Сделка

– А вы бы вернули?

– Нет, – сказал Келлфер прямо.

Глаза его блеснули, и я почему-то испугалась. И без своего дара я видела: Келлфер был честен. Какой жестокий ответ! Он выбил у меня из-под ног почву, пошатнул только появившуюся надежду. Нет. Если бы я попала к нему в руки, даже он оставил бы меня себе, хотя он-то в меня не влюблен. Дарис, конечно, поступит так же?

– И что мне делать? – спросила я. Терять было нечего.

– Молиться всей тысяче пар-оольских богов, я полагаю, – как-то подчеркнуто отстраненно ответил Келлфер, вставая. Я пошатнулась и привалилась к стене, как куль с сеном.

Мне пришло в голову попросить у него защиты: а вдруг бы не отказал? Но я задавила эту мысль в самом зародыше: не хватало еще демонстрировать, что я готова поссорить отца и сына между собой! У меня не было детей, но я ощущала всю глубину любви, которой окружали меня мама с папой. И еще лучше я помнила безысходное отчаяние, порожденное нарушением этой святой связи – когда мой младший брат поссорился с родителями, решив не довольствоваться судьбой безымянного, и ушел в моря, из которых не вернулся.

Да Келлфер размажет меня как мокрицу, если я заикнусь о таком!

– Вы говорили, он добрый человек, – вместо этого напомнила я дрогнувшим голосом. – Он может не захотеть меня принуждать.

– Может, – тихо заметил Келлфер, наклоняясь над сыном.

12. НАСТОЯЩИЙ ДАРИС

Когда я проснулась, то первым, кого я увидела, был Дарис. Он подоткнул одеяло, которым я была укутана до самого подбородка, и, ничего не говоря, встал с набитого сеном тюфяка, служившего мне кроватью. В лице его не было злости и не было похоти.

– Я долго… – Голос сипел, мне пришлось прочистить горло. – Я долго спала? – И, не дожидаясь, ответа, выпалила: – Ты как?

Дарис пожал плечами. Он стоял ко мне спиной. Свечу он оставил у входа в мой маленький грот, и в ее неверном свете его силуэт был жестким и черным и продолжался длинной тенью.

– Лучше, – сказал он, не оборачиваясь. – Все осознаю и все помню.

Интонации его голоса тоже изменились. Он звучал как очень уставший человек. Я привычно обратила свой взор внутрь него, и встретилась с такой оглушающей болью, что охнула. Дарис ощущал себя преданным, раздавленным, опозоренным, но более всего его пугало, что он успел разрушить то, что уже не сможет починить. Ему было больно и стыдно смотреть на меня, и это было так несправедливо, что на мои глаза навернулись слезы.

– Дарис, пожалуйста, прости, – прошептала я. – Я виновата. Прости.

Он резко обернулся, и я в его мыслях полыхнула ярче свечи. Я спешно ретировалась, почему-то чувствуя, что не имею права смотреть. Это было тем удивительнее, что такое чувство не возникало раньше, когда он раздевал меня глазами и фантазировал о том, как проникает в упругую и горячую глубину моего тела. Тогда я отворачивалась с отвращением и страхом. Сейчас же знать, что он думает обо мне, и видеть себя его глазами было по-настоящему неправильно. Даже закрывшись, я продолжала фоном ощущать его настроение – как непроизвольную дрожь тела, как падение в пропасть без дна.

– Я тебя почти изнасиловал.

Я помотала головой.

– Не вини себя.

– Не один раз. И мне понравилось.

Дарис прислонился спиной к стене, закинул голову, мягко ткнувшись затылком в камень. Глаза его были закрыты. Смягченный страданием жесткий профиль, и немного растрепанные волосы, скованные движения мощного тела – он выглядел человечным, сильным, сломленным, надеющимся, съедавшим себя и несчастным.

– Ты относишься ко мне лучше, чем я заслуживаю, – сказала я первое, что пришло мне в голову. – Ты спас меня. Ты же герцог. А я безымянная из другой земли. Ты мог пройти мимо, а меня оставить на смерть, мог сам убить, и никто бы ни слова не сказал.

– Я не герцог, – глухо сказал Дарис. – Я племянник герцога. Было мальчишеством вводить тебя в заблуждение.

– Это не так уж важно. То, что ты сделал…

– Прекрати читать мои мысли, – вдруг перебил меня Дарис. – Я приказываю тебе прекратить читать мои мысли, чувства, образы, и вообще использовать на мне твой дар, кроме случаев, когда этим ты спасешь мне жизнь.

И стало тихо, даже фон пропал, будто кто-то захлопнул окно, за которым бушевал ураган. Я пораженно открыла рот, но тут же взяла себя в руки и сомкнула губы. Он приказал мне – и, даже не успев осознать! – я подчинилась.

Вот такая связь?! Клятва на крови! Теперь я понимала, почему Келлфер говорил, что хватит с меня клятв!

Свет, во что же я загнала себя, в какое ужасное и абсолютное рабство?!

Дарис пошевелился и открыл глаза:

– Получилось?

– Д-да, – признала я. – Ты знал, что я читаю твои мысли? Все это время?

