Сделка

Сладость медленно исчезала, сменяясь каким-то водянистым привкусом.

– Удивительные, – честно сказала я. – И пьянящие, да? Я читала о таких. Уже проходит.

– Да, я сам надышался, пока нес, – развел руками Дарис. – Отец здорово позабавился, пока я до слез хохотал над сопровождавшей нас стаей диких собак. Собаки, может, потому и не напали: наверно, побоялись, что это я их покусаю, раз такой ненормальный. Это не опасно, не переживай. Я точно не принес бы тебе ничего опасного.

– Мне очень нравятся, спасибо тебе, – спохватилась я. – От них здесь светло. А сны и правда ждать какие-то особенные?

– Продавец меня заверил, что вдохнувшему их аромат снится детство, – пожал плечами Дарис. – Это не все. Я нашел несколько книг на нашем языке. Отцу не понравилось, что я взял их, но думаю, моя легенда, а особенно тяжесть золота, были достаточно убедительны, чтобы торговец никому ничего не рассказал. В этих – истории Пурпурных земель столетней давности, а в этом томе – сказки и предания. Думаю, они попали в Пар-оол во время последней войны как сувенир.

Он протянул мне почти черные от времени фолианты. На жесткой кожаной обложке сохранился след цветочного вензеля, но почти сгладившиеся тисненые буквы прочитать было тяжело. Сам срез страниц был распухшим, будто книга промокала, и кое-где не хватало кусков. И тем не менее, этот маленький кусочек дома был настоящим чудом, знаком, что моя родина еще существует. И, конечно, свидетельством заботы.

– Подумал, почитать их будет полезно нам обоим.

Я удивленно поглядела на три крупных тома у меня в руках.

– Нам обоим?

– Тебе – вспомнить родину и мир, в котором ты жила и снова будешь жить. Не представляю, как сложно тебе было все это время без напоминаний о доме. Ну а что касается меня, я почти не знаю обычаев ваших земель. – Дарис неспешно обошел меня, так, будто о чем-то раздумывал, а затем забрал у меня две книги, оставив самую увесистую в моих руках. – О вас рассказывают много сказок, и даже я не до конца уверен, что из слышанного мной ложь, а что правда. У вас действительно не признают денег?

– Нет, конечно, – улыбнулась я. – Просто зачастую люди договариваются напрямую. Деньги можно тратить на роскошь, но когда нужно просто жить, куда полезнее бывает получать десяток яиц раз в пять дней или сохранить в памяти обещание помощи. Хотя в Тулфане, откуда я родом, деньги в ходу были, конечно.

– Потому что порт, – констатировал Дарис. – А порт – это торговля.

– Да, – подтвердила я.

– А что вы все прирожденные моряки?

– Нет, это тоже не правда, – засмеялась я. – Мы живем у воды и умеем править лодкой. Большинство из нас знает, как натянуть парус на небольшом судне, но у меня никогда к этому не было склонности. Если меня допустить до управления кораблем, я его просто потоплю.

– Правда, что у каждого дома всегда есть живые цветы? Что с подношения живых цветов духам мест начинается ваш день? – продолжал расспрашивать Дарис. Он обходил меня очень медленно, и хотя в его вопросах, казалось, не было никакого подвоха, мне было неуютно под его пристальным взглядом.

Я пыталась отвечать очень легко:

– Мы очень любим цветы. Некоторые семьи религиозны и делают так, как ты говоришь… Но ведь везде есть религиозные люди? Скорее мы верим, что самые красивые и нежные цветы растут в благословенных Светом местах, а в отмеченных Тьмой все вянет и становится жестким. Поэтому посадить у своего дома хризантемы – это всем показать, что под его крышей царит мир и любовь, а его хозяева чувствуют себя благословленными небесами. Когда у нас траур, мы срезаем все цветы… – Я вспомнила о том, как родители признали, что Сичин не вернется, и папа выкорчевал гортензии, посаженные еще его отцом, и замолчала.

– Цветы растут на свалках. И особенно хорошо – на полях битв, политых кровью, где сгнившая плоть питает их корни.

Этот ответ меня ошарашил.

– Что? – переспросила я. – При чем тут это? Я говорила об обычае. Если он тебе не понравился, то не стоило так отзываться о нем.

– Я не к тому, не обижайся, – растянул губы в улыбке Дарис. – Это красивые обычаи. Просто хотел показать, что это от суеверий. Пар-оольцы тоже верят в массу всякой дичи. Взять хотя бы их легенду о том, что мир сгинет под бурой травой. Не обижайся.

– Хорошо, – осторожно сказала я, решив не спорить.

– А правда, что жители Пурпурных земель кланяются друг другу в землю?

– Да, – сухо ответила я. Разговор продолжать не хотелось, рассказывать что-то тоже. – Когда очень благодарны.

Дарис некоторое время смотрел на меня в упор. Я ожидала, что он попросит меня показать, и все внутри дрожало от несогласия, но он не стал, и даже немного отошел:

– Правда ли, что у вас родители топят детей? Что оставляют их в море?

Жестокий вопрос. Я вспомнила Сичина, и горло сжалось в болезненном спазме. Где он сейчас? Жив ли?

