах, которые были повсюду ― на карнизах, ступенях, стенах и козырьках над входом. И строгость линий обмякала, поддавалась, дом становился уютным и располагающим к себе.
Это было странно, но я продолжала свой путь, уверенная, что смогу разгадать эту загадку. Вскоре показались витрины уже знакомой мне галереи. Я испытала облегчение, когда увидела ее. Только сейчас я поняла, что боялась не найти ее, вдруг она окажется ненастоящей, еще одной моей фантазией. Я толкнула дверь и вошла в большое светлое пространство, наполненное богемной тишиной, легким запахом краски и заряженным искусством воздухом. На стенах висели картины, но они определенно не были работами Джефа Горинга. В залах было пустынно, я в растерянности оглянулась. Очевидно, экспозиция его картин закончилась.
Из подсобной комнаты выплыла тучная фигура работника. Я сразу узнала его.
– Чем могу помочь, мэм? ― протянул он.
– Подскажите, а выставка мистера Горинга уже закончилась?
– Да, несколько недель назад. Теперь у нас выставляются молодые таланты из Академии художеств. ― И он указал на стены.