– Знал, – признался Дарис мрачно. – Мне казалось, тебя заводят мои фантазии о тебе. Сейчас я понимаю, как это мерзко.

– Это не было…

– Да ну? – Он повернулся ко мне. Сейчас он немного был похож на своего отца. – Еще скажи, что тебе это было приятно.

– Ты очень злишься на меня? Ты можешь приказать мне сказать правду, и я не смогу соврать, верно? Я говорю, и я подтвержу так, если ты посчитаешь нужным: я не знала, что могу так повлиять на кого-то, и до последнего не понимала, какой вред причинила тебе.

– Отец мне сказал. Он считает, все происходило постепенно, и даже он не сразу смог понять, что что-то не так.

Значит, Дарис поверил не мне, а Келлферу.

– А где он?

– В большом гроте.

Грот, который мы называли большим, служил нам кухней, и там же располагались постели мужчин. Проход между гротами, низкий и узкий, на расстоянии десяти шагов от входа резко поворачивал, так что даже если в большом гроте были зажжены свечи или что-то происходило, мы не могли этого увидеть. Услышать тоже: песчаник, в котором был выдолблен большой грот, глушил звуки, а эхо гуляло только в полностью обшитых камнем коридорах. Тем страннее было следующее предположение Дариса:

– Наверно, прислушивается.

– Как он может оттуда что-то услышать?

– Шепчущие умеют усиливать слух и зрение, – пожал плечами Дарис. – Может быть, и ты научишься.

Даже не скрывая от себя, насколько мне важен ответ, я спросила:

– Даже если он может, зачем ему слушать?

– Чтобы понять, не пытаюсь ли я убить тебя.

– Ты хочешь убить меня? – сердце ухнуло вниз. Представилось, как Дарис приказывает мне перестать дышать – и я перестаю.

– Нет. Я люблю тебя. То, что ты сделала, не меняет того, как глубоко я узнал тебя за это время. Да, тогда я был под дурманом, но сейчас я так же ясно помню каждый наш разговор, как помнил несколько часов назад. Только раньше все, что ты говорила, я воспринимал как попытку соблазнить меня. Протрезвев, я могу, пожалуй, действительно понять, о чем ты рассказывала и чем делилась со мной. Мне больно за тебя, я жалею тебя. Я даже понял бы, если бы ты прожарила мне мозги сознательно – и все же я ненавижу ситуацию, в которую ты меня поставила, и то, каким ничтожным меня сделала. И все равно я рад, что мы вытащили тебя. Это ты хотела услышать? – говорил Дарис ровно, и лишь на последней фразе голос его дрогнул.

– Прости меня, – снова попросила я, будто это что-нибудь могло изменить. Меня душили слезы.

– Возможно, тебе будет интересно узнать, – продолжил Дарис, – что я принял решение вытащить тебя еще до того, как ты заметила меня. Сразу, как увидел. Не потому, что ты невероятно красива, хотя ты и невероятно красива. – Он грустно усмехнулся. – А потому что ты была своей, попавшей в плен к чужакам, потому что ты сидела в клетке как животное, и вид у тебя был несчастный и потерянный. То, что ты провернула, даже и нужно не было, Илиана. Я бы вернулся и без этого.

Он с силой сжал виски ладонями и снова закрыл глаза.

– Прости, – повторила я. Другие слова не шли на язык. Я понимала, что он ждет чего-то еще, и выдавила из себя: – Твой отец считает тебя очень достойным и добрым человеком.

– Мой отец… – кажется, мои слова позабавили Дариса. – Достойным он меня назвать не мог. И я не так уж и добр. Просто он настольконе добр, и его подход к жизни так отличается от моего, что я кажусь ему добрым. Он, кстати, доброту считает за слабость, а то и за глупость.

Это было неожиданно.

– Что ты имеешь в виду?

Дарис повернулся ко мне, и заслонил свет свечи.

– Что если бы на моем месте оказался он, он одарил бы тебя вниманием не больше, чем собаку на привязи.

– Ты ревнуешь? – удивленно, и потому чересчур прямо спросила я, вспоминая, каким наваждением была эта мысль для Дариса раньше.

– А нужно? – Он поджал губы. – Не думаю, что это имеет смысл, – ответил он сам себе. – Моему отцу никто не нужен. Люди для него – игрушки, служащие его целям.

– Мне так не показалось, – покачала я головой.

Почему-то меня задели слова мужчины, будто они ставили под сомнение что-то очень ценное для меня. Да и разговор сворачивал в странное русло.

– Он пошел со мной только для того, чтобы я, влюбленный идиот, не наворотил дел, – снова печально улыбнулся Дарис. – И чтобы изучить тебя как какого-нибудь почти вымершего вилохвоста. У тебя редкий дар. Когда я сказал ему, что ты умеешь читать мысли, вот тогда он заинтересовался, до этого он и не думал мне помогать.

– Он не считает тебя идиотом, – ответила я.

– Считает, – пожал плечами Дарис. – Я не спросил тебя. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – честно ответила я. – Если не считать вины, которая дерет меня пополам.