– Это не правда, – выдавила я из себя. – У нас есть такое выражение: покинуть в море дитя. Оно означает, что ребенок ушел в море и не вернулся, потому что хотел перестать быть частью семьи. И что родители его не искали. Это наш обычай выхода из семьи. Сын или дочь говорит, что просит оставить его морю, и уходит под парусом в непогоду. С тех пор он мертв для своей семьи.

– Родители так и отпускают?

– Да, – признала я. – Это ведь свобода воли.

– А почему море? И шторм?

Я знала ответ: потому что там человек может на самом деле умереть. Так он показывает, что его намерения столь серьезны, что он не боится смерти. Но сказать об этом Дарису, чтобы он издевался, как над обычаем выращивать цветы, я не смогла.

– Море очищает, – бесстрастно соврала я.

– Дикари, – хмыкнул Дарис. – Ты не подумай, что я считаю вас наравне с пар-оольцами, это не так. Но верования дикие. В Желтых землях никто бы не отпустил ребенка в море.

– Уйти могут только совершеннолетние, – вставила я, и тут же пожалела.

– Это, конечно, все меняет, – его голосом можно было отравить целое озеро.

.

Дарис молчал, листая книгу, и я тоже не нарушала тишины. Постепенно мне начало казаться, что он меня не замечает, захваченный чтением, и я села и раскрыла оставленный мне фолиант. И тут он заговорил:

– Видишь ли, Пурпурные никогда особенно не контактировали с остальными землями Империи, считая свою культуру более изысканной и развитой, чем наша. Ваши герцоги не являются на советы, за свою жизнь я не видел ни одного из них.

– Владыки, – поправила я его машинально. – Нами правят не герцоги.

– Да, точно, – кивнул Дарис. – И даже ваши владыки отказываются от фамилий. Почему?

– Не совсем так, у нас есть фамилии. – Похоже, Дарис совсем не интересовался Пурпурными землями. Мне сложно было понять, как у герцога может быть такой скудный объем знаний о ближайших соседях. – И мы тоже пользуемся словом «безымянный». Но в Пурпурных землях родовое имя не может достаться по праву рождения. Его нужно заслужить, даже если ты отпрыск знатной семьи. Иногда владыка может кого-то усыновить, или не признать достойным имени даже своего прямого наследника.

– То есть у вас искажено понятие династической власти, – усмехнулся Дарис. – И вместо того, чтобы обучаться руководить, такие как я должны проводить жизнь, доказывая, что вообще имеют на это право. И у вас не признают власти императора, верно?

– Мы же все-таки часть Империи, так что должны признавать. Я плохо разбираюсь в политике, – покачала я головой. – Почему это важно?

Я не понимала, к чему он ведет. Дарис вел себя мило и очень мягко, но почему-то во всем, что он говорил, я чувствовала какой-то подвох, будто что-то в нашем с ним общении его очень уязвляло, но он не хотел этого показать, зато собирался отомстить. «Цветы растут на свалках» все никак не укладывалось у меня в голове.

Эти мысли были такими глупыми! Я смотрела на влюбленное лицо – и ругала себя за недоверие. Стоило отнестись к нему иначе. Мягкость и послушание, напомнила я себе. Какая разница, даже если он против наших владык, если считает нашу систему управления несовершенной?

– Если бы Пурпурные земли так не подчеркивали свой независимый статус, не бросали вызов общим правилам Империи Рад, то были бы защищены намного лучше. Эти набеги пар-оольцев – думаешь, остальная Империя страдает от них? Да сунься они куда-нибудь западнее, их с землей бы сравняла армия императора, или красных герцогов Теренеров на юге, или даже самого Кариона на севере. Ни одна другая земля не билась бы один на один, и не проигрывала бы. Ни сожженных деревень, ни угнанных в рабство безымянных.

Это звучало так, будто он снова пытался меня уязвить. Я не понимала. Дарис снова стал обходить меня по кругу, как охотящийся кот, и у меня волосы на затылке зашевелились. Я должна была быть ему благодарна: он позаботился обо мне, принес мне цветов, и книг, и даже притащил эту большую металлическую лохань, в которой я могла бы мыть волосы и даже, наверно, принимать ванну. Он окружал меня уютом.

И обвинял.

Глупости какие!

– Ты так говоришь, будто это я решила не входить в советы, – возмутилась я, наконец.

– Нет, – мягко согласился он, подходя ко мне со спины. Мне показалось, что я сказала то, что ему понравилось. Я почему-то не могла заставить себя обернуться, но хотя бы встала. – Ты – только лишь очередная жертва этих ваших Виан Кали. Ты и тысячи других. Следствие глупой и недальновидной политики тех, кто печется о сохранении культуры и о расплывчатой чести больше, чем о людях.

Дарис подошел ко мне вплотную, и я услышала, как падают на пол книги. Спине стало горячо, когда он приобнял меня за плечи. Я вздрогнула, но не отстранилась, сама не понимая, почему. Даже через слой ткани его прикосновение отозвалось сладостью, и это испугало меня даже больше, чем его неожиданная близость. От него моя реакция, впрочем, не укрылась:

– Боишься меня? Илиана… – Он наклонился к моему уху. По телу будто проходили разряды молний – от его мерно движущихся рук и ниже. – Тебе нечего бояться. Теперь ты больше не часть варварских Пурпурных земель. Теперь я защищу тебя.