И страха. Я не смогла сказать про страх, что Дарис сделает мою жизнь кромешным кошмаром, пользуясь своей властью. Ко мне иногда приводили тронувшихся рассудком бывших рабынь, сумевших сбежать с торговавших с Пар-оолом судов черноторговцев и переплыть Живое море. Благодаря этим сломленным женщинам я узнала, что если мы показываем кому-то сильнее себя, что мы готовы к плохому к себе отношению, то это зачастую толкает их на предложенный путь.

Получается, что своим предположением мы не только даем разрешение, но даже подсказываем, каких условий для себя ждем. Так, например, тема насилия может перестать быть запретной даже у того, кто смущался взять женщину против воли – стоит женщине в плену попросить ее не насиловать, и укравший ее пират понимает, что именно насилие является для нее нормой – нормой, его устраивающей. Никакого поиска, никаких размышлений о правильном или неправильном: жертва уже готова ко всему.

Я не хотела давать ему подсказок. Я не была готова ко всему. Поэтому я сжала зубы и промолчала.

– Потому что ты очень хорошая, – неожиданно нежно ответил Дарис. – Давай бросим это. Знаю, звучит невыполнимо, и все же предлагаю заключить еще одну маленькую сделку: я не грызу себя, ты не грызешь себя.

– Звучит не слишком честно, – отозвалась я. – Ты в ней приобретаешь меньше, чем я, ведь ты и так не виноват.

– А в той сделке, на которую я вынудил тебя, разве не приобрел я больше?

Я понимала, о чем он говорит, но, сама не зная, зачем, изобразила удивление, всем своим видом показывая, что жду пояснений. Дарис неспешно приблизился, сел на край тюфяка и взял меня за руку. Ладони его были большими, теплыми. Сейчас его касание не было ловушкой. Руки я не отобрала, не понимая, какие чувства теперь рождаются во мне в ответ на его прикосновения. Некстати вспомнилось, как эти самые руки ласкали меня недавно, и как сладко и невыносимо это было. Я была благодарна судьбе, что мы находились в темном подземелье, и что свеча чадила, почти не давая света – так он не мог увидеть моих горящих щек.

– Я ведь обманул тебя тогда, Илиана. – Теперь он произносил мое имя, не растягивая гласные. – Эта клятва не была помолвкой, шепчущие не делают подобной глупости, и уж тем более нет в ходу таких традиций. Я читал о клятвах на крови в книгах моей матери, и, возвращаясь в Пар-оол, я уже в деталях обдумал этот план. Я хотел, чтобы у тебя не было шанса мне отказать, и считал, что это пойдет нам на пользу. То, что я пошел на это – вот самое ужасающее последствие твоего влияния на меня.

– Ужасающее, – шепотом повторила я, пытаясь уложить в своем сознании это слово. – Ты можешь ведь просто освободить меня? Есть же способ?

Он поднял мою руку и поцеловал ладонь – совсем не страстно, скорее как-то задумчиво. И снова я не решилась отнимать у него руки. Сейчас, за его рассуждениями, которых я не могла услышать, решалась моя судьба: отпустит или не отпустит.

– Все сложнее, – наконец, произнес Дарис. – Я узнал тебя, Илиана. Я не понимал, что вижу и слышу, все это не слишком интересовало меня, но сейчас иначе. Когда я проснулся, я сначала подумал, что ты внушила мне любовь. Но я продолжаю чувствовать ее. Она живая. Я держу тебя за руку, и мне кажется, что ничего естественнее быть не может. Я хочу согреть тебя. Не только спасти, а залечить раны, которые должна была оставить эта история на твоей душе. Хочу сделать счастливой. Если бы не любовь, да, я бы просто разорвал связь.

– И? – мне было страшно дышать. Сердце колотилось, как будто молот ударял в наковальню.

– И я не могу вернуть тебе клятву, Илиана. Вот что ты сделала со мной. Я не могу.

13. ИЛИАНА

«А вы бы вернули?»

Такой простой, невинный вопрос. Когда Илиана задала его, она надеялась на другое. А Келлфер не размышлял и секунды: ответ был очевиден еще до того, как девушка закончила говорить. Зря она озвучила это, зря заставила Келлфера задуматься, что бы он сделал, будь он, а не сын, связан с Илианой кровью.

Ни за что.

Келлфер устало потер лоб. Это было больше, чем неуместно: любоваться ее светлыми как дождь глазами, видя за ними ее поражающую воображение чистоту. Когда он погрузился в ее воспоминания, взглянул на мир ее глазами, все встало на свои места. Илиана плохо контролировала мыслительный поток, ей не удавалось, или она и не пыталась, удержаться от обдумывания связанных с ее заточением обстоятельств, от размышлений о своей собственной природе под действием артефакта. Илиана. Он бы не поверил, что молодая девушка, прошедшая через подобное, смогла сохранить себя собой – если бы не встретил ее.

Илиана шла по грани, держась на непонятно откуда берущейся твердости. Она придумала себе другое имя и другую личность, присвоив ей все то, с чем следовало бороться – необычная, опасная техника – и ей удалось не пустить грязь в свою душу. Илиана дала своей подчиненной части плакать и молить, понимая, что это не она – и смогла сохранить рассудок.