– И зачем тогда это? Если не спрашиваешь меня? Я хочу вернуться домой! – Слова сами вырвались, как ни пыталась я сдержаться и не ответить на его размышления о нашей чести.

– Твой дом теперь будет в Желтых землях, – медленно проговорил Дарис, поглаживая мои плечи. Я ощущала его дыхание в волосах: теплое, тяжелое, гипнотическое.

– Дарис, – повернулась я к нему. Он не отодвинулся. Я смотрела в его расширенные от возбуждения зрачки, и меня окатывал липкий ужас – волна за волной, а за этим ужасом свилось тугими кольцами постыдное предвкушение. Дарис не был сейчас одержим, и все же…

– Да, – выдохнул он.

Я вспомнила Келлфера. Вспомнила, как он поднял меня над собой, и как улыбнулся одними глазами. Как я хотела остаться тогда с ним. Сейчас это воспоминание блекло. Такие похожие глаза!..

Навернулись слезы беспомощности. «Я приказываю, чтобы ты получала удовольствие от моих прикосновений, моя Илиана». Я все понимала. Правда, понимала. Но то, как он мягко проводил пальцами от плеч до запястий, и снова поднимался вверх, было сродни наркотику. Все как он приказал – каждое прикосновение будто гладило не кожу, а то, что под ней – я бы никогда не разорвала этот контакт по своей воле.

Он понимает? Понимает?!

Я прочистила горло:

– Ты помнишь, что приказал мне, когда… – я позорно запнулось на фразе, которую хотела произнести почти небрежно, – насиловал меня у реки?

Дарис сжал пальцы так, что мне стало больно. И, Свет мне помоги, и эта боль отозвалась во мне острой сладостью.

– Нет.

Я знала, что он лгал. Как он мог мне в этом лгать!

– Ты помнишь! – вырвалась я из его рук. Тут же стало легче дышать. – Отмени приказ.

– Я не могу отменить приказ, если не помню его, – усмехнулся Дарис. – Я был не в себе, помнишь? Ты меня тогда очаровала.

Я швырнула в него книгу. Он, смеясь, легко увернулся, а потом укоряюще покачал головой:

– Илиана…

– Ты все помнишь! – вскрикнула я еще раз. – Ты приказал мне получать удовольствие от прикосновений. Т-твоих, – уточнила я зачем-то.

Голос плохо меня слушался. Никогда еще мне не приходилось говорить мужчине такое. Дариса же, похоже, ничего не смущало.

– Не помню. Ладно, слушай, я не буду тебя трогать, – поднял он руки в примирительном жесте. – Пока сама не захочешь. Идет?

– Нет! – закричала я. Мои щеки были мокрыми. Свет, как же унизительно это было! – Отмени! Даже если делаешь вид, что не помнишь, и если действительно не помнишь – отмени! Немедленно отмени!

– Илиана, послушай меня, – уже более серьезным голосом сказал Дарис. – Я не могу. Я понимаю, что ты думаешь, но не поэтому. Я не уверен, что могу дать тебе приказ, противоречащий тому, который я уже дал, и что это не причинит тебе действительно серьезного вреда. Я не рискну поставить твой разум в такую опасность.

– Тогда давай спросим твоего отца. Он должен знать, – предложила я, до боли сжимая зубы.

– Я не верю ему, – холодно ответил Дарис.

– Я думаю, что ему нужно все рассказать, – попробовала я еще раз, уже понимая, что Дарис откажет. – Он знает, что делать.

Мужчина чуть наклонился вперед и сощурил глаза:

– Я запрещаю тебе рассказывать или еще как-то давать знать моему отцу о том, что происходило, происходит и будет происходить между нами.

Я подумала, что ослышалась. Некоторое время я просто смотрела в ненавистное лицо и открывала рот, как рыба, вытащенная из воды. Ощущения были именно такие, какие окунь может испытать на суше: будто меня топят. Он лишил меня единственной возможности выбраться, единственной защиты! Свет, как же я хотела сейчас, чтобы это лицемерное чудовище сдохло, свернулось как гадина кольцами и испустило дух! Наконец, я выдавила из себя:

– Ты обещал мне не приказывать.

– Это – исключение, – легко пожал плечами Дарис. – И больше я не буду. Ты поймешь чуть позже, Илиана. Ты просто не знаешь, на что способен мой отец. Чем меньше он знает о нас, тем лучше.

Глотку рвал вой, я душила его в себе, но, наконец, он прорвался наружу, и я разрыдалась, уже не сдерживаясь. Как-то я оказалась на земле, и подтянула колени к груди, сжимаясь, становясь незаметной.

Дарис что-то говорил, но я не слушала. Кажется, его тон был виноватым, но самих слов мне разобрать не удавалось, да я и не хотела. Он протянул ко мне руку, а я, только увидев это, схватила с земли один из томов и попыталась ударить прежде, чем его пальцы пропустили по моему телу еще одну волну чудовищной дрожи. Дарис отобрал у меня тяжелый предмет, просто выхватил с силой – я не смогла удержать – и аккуратно положил на пол.

Тогда я вскочила, опрокинув вазу, выдернула из нее подаренные им цветы и, не целясь, стала бить букетом по нему – по его рукам, плечам, лицу, груди, а он, продолжая выдерживать удары, весь в пыльце, неотвратимо приближался. Я неосторожно, судорожно втянула воздух, переводя дыхание, и на меня обрушилась волна сладости. Паника схлынула. Смеяться мне не хотелось, но стало легче, будто кто-то распустил узел где-то в груди.

– Зачем все это?! – прошипела я, тряся цветами. Они щелкали, открываясь, но меня это совсем не забавляло.

Дарис попытался как-то удержать меня, но я ему не далась, змеей вывернувшись из его неуверенной хватки. Он что-то шептал, нежно, успокаивающе, виновато.

– Илиана… – расслышала я. – Пожалуйста, остановись. Пожалуйста, любимая, остановись. Я не хотел так ранить тебя, я не хотел… Я не понимаю. Это такая мелочь…

– Это не мелочь, – зло выдохнула я. Ярость пульсировала во мне, но я понимала, насколько она бессмысленна. Все было бессмысленно. – Так теперь будет? Ты увезешь меня в свои проклятые Желтые земли, ты запретишь мне общаться с любыми хоть сколько-нибудь дорогими мне людьми, будешь изводить меня этим насилием, пользуясь тем, что я не могу ни защититься, ни отказать, ни рассказать кому-то… Вот так будет? Зачем ты вообще вытащил меня из той клетки?! Да не трогай же меня!

– Я не буду, – шепотом ответил Дарис, отодвигаясь. – Пожалуйста.

Со злым, беспомощным торжеством я наблюдала, как он отходит от меня и садится у принесенной им лохани, устало облокачиваясь на нее спиной. Я осталась стоять: безобидная иллюзия преимущества, будто если он решит вскочить, я успею убежать. Камень, о который я опиралась, холодил спину. Я не решалась уходить, помня, что говорил Келлфер, и не желая провоцировать Дариса. Он молчал, и я молчала.

Мы провели так долгие, тягучие мгновения, показавшиеся мне часами. Я ждала, что Дарис заговорит, но он только задумчиво водил большим пальцем по губам, что-то обдумывая. Слезы постепенно высохли на моих щеках.

– Я настолько тебе противен? – наконец, спросил он.

– Мне глубоко отвратительно то, что ты так быстро и так легко нарушил данное тобой слово, – не сдерживаясь, ответила я прямо. Мне было плевать, что он ответит, и как разозлится, мне даже хотелось, чтобы он вышел из себя. – Я думала, герцогская честь выглядит иначе. Но ты о чести только рассуждаешь.

Дарис не смотрел на меня. И мой укол он будто не заметил:

– Мне показалось, ты так разозлилась не из-за этого. Впрочем, неважно. Ты права в своем упреке: я поступил бесчестно. Это была жертва с моей стороны, и это было оправданно, чего ты не поймешь, пока не узнаешь моего отца лучше, а я не дам тебе его узнать ради твоего же блага. А с твоей стороны это выглядит именно так, да. Мне жаль.

– Жаль, – повторила я. – Вам жаль. Замечательно. Я очень рада. Могу я хотя бы узнать причину? Что такого я могу рассказать вашему отцу, что вы наплевали на честь, чтобы я молчала? Чего еще мне ждать?

– Прекрати, иначе мы не поладим, – блеснул зубами Дарис. Голос его был холодным. Он улыбнулся – одним ртом, глаза остались неподвижными – и добавил: – Согласись, тебе нужно поладить со мной.

– Нужно, – ответила я, спасаясь мыслью об объятии Келлфера, и образом только мне известного выхода из катакомб.

16. «Я ТЕБЯ НЕ ОСТАВЛЮ»

Никаких признаков влияния Дарис больше не обнаруживал. Он был тих, спокоен и, кажется, мучился совестью. Это немного успокаивало Келлфера: если парень и правда злился на себя, то он должен быть очень аккуратен, снова пытаясь завоевать доверие Илианы. Шепчущий говорил себе, что ближайшие недели Дарис для девушки безопасен, ведь даже если он будет уязвлен, не станет делать чего-то, что может ее испугать.

На пути обратно они говорили с Дарисом про клятву, и теперь Келлфер по крайней мере был уверен, что, читая книги, которые в Приюте отнесли бы к запрещенным, Дарис не пропустил абзаца про ограничения власти отдающего приказы. С помощью подчинительной связи нельзя было заставить любить, ненавидеть или презирать, а также относиться еще каким-либо конкретным образом. Келлфер смотрел на Дариса, раздавленного, и все равно полного решимости – и неохотно признавал, что сын мог бы приказать Илиане полюбить его, если бы клятва позволяла это сделать. К счастью, то, над чем сам человек не был властен – а ни над глубокими чувствами, ни над своей способностью помнить и забывать обычный человек властен не был – не могло быть изменено и по приказу.