Если бы девушка просто знала о клятвах больше, она никогда бы не совершила такой ошибки. Привычно понадеявшись на себя, она проиграла по-крупному, отдала всю себя, но и это ее не сломило. Илиана понимала, что означает власть Дариса, и как непреодолима эта власть, и почти отчаивалась. Почти. Одному Свету было ясно, как девушка ухитрялась сохранить надежду и даже в какой-то мере веру в лучшее среди непроглядной темноты абсолютного подчинения, но она с удовольствием просыпалась утром и благодарила Свет, что все еще жива, а стоило забрезжить отчаянию, терпеливо пережидала его пик, не позволяя себе кричать, напоминая себя, что, раз жива, ничего еще не кончено. «У лягушки, которую съела цапля, и то остается два выхода», – говорила ее мать в детстве. Илиана повторяла эту фразу как молитву.

А Келлферу хотелось вырвать ее из лап оправданного отчаяния, чтобы этот выстраданный оптимизм заместило что-то более реальное.

Он не мог припомнить, чтобы кто-то вызывал в нем такие сильные чувства.

Несмотря на свое идеальное происхождение и, стоило признать, незаурядный ум, Дарис не был ее достоин. Он, конечно, разглядел блеск за кучей тряпья, но все же не понял, что сверкает бриллиант – только схватил безликую побрякушку, решив обладать ей. Он не заглядывал в ее душу. Не знал о том, как она боялась оказаться грязной, как упорно хваталась за жизнь, в чудовищной борьбе сохраняя остатки разума. Не знал, как она злилась на себя за то, что не могла противостоять ему в волнах черного кольца, и как не желала смерти, хотя пар-оольцы обязали ее жаждать избавления и ждали, пока она сломается. Дарис не мог оценить ее силу, потому что силой для Дариса были лишь воинская удаль, политическое превосходство и умение шептать боевые заговоры.

Как выросший в обожании и развращающей вседозволенности племянник герцога поймет ее, безымянную, потерявшую дом и родителей и забранную в рабство? Он не смог бы сделать Илиану счастливой: слишком он был слаб на ее фоне, этот разбалованный, охочий до обожания, хоть и щедрый парень. Келлфер опасался, что, со временем все же осознав различия, разглядев алмазный стержень за мягкой оболочкой, Дарис станет вовсю пользоваться властью, чтобы доказать себе и Илиане, что он сильнее, и что это обернется для связанной по рукам и ногам девушки кошмаром. Келлфер хорошо знал людей: уязвленные мужчины были способны на многое.

.

Сын, которого Келлфер теперь даже про себя старался называть именем, данным ему матерью, держал Илиану за руку. Она сидела на обернутой холстиной соломе, прямая и недвижимая, и не выдергивала свою узкую ладонь, потерявшуюся в его хватке. Илиана вся замерла, только ресницы ее вздрагивали. Признание сына, не ставшее неожиданностью для самого Келлфера, обрушилось на нее как плита. Чуткие глаза с измененным заговором зрачком уловили блеск на щеке девушки: покатилась слеза, которую сын не заметил. Илиана не стерла ее, чтобы не привлекать внимания, но протянула вторую руку и робко коснулась костяшек пальцев Дариса. От Келлфера не укрылось, что сама девушка от этого прикосновения вздрогнула, тогда как Дарис неспешно повернул к ней лицо.

– Могу я как-то убедить тебя?

– Я и сам осознаю всю отвратительность этого решения! – Дарис вдруг подвинулся к ней ближе. – Меня не нужно убеждать в том, что я не прав. Но я не откажусь от тебя.

Келлфер приблизился к гроту, стараясь не потревожить пламя свечи. Он и сам не понимал, что сделает, если Илиана сейчас закричит, или если Дарис схватит ее против воли. Но знал: если сейчас, находясь в своем уме, Дарис посмеет приказать ей отдаться ему, то сын проведет без сознания все время до их возвращения в Империю.

Мысль о том, как Илиана оказывается в объятиях Дариса, была удушающей.

Чистая, добрая Илиана. Ждавшая спасения от Келлфера, смущавшаяся своего к Келлферу интереса, пытавшаяся скрыть свою симпатию, казавшуюся ей почти преступной и абсолютно обреченной. Бедная Илиана, уничтожаемая тиранической любовью Дариса, увидела в его отце искру хорошего отношения, поверила в его желание помочь, и мгновенно привязалась к нему, от безысходности, от боли. К единственному, кто может протянуть ей руку помощи – кто не привязался бы?

С каких пор его вообще заботят такие вещи?! Проклятие!

Келлфер решительно переступил свечу, и отбрасываемый ею свет заплясал на стенах. Дарис обернулся.

– Отец, – тускло констатировал он. – Как я и думал, ты нас слушал.

– Я не скрывал этого, – ответил Келлфер, не глядя на сцепленные руки молодой пары. Пришлось сжать зубы до боли, чтобы не отодрать Дариса и Илиану друг от друга. – Дарис, ты спешишь с неверным решением, хотя времени у тебя мало. Тебе стоит подумать.

– Это мое дело.

А все-таки Дарис изменился! Но не к худшему, как посчитал раньше Келлфер – тогда сын уже был не в своем уме. На самом деле он стал жестче, увереннее, рассудительнее. Неужели так на нем сказалась война? Это обрадовало бы Келлфера, если бы не дрожавшая Илиана, с надеждой искавшая глазами взгляд отца своего… хозяина.

– Клятвы на крови опасны. Власть изменит тебя, и ты уничтожишь Илиану. Если любишь ее, отпусти сейчас, пока это не начало действовать.

Келлфер не врал, хотя и не стал говорить, что дело не в магии, а лишь в обыкновенной человеческой природе. Все любят власть по-разному, кто-то легче и быстрее входит во вкус, кому-то, напитанному влиятельностью с детства, обычная власть уже не приносит удовольствия. Но люди – это всего лишь люди, пусть и с разным темпом, со всеми происходит одно и то же: чем больше человек привыкает к власти – тем меньше хочет ее отдавать. Видя, что мир не рушится от принятого им неэтичного решения, человек убеждает себя, что решение не столь уж и плохо, раз мир на месте. А привыкнув к этому, легко принимает следующее и следующее.

Основы основ. Исключений Келлфер не знал: даже святоши вели себя так, только времени им требовалось больше, а шаги в сторону неэтичности были мельче. Собственно, не укладывался в эту картину разве что Даор, но он был не в счет – друга, с его демонической кровью, и человеком-то назвать было нельзя – он изначально рамками этики себя не сковывал.

А вот Дарис считал себя хорошим человеком, и пока за свои принципы держался. Так что сына, пока еще колебавшегося, нужно было поторопить, пока его обостренное чувство справедливости еще не притупилось.

Но почему-то слова давались непросто. Сейчас краем глаза Келлфер следил за Илианой, и его укололо, как она вздрогнула, и как опустила голову. Сказанное пугало не только Дариса, ей и в голову не приходило, что он преувеличивает ради того, чтобы подтолкнуть сына к нужному решению, и просто верила директору Приюта Тайного знания, понимавшему, как работают клятвы на крови. Келлфер дал себе обещание объяснить это Илиане позже.

Будь это не Дарис, Келлфер бы бросил это дело: разорвать подобную связь человек мог только по своему желанию, и никакое принуждение не сработало бы на нем, а влюбленный мужчина не мог захотеть отпустить возлюбленную, кроме как ради ее и своего блага.

Вот же оно, благо, на блюдечке!

– Даже если это и так, я приму это решение позже, – не поддался на провокацию Дарис, но Келлфер отметил, как дрогнул его голос. – Я все изучу, прости, не с твоих слов. И не дам причинить Илиане вреда. И это, повторю, не твое дело. Я благодарен тебе за помощь, но это все. Оставь наши отношения нам.

– Может, я дам какую-нибудь другую клятву, раз эта так опасна для нас обоих? – подала голос девушка.

«Умница! Предложи ему обмен, что угодно!»

– Я подумаю об этом, – медленно проговорил Дарис. – Но пока не вижу в этом смысла. Не бойся сказанного отцом: ты со мной в безопасности.

– Вот только я продолжаю сидеть в клетке! – отчаянно ответила Илиана. – Ты освободил меня потому, что меня заперли как животное, ты сам сказал. Затем ты привязал меня к крюку у воды. Сейчас ты отказываешь мне в свободе воли. Хочешь сказать, ты за животное меня не держишь?

Келлфер усмехнулся: девушка за словом в карман не лезла. Как и тогда, когда он сам указал ей, что у нее нет выбора. Он все-таки встретился с ней глазами, и мир сузился до этих пылающих страданием и страхом озер. Илиана искала поддержки и защиты и не понимала, что если бы Келлфер встал сейчас на ее сторону, Дарис однозначно бы отказался даже раздумывать. Ее беспомощность играла ей на руку.

Промолчать было по-настоящему тяжело. «Я поговорю с ней позже и все объясню, – снова сказал себе Келлфер с нарастающим чувством тревоги. – И мы вместе придумаем, как заставить Дариса ее отпустить. У нас должно получиться. Даже с таким упрямцем, как мой сын».

Да, Дарис был его сыном. Если бы не это, можно было бы не танцевать вокруг, просчитывая его реакции на давление, а просто убить его – и Илиана была бы свободна. Она бросилась бы к Келлферу и благодарила его в этой забавной манере жителей Пурпурных земель: пригибаясь к земле, с вытянутыми руками, со слезами на глазах. Он поднял бы ее и обнял. Осушил бы слезы.

Эти фантазии нужно было прекращать немедленно! Сейчас же!

И тут Келлфера как ледяным дождем окатило. Дикая мысль пришла ему в голову: а если Илиана, как-то пробившись сквозь защитный артефакт Даора, проделала с ним то же, что с его сыном?! Она же в отчаянии, и снова могла не заметить. Что если и он, как раньше Дарис, постепенно, сам того не замечая, становится идиотом, мечтающим сползти к ее ногам?! Что, если еще несколько дней – и тоже будет пожирать ее глазами, забыв логику и самого себя?!

Разве он когда-нибудь хотел кого-то защитить так, чтобы размышлять, пусть и гипотетически, об убийстве сына?!