Келлфер вспоминал, как Илиана жарко прижалась к нему. И эти восхитительные синие глаза, впервые не светящиеся болью, не грустные, а торжествующие и полные страстной и счастливой мольбы. Такой она была – настоящая Илиана. Не безвольная кукла, истекающая в руках сына по его желанию. К сожалению, большинство людей на самом деле может управлять своими эмоциями, и потому приказ что-то ощутить не сработал бы только на недоразвитом дурачке. К сожалению, умница Илиана хорошо знала себя и умела себя контролировать – и потому попала в отвратительную ловушку. Келлфера передернуло. Это не была ревность, скорее острая как клинок ярость – на сына, посмевшего приказать Илиане захотеть отдаться ему, на обстоятельства, которые отняли у Илианы что-то настолько важное, на то, что сам Келлфер разглядел Илиану позже, чем Дарис успел связать ей руки.

Они не делили ложе, напомнил себе Келлфер, выходя из тоннеля на большой заросший желтой травой пустырь. Сын любит Илиану. Значит, он не заставит ее.

Самое главное – Дарис подтвердил, что знает о том, что память даже с помощью приказа изменить не получится, а значит постарается впредь не допустить ничего, что сложит у девушки плохое впечатление о нем. Даже хорошо, что Дарис оказался заложником опровержения ее первого впечатления, это хоть как-то сковывало его теперь.

На душе было неспокойно. Келлфер знал, что их нужно оставить одних, чтобы Дарис ничего не понял и со свойственной ему импульсивностью не отдал непоправимого приказа. Страшно было представить, какой яростью и какими последствиями для Илианы обернется его юношеская глупость и страсть, если он хотя бы на секунду предположит, что Келлфер и Илиана тянутся друг к другу. Мужчина как во сне шагал по голой красной земле, опять повторяя себе все те же аргументы: пока они вынуждены быть здесь, Дарис не должен ничего знать, а значит, следить за каждым его шагом, препятствовать ему в его стремлении остаться с Илианой наедине – чрезвычайно опасно.

«Я приказываю тебе никогда не общаться с моим отцом». «Я приказываю тебе держаться от него на расстоянии нескольких шагов». «Я приказываю тебе избегать моего отца». «Я приказываю тебе бояться присутствия моего отца». «Я приказываю тебе испытывать омерзение, когда мой отец прикасается к тебе». Что мог придумать Дарис, если бы ревность, умноженная на десятки лет зависти и воспитываемой матерью ненависти, застлала его разум? Это было как идти по острому лезвию.

.

Они с Илианой даже не успели толком поговорить! Пара быстрых фраз, сказанных шепотом в темноте – как дети, как преступники. Когда Дарис с грохотом затаскивал принесенную им посудину в маленький грот, они укрылись за низким сводом большого тоннеля.

– Я вытащу тебя, я тебя не оставлю, – шепнул он ей, не отдаваясь желанию снова поцеловать ее полные губы, и вместо этого только сжимая маленькие холодные пальчики в своих. – У меня есть идея, как заставить его вернуть клятву.

– Хорошо, – радостно согласилась Илиана, и Келлфер не понял, на что именно она ответила, а она тут же расплылась в улыбке и пояснила: – Вытащите и не оставляйте меня.

Сердце грохнуло в груди, тяжело, сладко, больно. Келлфер прижал ее к себе, поцеловал в висок, не в силах ответить. Как юнец он боялся, что голос не послушается, если он даст себе волю. Келлфер закопался носом в ее пахнущие медом волосы, а Илиана хихикнула:

– Про идею мне тоже интересно.

– Ночью, – выдавил он из себя. – Когда Дарис уснет. Его нельзя…

Илиана накрыла его губы своей ладонью.

– Я понимаю, не объясняйте, – заговорщицки округлила она глаза. – Вам не о чем волноваться. Я ни словом не обмолвлюсь о нашем поцелуе, и я не брошу Дарису вызов, и постараюсь убедить его делом доказать, что он не причинит мне вреда. Я все запомнила, что вы о нем говорили, не повторяйте, лучше поцелуйте меня еще раз.

И он поцеловал. Он пил ее губы, не насыщаясь, а она хваталась за его рубашку, и тянула на себя, не желая, чтобы он прекращал, до тех пор, пока им не пришлось оттолкнуть друг друга.

Дарис, мельком взглянувший на отца, ничего не заметил.

.

Остаться с Дарисом наедине было идеей Илианы. И Келлфер, впервые так критично потерявший контроль над ситуацией, согласился.

Кажется, никогда его так не трясло – крупной, едва сдерживаемой дрожью – как когда Дарис протянул Илиане, только минуту назад льнувшей к Келлферу, букет, и девушка с улыбкой взяла цветы, а затем безразлично попрощалась с Келлфером, избегая смотреть на него.

Беспомощность. Рациональность. Если бы можно было усыпить Дариса на все оставшееся время, и провести эти дни с Илианой, не выпуская ее из своих объятий, он бы так и сделал. Однако цена этого спокойствия – утерянная возможность освободить Илиану – была слишком высокой, чтобы заплатить ее в угоду своему разгоравшемуся чувству.

.

Сахарные цветы. Какая пошлость. Как подарить возлюбленной алкоголь или наркотическую сладость, предполагая, что ей понравится быть не в себе.

Подарок, который собирался приготовить Келлфер, был куда ценнее.