Это стоило проверить немедленно.

Наверно, что-то отразилось на его лице, и Илиана отшатнулась, быстро заморгала и отвернулась. Дарис, сощурившись, наблюдал за ней.

– Нет, – наконец, сказал он. – Не сейчас. Не бойся, я не буду приказывать тебе.

– Поклянись, – неожиданно ответила Илиана. – Тогда поверю.

И снова Дарис не поддался:

– Придется поверить так. Со временем ты увидишь, что я не вру.

– Дарис, я понимаю, что ты занят вашими отношениями, но они никуда не убегут, а нам нужно в город, – вмешался Келлфер, унимая пожар в груди. – Как можно скорее.

– Зачем? – повернулся к нему сын.

– Я расскажу тебе по дороге. Илиана, ты же хорошо себя чувствуешь?

Девушка с энтузиазмом закивала. Кажется, в ее глазах загорелась надежда. Может быть, она даже решила, что Келлфер хочет переубедить сына, оставшись с ним один на один. Келлфер прогнал мысль о том, как она расстроится, когда поймет, что он и не собирался говорить с Дарисом о клятве, и сосредоточился на идее проверки своей теории.

«Пока я еще могу размышлять, – сказал он себе. – Все остальное подождет».

– Я пока приготовлю турнепс и сварю шоколадный напиток, – просияла обрадованная девушка. – Постираю. За меня не беспокойтесь!

– Ты предлагаешь оставить Илиану одну? – настороженно спросил Дарис.

– Я не могу оставить тебя с ней, – отрезал Келлфер. – Сначала я должен удостовериться, что все сработало.

– Сработало.

– Вот и дай мне убедиться в этом. Не волнуйся: эти два грота не найти за иллюзией, даже если кто-нибудь каким-то чудом пройдет по нашим тоннелям. Она в полной безопасности, если не будет выходить.

– Я буду в порядке! – бодро подтвердила Илиана.

Дарис неохотно встал.

14. «СДАЮСЬ»

Я впервые за месяц осталась одна. Ни рабов, ни пар-оольцев, ни этих ужасных божеств, ни Дариса, взгляд которого я ловила на себе во время готовки и уборки, и расчесывания волос, и просыпаясь среди ночи, и даже когда уходила к реке вымыть посуду или умыться. Никого.

Мне не верилось. Честно говоря, если бы я могла убежать сейчас, рассчитывая только на себя – не задумываясь рванула бы в сторону порта. Но у меня не было денег, и среди черных как сажа пар-оольцев я выделялась как лунь. Никто не укрыл бы меня даже на время. Некоторое время я пыталась прикинуть, насколько реально схорониться среди товара на каком-нибудь корабле, но плыть до Пурпурных земель было никак не меньше четырех дней, и за это время пришлось бы выходить не единожды. Оставив эту мысль, я тряхнула головой. Глупо было рассчитывать на сказочное везение, которого у меня никогда не было.

Стараясь не шуметь, я мышкой пробежалась по коридорам, тщательно запоминая дорогу, пока не добралась до одного из выходов на поверхность. Я даже мельком выглянула наружу – аккуратно, не высовываясь. Сквозь наполовину завешенную травой земляную арку, с той стороны наверняка напоминавшую нору, я наконец-то увидела кусочек солнца. Мне так хотелось почувствовать солнечное тепло, что я легла на спину, ловя лицом гревший землю луч, и зажмурилась от неожиданной радости. По щекам предательски поползли слезы, они скатывались в уши и щекотали их. Я прислушивалась, уверенная, что смогу, если что, быстро унестись обратно, под защиту иллюзорных тоннелей, но никакого шума снаружи не раздавалось.

Я понимала, что мужчины ушли другим путем. Граница иллюзии, которую мне показал Келлфер, осталась далеко позади, а об этих коридорах они вообще могли не знать. Эта мысль была захватывающей: они, наконец, не знали, где я. Они и не найдут меня, если я не вернусь. Даже связанная клятвой, сейчас я принадлежала только самой себе – и сама решала, что мне делать дальше. Этот кусочек контроля над своей жизнью освежил меня, и лучиком света пробился сквозь безнадежность моего положения. «Запомни, – сказала я себе строго. – Даже сейчас у тебя есть выбор, и это даже не выбор лягушки во рту цапли. Например, ты можешь выживать самостоятельно. Или выйти и сдаться пар-оольцам. Или выйти и попытаться сбежать, добраться до моря и пуститься вплавь, надеясь, что тебя подберет корабль, на котором никто не будет знать, что тебя судили».

Если бы Дарис увидел меня здесь, он бы разозлился. Я признавала, что моя маленькая, но такая важная для меня вылазка, была откровенно опасной. И все же это точно стоило того: вот этот момент понимания, что я не в каменной трубе, а на перекрестке, и что именно я решаю, что мне делать. Я никому не позволила бы забрать это у меня.

Мне хотелось бросить ему вызов, но еще больше – доказать себе, что я могу не опираться на мужчин как на костыли. Они ушли – а я осталась, и я жива и без них, последнее время заменявших мне весь мир.