17. СИЛА КЛЯТВЫ

Я больше не была выкинутой на берег рыбой, теперь я была рыбой выпотрошенной. Эмоции будто перегорели, и на смену недавней истерике пришло отупение, лишь изредка разрываемое злостью или надеждой. Я сидела в своем мрачном уголке, сжавшись, обхватив колени руками, и ничего не говорила. Сено подо мной было холодным, будто моего тепла было недостаточно, чтобы прогреть то, что леденила голая земля. Свечи не горели – в большом гроте, где сейчас хозяйничал Дарис, горели огни, но мне они не были нужны. Свеча и огниво лежали под рукой: Дарис настоял, что оставаться в темноте без них опасно. Я иногда бездумно поглаживала металлический завиток, сильно нажимая на гладкую поверхность пальцами, будто хотела продавить в нем отверстие. Огниво оказывалось крепче.

В голове было пусто, а в груди будто зияла дыра.

Не отпустит. Дарис получал удовольствие от моей зависимости. Еще недавно он смотрел на меня, виноватый, похожий на побитого щенка, и его хотелось пожалеть – а несколько часов спустя как будто мстил мне за причиненную боль, поразительный в своей мимолетной жестокости, такой же глубокой, каким до того было чувство вины. И снова смотрит грустно, будто это я выбила у него почву из-под ног.

Любимая, вот как он меня назвал. Я не хотела знать ничего о такой любви!

«Ты полюбишь меня». Ни капли сомнения! Он был абсолютно уверен, что у меня не могло сложиться другой судьбы. Но что самое страшное, я и сама думала об этом. Дарис как-то сказал мне, что мы разделим с ним бесконечно долгую жизнь. Он думал, это звучит романтично, и сказал это негромко, интимно, стараясь доставить мне удовольствие.

Эта тяжелая фраза доставила мне радости примерно столько же, сколько его жесткие пальцы на моих бедрах, еще когда я сидела в клетке. Но синяки от тех его касаний прошли – а пятно от этой фразы намертво впечаталось в память. Бесконечная жизнь – рядом с ним. Выполняя его приказы, как ручная обезьянка, вынужденная терпеть его удушающие знаки внимания и вылизывающая свою шерстку, чтобы она блестела лучше и радовала хозяина с кнутом. Такую вечную жизнь он мне сулил. А глаза его маслянисто и торжествующе блестели.

«Келлфер вытащит меня, – успокаивала я себя. – Он догадается. Он поможет».

.

Дарис не подходил ко мне весь вечер. Он то и дело заглядывал в грот, я видела мелькание его одежды, слышала быстрые шаги. Но моего покоя он больше не тревожил. Мне хотелось думать, что он понял, насколько далеко за грань шагнул, но я останавливала себя: его настроение менялось быстро, поэтому даже если бы он стыдился своего поступка, это ничего бы не поменяло. Я принадлежала ему. Дарис не видел ничего постыдного в том, чтобы приказывать мне ради общего нашего блага. Это было так же смешно для меня, уроженки свободных Пурпурных земель, где женщина стояла наравне с мужчиной, как и страшно. Дарис называл наши обычаи варварскими, а я не понимала, как вообще мой соотечественник мог посчитать женщину вещью.

Но я была благодарна Дарису за передышку. Если бы он начал говорить со мной, я могла бы сорваться: мне хотелось вцепиться ему в волосы и бить его, кусать, царапать. Тогда он бы приказал мне не причинять ему вреда, и в следующий раз, когда он полезет мне под юбку, я бы даже оттолкнуть его не смогла, что уж говорить о припрятанном мной ржавом, но еще крепком ноже, который я зашила в складку юбки.

Я так ждала возвращения Келлфера! Я все продумала: пусть я не в силах сказать ему о приказе Дариса, намекнуть-то смогу. Попросить его прочитать мои воспоминания – и он все сам увидит.

Стараясь не выдавать себя, я следила за ним: как он подошел к Дарису, положил ему руку на плечо и что-то сказал, как потом читал какую-то книгу на деревянных пластинах, даже не бросая на меня взгляда, как вставал, чтобы разжечь очаг и поставить на него воду. Мне нравилось думать о нем, наблюдать за плавной пластикой его движений, слушать его низкий мелодичный голос, когда он рассказывал своему сыну о происшествиях в городе, пусть и игнорируя меня.

Мне представлялось, как Келлфер снова обнимает меня в темноте, и как я жмусь к его плечу, и как щекой ощущаю шелковое прикосновение волос. Келлфер был недосягаемым, далеким, не моим, я понимала, что могу быть лишь случайным развлечением, но это было не столь важно. Мое уже зародившееся, а теперь крепнущее чувство, от которого в районе солнечного сплетения будто расцветал огромный цветок, было дороже всего, что у меня осталось на этом свете. Оно было моим, только моим, как тот заросший высокой травой выход из тоннелей, и даже Дарис не мог ничего с ним сделать. Келлфер же не смотрел на меня, и мне начало казаться, что поцелуй остался какой-то иллюзией надеявшейся на спасение чудачки, мечтой, самой себе рассказанной красивой сказкой. Сердце щемило, когда Келлфер раз за разом проходил мимо меня, не обращаясь, ничего не спрашивая.

И все-таки я верила ему. Сказал, что вытащит – разве стоило сомневаться?