Я лежала так, пока моя спина не окоченела. Я не знала, сколько прошло времени, но солнце ушло, и теперь я смотрела в земляной свод. Мне стоило вернуться, чтобы мой маленький бунт не стал очевиден, и стоило понять, насколько серьезно настроен Дарис, стоило не давать ему поводов приказать мне оставаться рядом с ним – и убежать, как только я окажусь в Империи. Может быть, стоило попросить Келлфера о защите – тут мое сердце сладко заныло – но сначала удостовериться, что он на моей стороне. Теперь он, наверно, не ненавидел меня: я ведь все исправила. У него не было причин не дать мне уйти.

Я принадлежу себе.

«Если не будет знать, где я – и приказывать не сможет, так ведь? А пока нужно быть послушной и без приказов. Я не способна сыграть влюбленность и никогда не буду этого делать, но быть тихой и предсказуемой я могу», – рассуждала я на пути обратно.

Настроение впервые за этот месяц было почти хорошим. Солнце оживило меня: в голове было ясно. Я была готова бороться.

***

Когда я зашла в большой грот, намереваясь все-таки поджарить овощей, Келлфер уже был там. Я остановилась у входа, не понимая, что делать: ждала, что он отпустит едкое замечание или спросит, где я была, и почему еда не готова, но, похоже, ему было все равно. Перед ним, прямо на камнях очага, стояла незнакомая металлическая чаша с резным ободом, а в ней кипело, распространяя травяной запах, какое-то темное варево. Мужчина глядел в бурлящую жидкость, не отрываясь. Я постояла некоторое время, давая ему заметить меня, но Келлфер так и не обернулся. Это было странно.

– А Дарис тоже вернулся? – подала я голос.

Келлфер не вздрогнул, не поднял головы, и я поняла: он услышал мои шаги еще на подходе.

– Он придет позже. Он ищет тебе подарок.

Мужчина махнул рукой – и угли потухли. На поверхности таинственного зелья вздулись последние несколько пузырей и, не лопаясь, опали.

– Что это? – не удержалась я.

– Я нашел упоминания об этом зелье слишком поздно, – будто говоря сам с собой, ответил Келлфер. – Чуть раньше оно пригодилось бы больше. Этот состав, если смешать его с кровью подвергшегося магическому принуждению человека, станет бесцветным. Пар-оольцы очень любят такие зелья и умеют их варить. Это уже третий рецепт.

Я неуверенно переступила с ноги на ногу. Было логично, что в стране, где обычным делом считались артефакты вроде черного кольца, существуют способы проверить, не повлиял ли кто-то на разум. Но зачем Келлфер рассказывал об этом мне? Чтобы предупредить, что хочет снова проверить Дариса?

И почему его голос был таким странным?

– А это? – Я указала на крупный неровный камень винного цвета, обвитый металлической проволокой. – Тоже не украшение, да?

– Артефакт от местного мастера с теми же свойствами, – отозвался Келлфер.

Но почему? Разве мы уже не установили, что Дарис находился под моим влиянием?

– И что вы делаете?

– Сдаюсь, – обреченно проговорил Келлфер, нависая над чашей.

Волосы закрывали его лицо. Я нахмурилась в непонимании и подошла немного ближе, заглядывая за тонкий металлический край: жидкость была угольно-черной. Келлфер выглядел потрясенным и уставшим, и это так не вязалось с его обычной манерой держаться, что я предположила, что он или расстроен, или зол. Может быть, он проверил кровь сына и нашел следы влияния, и это означало, что у меня не вышло освободить его? Но тогда зелье стало бы бесцветным, он сам сказал!

Прикоснуться к его плечу показалось правильным, но не успели мои пальцы почувствовать жесткую ткань рукава, Келлфер перехватил мою руку и, молниеносно развернувшись, прижал меня к себе. Всю, целиком! Я касалась его ног, и живота, и груди, и макушка упиралась ему в подбородок. Мои руки оказались зажатыми между нашими телами, а спина – согретой его объятием.

– Что вы делаете? – сорвавшимся голосом повторила я, стараясь не вдыхать его запаха – мне казалось, стоит только почувствовать его, и пути назад не будет.

Келлфер пах камнем и пергаментом. Я выгнулась, пытаясь вырваться, пока еще могла этого захотеть, и встретилась с ним взглядом.

– Сдаюсь, – так же повторил он, и в этот раз отчаяние в его обычно ровном голосе имело совсем другой оттенок.

Его поцелуй обжег губы как огнем, разорвал легкие восторгом, жаром прокатился по всему телу. Губы его были жесткими, горячими. Мои колени подкосились, но Келлфер легко удержал меня, не прекращая целовать, и я оказалась прижата к нему еще сильнее, так, что воздуха совсем не осталось. Мыслей не осталось тоже, и страха – ничего, только этот мужчина, не желавший отпускать. Сначала робко, потом смелее, я ответила на поцелуй, может, слишком поспешно – а вдруг он решит, что мне не нравится, и больше не будет меня целовать? – и ощутила, как он улыбнулся. Сердце билось теперь как пойманная в ловушку синица. Как-то мне удалось поднять руку и провести пальцами по его скуле, и когда Келлфер все-таки отстранился, давая вдохнуть, он поцеловал и мои пальцы, удерживая их, оставляя руку у губ. На скулах его ходили желваки, будто он с чем-то боролся.

Мне хотелось что-то сказать, но все казалось глупым.

Келлфер теперь смотрел прямо на меня. Его тяжелый, пронзительный взгляд, парализовал меня. Он сжал мои пальцы сильнее и, поглаживая, чуть опустил руки вниз, на уровень своей груди. Держал он очень крепко. Уже бросившись в омут, я сделала еще один малюсенький шажок к нему, и во внезапном порыве просто положила голову ему на грудь. Щеки горели. Я зажмурилась, умоляя про себя Свет, чтобы этот момент не кончался, чтобы Келлфер ничего не сказал, не оттолкнул, не ушел, оставляя снова одну. Внезапно это показалось неотвратимым, и, уже предвкушая пустоту, я вымолвила:

– Даже если считаете это ошибкой, прошу вас, не уходите, пожалуйста. Не уходите…

– Свет… – прошептал он в ответ, сжимая мои плечи сильнее. – Что же ты делаешь?

Этот голос совсем не был голосом равнодушного и холодного человека, каким его описывал Дарис. Грудь Келлфера вздымалась, будто он бежал, и вдруг я поняла, что слышу мощные и быстрые удары его сердца, и этот звук опьянил меня. Никогда еще я не была с кем-то настолько близка, чтобы слушать его сердце. Я подняла голову, чтобы хотя бы мельком взглянуть в его восхитительно зеленые глаза.

– Что я делаю? – почти беззвучно спросила я.

Келлфер лишь покачал головой. На губах его играла легкая улыбка. Он прислонился к моему лбу своим, и на секунду прикрыл глаза. Лицо его сразу приобрело какое-то жесткое выражение.

– Не… – начал он, но я решительно его прервала:

– Нет! – Пусть это прозвучало как мольба, плевать, плевать!

И, потянувшись, впилась в эту изогнутую линию губ, горячих и жестких, какие даже в фантазии представить себе не могла. Келлфер не просто не отстранился: пыл его ответа выбил из моей груди остатки дыхания. Мужчина подхватил меня, и, уже не чувствуя под ногами земли, и отдавшись ощущению жаркого полета, я даже не заметила, как уперлась спиной в стену. Келлфер углубил поцелуй, и снова я будто потерялась во времени: сама не помнила, как обняла его, но пальцы уже запутались в мягких волосах.

Никто и никогда не целовал меня так. Никогда еще я так не жаждала близости – кожей, нутром, всем своим существом подаваясь навстречу. Келлфер отстранился. Он улыбался, и сейчас мне совсем не было стыдно за красные щеки. Мужчина держал меня над собой, и теперь мне пришлось немного наклониться к нему.

– Пожалуйста, – прошептала я, не совсем понимая, о чем прошу.

Опасный огонь промелькнул в его глазах, и он ответил:

– Не говори так. Ты и так меня с ума сводишь.

Голос Келлфера был хриплым. Совсем махнув рукой на приличия, я счастливо улыбнулась. Его лицо будто осветилось изнутри. Он ничего больше не говорил, только смотрел на меня, и я вдруг без всякого проникновения в разум осознала, что он видит именно меня, и что я кажусь ему красивой, и что он хочет держать меня так, не отпуская.

.

– Отец, помоги мне, эта штука тяжелая!

Что-то внутри оборвалось.

«Пусть?..» – одними глазами спросила я, не лелея, впрочем, надежды. Келлфер покачал головой: «Не сейчас».

И к моменту, когда Дарис вошел в грот, я уже спрятала лицо за волосами, а самый желанный мужчина на всем свете вышел сыну навстречу, чтобы поприветствовать его.

15. ЦВЕТЫ

Дарис принес мне цветы – оранжевые, необычные, конусовидные, с длинной пушистой тычинкой, выходящей из отверстия на остром конце свернутого единственного лепестка – от которых по всему гроту распространялся сладкий как мед аромат. Запах сахаром оседал в носу и на языке, и настроение почему-то становилось солнечным, как летний день. Когда я опустила их подрезанные концы в воду, тычинка каждого цветка задрожала и неожиданно разделилась на пять одинаковых стебельков с овальными подушечками на концах, обсыпав все вокруг желтой пыльцой. Я ойкнула и отпрыгнула, а Дарис, наблюдавший за мной с расстояния в несколько шагов, рассмеялся:

– Они называют эти цветы то ли цветами жизни, то ли живыми цветами. По пар-оольски звучит одинаково. Но я так понял, они вытворяют и не такое.

– А что? – тоже смеясь, стряхивала я желтизну с платья. Удивительно, но пятен она не оставляла.

– Ходят по ночам, залезают к прекрасным девушкам во сны и… – Дарис сделал паузу. – Делают эти сны счастливыми. Как в детстве, а не то, что можно было бы подумать.

– Ты подарил мне живые цветы! – с шутливым обвинением воскликнула я.

– Как я посмел, – улыбнулся Дарис, подходя чуть ближе.

Мне показалось, что он хочет меня обнять, но прежде, чем я могла бы смутиться, он остановился.