Мерзкий голос внутри меня говорил мне, что отец с сыном часто ведут себя сходно, и если так, то верить словам Келлфера глупо. Что, как и Дарис, он может желать лишь удовлетворить свою страсть – и бросить меня в руки своего сына как использованный, ни на что не годный материал, как вещь, которой считал меня Дарис.

Переубеждая себя, я искала и подмечала различия между ними. Дарис и правда был похож на отца внешне, хотя волосы его были светлее и вились более крутыми локонами, а в лице было больше того, что я про себя называла изнеженностью: губы пухлые, красные, более узкий подбородок, тонкие ноздри. И глаза!.. Как у разных людей могут быть такие одинаковые – глубокие, зеленые как бутылочное стекло, яркие, выразительные – глаза? Но Келлфер был непоколебимым, сильным, как скала, последовательным, и внешне холодным. Дарис же весь состоял из углов и противоречий, и явно очень зависел своим настроением от происходящего вокруг, и в дурное расположение духа его могла ввергнуть даже мелочь. Келлфер не пытался меня уязвить, а Дарис с удовольствием заявлял свою власть раз за разом. Такие разные! Они не могли быть из одного теста, не могли рассуждать одинаково, не могли оба просто лгать!

– Почему Илиана сидит там? – спросил Келлфер походя, но мне показалось, что я слышу беспокойство в его голосе.

Дарис пожал плечами:

– Ей плохо после тех цветов. Говорят, некоторым людям нельзя их нюхать. Пришлось их выбросить. Правда же? – он обратился ко мне с теми интонациями, с какими обращаются мамы к разбаловавшимся детям.

Я неопределенно пожала плечами, не протестуя.

Келлфер вцепился в меня взглядом, и мне стало стыдно за этот обман. Сейчас, в эти короткие мгновения, пока сын не видел его лица, оно поменялось: теперь его смягчала искренняя забота. Келлфер чуть приподнял брови, спрашивая, но я не могла подать ему никакого знака – Дарис видел мое освещенное свечой лицо очень хорошо – поэтому я только кивнула и отвернулась, боясь, что Дарис все поймет.

– Я посмотрю на всякий случай, – услышала я голос Келлфера.

Неспешные шаги по направлению ко мне – и сердце замерло в предвкушении. Он деловито положил руку мне на лоб, а сам, заслонив меня собой от Дариса, одними губами спросил:

– Все в порядке?

Весь мир переставал существовать, когда он на меня так смотрел. Я выдохнула, может, чуть громче, чем надо, но и позволила себе улыбнуться и даже ответить Келлферу прямым и жадным взглядом, глаза в глаза, чуть надавив лбом на его ладонь, будто стремясь вверх.

– Теперь, когда вы здесь, да, – беззвучно ответила я. – Я так вас ждала.

Мне хотелось добавить что-то о том, что поговорить с Дарисом один на один было дурацкой идеей, но язык не повернулся. Страх уколол меня, когда я поняла, что даже намекнуть на возникшие сложности не могу. Но близость Келлфера прогоняла испуг. Не знаю, как ему удалось вложить в этот формальный жест столько нежности, что у меня в груди потеплело, но вот он чуть крепче прижал пальцы к моей брови – и я еле подавила желание потереться об него, как кошка.

Келлфер улыбался. Самыми уголками губ, даже больше глазами, но в его улыбке я видела такую нежность, что мигом отшвырнула прочь все свои сомнения: он был со мной.

– Она здорова, – обратился он к подходящему Дарису.

Любимое лицо снова стало непроницаемым, как темная озерная гладь. Келлфер отнял руку и встал, больше не смотря на меня, будто ему было плевать, что со мной происходит. Дариса он обманул, но не меня: след его ладони продолжал ласкать меня, даже когда он отошел на несколько шагов, и я прикрыла глаза от удовольствия.

И вдруг я поняла невероятно важную для меня вещь, и это открытие вдребезги разбило мой глубокий страх: нежные и желанные прикосновения Келлфера были тысячекратно приятнее эйфорически окрашенных и будящих похоть прикосновений Дариса!

Значит, клятва могла не все, значит, она не могла создать ничего, что сравнилось бы с любовью. Я спрятала лицо за волосами, чтобы мужчины не увидели ни моей широкой улыбки, ни слез облегчения.

18. ВИНОГРАД

В этот раз Келлфер принес из города грубый медный кувшин, покрытый зеленой патиной, и они с Дарисом наполнили ароматным вином три глиняные чаши. Дарис опасливо посмотрел на меня, но жестом пригласил присоединиться к ним. Я чуть не рассмеялась ему в лицо: похоже, мой хозяин сомневался, что приказ ему удался, и боялся, что я пожалуюсь его отцу. Он и не предполагал, что до обещанного ночного разговора я ни слова бы не вымолвила, даже если бы могла. Мне хотелось как-то уколоть моего мучителя, и я поддела его:

– За что мы пьем? За свободу?

Дарис метнул быстрый взгляд на Келлфера, но тот остался безучастен, и только покачал головой:

– Нет. За то, что на рассвете мы покинем эти катакомбы, и будем ждать открытия окна в неплохом доме при винодельческом дворе.

Мы оба заинтересованно молчали, ожидая пояснений. Но Келлфер только поднял чашу в воздух, и наши мгновение спустя взметнулись вслед за ней.

– За это, – с жаром согласился Дарис. – Ты нашел способ вывести нас, чтобы Илиана не пострадала?

Келлфер пригубил терпкую жидкость. Дарис ждал, пока отец проглотит вино, и это не укрылось от моего взора. Мне снова захотелось съязвить, и я растянула губы в улыбке:

– Боишься, что вино отравлено?

Дарис повернулся ко мне и оскалился, так, что я даже вздрогнула:

– О чем ты? – И выпил все, что было в чаше.

Келлфер наблюдал за сыном, прищурившись. Лениво, будто не заинтересованно, он спросил с взволновавшей и обрадовавшей меня наблюдательностью:

– Вы что, поссорились? Думал, ваша любовь вечна.

Я хмыкнула, но поймала взгляд Дариса и спешно отпила, скрываясь за глиняной плошкой. Мне показалось, за этот смешок он хочет ударить меня. Вместо этого Дарис ответил:

– Нет, конечно. Я люблю Илиану, а она не стала бы меня сердить, понимая, в каком положении находится.

– Я думал, ты не собираешься ей больше приказывать, так в каком же положении она находится? – обманчиво безучастно спросил Келлфер.

– Не лезь в наши отношения, отец, мы разберемся сами, – прошипел Дарис.

– Следи за своим языком, мальчишка, – бросил ему Келлфер.

– Прости, – неожиданно обратился ко мне Дарис. – За то, что приходится это выслушивать. Скоро мы останемся одни.

– Замечательно. – Кажется, в моем голосе было слишком много сарказма, и я закашлялась. – Прекрасное вино. Не похоже на виноград, это какой-то еще фрукт?

– Нет, это виноград, но особого сорта, в Империи он не растет, – ответил Келлфер. – Это вино делают те, кто даст нам кров на ближайшие дни, вплоть до праздника. Наши планы поменялись.

Он налил еще вина. Дарис смотрел на него с ненавистью. Не нужно было читать его мысли, чтобы понять, что ему так не по душе: отец снова становился нашим спасителем, и без него ни Дарис, ни я не могли ступить и шага. И эта сила, реальная власть, была куда ощутимее того пузыря, который пытался раздуть Дарис. Во мне горело ликование. «Так тебе и надо!» – хотелось мне воскликнуть.

– Как? – уточнила я вежливо.

– Завтра на рассвете мы пройдем периметр. Я обману его с помощью иллюзии. Если хотите, потом можно будет посмотреть на казнь Илианы, точнее, ее копии. К сожалению, когда служители нашли сделанный мной труп, у них были рушащие заклятие амулеты. Нам повезло, что они сработали до того, как сами охранники увидели превращающееся в мешок тело девушки. Теперь такого не произойдет.

– Как же тебе удастся обойти это? – осторожно спросил Дарис.

– Удастся, – ушел от ответа Келлфер. – Достаточно сказать, что я это учел.

– А почему не подумал об этом раньше, раз способ был? – неожиданно заносчиво спросил Дарис. Я удивленно посмотрела на него: сейчас в этом так любящем власть мужчине проступили черты избалованного мальчика. Кажется, Дарис понял, что неприятно поразил меня, он едва заметно скривился и спросил уже серьезнее: – То есть почему раньше ты говорил, что за периметр выйти нельзя, а теперь можно?

– Я нашел недостающие компоненты, – туманно ответил его отец. Свет свечей и очага плясали на его распущенных волосах, и я залюбовалась, как в трансе. Я помнила, какие они на ощупь: мягкие, но довольно тяжелые, текущие сквозь пальцы…

– И там можно будет шептать?

– Немногим больше, чем здесь, – усмехнулся Келлфер. – Дома у каждого религиозного пар-оольца, прямо на алтаре, между ликами великой матери и великого отца, обычно стоит глушащий способности шепчущих амулет.

– А не религиозные пар-оольцы существуют? – вставила я. Вино грело горло и приятной кислинкой связывало язык.

– Нет, – легко улыбнулся Келлфер. – Но есть пар-оольцы, плохо разбирающиеся в артефактах.

– Ясно, – грубо разрушил магию этого разговора Дарис. – Почему не оставить это проклятое место сейчас?

– Мы идем на рассвете. – Голос Келлфера был холодным.

– А что за двор? – решила разрядить обстановку я.

– Пар-оольцы живут дворами. Двор – это что-то вроде небольшого поместья или группы домов, обитатели которых занимаются одним делом, – пояснил Келлфер. – Там, где мне согласились дать приют, живет семья, превращающая воду и виноград в ритуальные напитки. Прямо сейчас мы пьем двухсотлетнее вино, созданное для особо торжественных служений. Должен признать, мне нравится мысль, что его могли продать в храм, откуда ты забрал свою женщину, а мы пьем его за успешность этого побега.

«Свою женщину». Я знала, что это только игра, призванная ослабить бдительность Дариса, но почувствовала укол обиды.

– Ты купил его? – ядовито спросил Дарис. Я не узнавала его.

– Разумеется, – усмехнулся Келлфер.

– Я думал, у работников Приюта не слишком много денег. Разве вам не нужно тратить их на развитие ордена, и отречься от всего остального? – продолжил Дарис. – И почему ты просто не попросил их у меня?