Завершал список гостей некто Рудольф Кроули, представительный господин лет пятидесяти с окладистой черной бородой, доходившей до середины груди и тяжелым взглядом из–под густых нависающих бровей. У него были правильные, хотя и несколько крупноватые черты лица. Чопорный стиль одежды и нарочитая сдержанность в словах и жестах выдавали в нем старосветского аристократа с отличной родословной. На нем была безупречная черная пара консервативного стиля и белоснежная сорочка, воротник которой он подвязал черной же атласной лентой. Он сидел на краешке стула, прямой и строгий, как политика британского кабинета министров. Привстав, он кивнул Хопкинсу и снова сел, не издав ни звука.
Джон Саттер, выпроводив Крамера, подхватил Хопкинса под руку, подвел его к столу и снова провозгласил:
– А вот и герой баталии! Ох, джентльмены, жаль, что я не владею словом, ибо мужество и отвага нашего шерифа достойны быть воспетыми в одах и легендах!
Сэм Бреннон, широко улыбаясь, сделал шаг навстречу шерифу и воскликнул звонким, почти юношеским, тенорком:
– Джеймс Хопкинс! Почту за честь разделить трапезу с героем нашего города! Прошу вас, шериф: виски, ром, бренди?
– Спасибо, Сэм. Пожалуй, немного виски, – согласился Хопкинс.
Бреннон плеснул в стакан из пузатой бутылки и подал Джеймсу.
– Тост! – воскликнул Джон Саттер, – За наших смельчаков–законников! За воинов добра, стоящих на страже благополучия законопослушных граждан. Джеймс, я прошу тебя принять в качестве благодарности небольшой сувенир.
Саттер взял со стола массивную коробку красного дерева и протянул шерифу.
– Что это? – подозрительно прищурился Хопкинс.
– Это кольт Dragoon. Новейшая модель! – торжественно провозгласил Император, – во всей Калифорнии всего два экземпляра: один у меня, другой – у тебя.
Хопкинс колебался. Такой подарок вряд ли можно назвать взяткой, но с другой стороны ему смертельно не хотелось хоть в чем-то быть должником Саттера.
– Хорошо, Джон, я приму твой подарок, – наконец ответил он, – хотя мне и не хочется быть чем-то тебе обязанным. Но… Я ведь все равно обязан защищать тебя и твое имущество, не так ли?
– Именно так! – развеселился Саттер, – и я уверен, что эта игрушка поможет тебе защищать меня лучше прежнего, хотя, куда уж лучше! Аха–ха!
– Ну хватит, довольно! – поморщился Хопкинс, – Это моя работа, и я ее делаю в меру возможностей.
– Отлично сказано, Джеймс, – с усмешкой вставил Саттер Младший, – надеюсь, твое ревностное отношение к службе не зависит от материального положения гражданина, нуждающегося в помощи закона.
– Джонни, какого черта! – недовольно воскликнул его отец.
Но Хопкинс слишком давно знал Джонни Саттера, чтобы придавать значение его словам.
– Нет, – ответил он спокойно, – не зависит. И ты прекрасно это знаешь, Джон. Меня нельзя купить.
– Всех можно купить, – самодовольно протянул Джонни и приложился к стакану, – это лишь вопрос цены.
– Пожалуй, соглашусь с Джонни, – сказал Бреннон, – купить и продать можно кого угодно.
– В таком случае, я займу сторону шерифа, – решительно сказал Питер Барнетт, – Конечно, мы живем в такое время, когда деньги решают многое, возможно, даже слишком многое, но есть вещи, которыми нельзя торговать.
– Вы политик, Барнетт, вам нельзя придерживаться иного мнения, хотя бы на людях. А я не боюсь прослыть циником и подлецом, – продолжил спор Бреннон, – и остаюсь при своем мнении. Люди пускают с молотка самое святое, как только им предоставляется такая возможность. Вы слышали анекдот, про похороны Джорджа Карсона? Прекрасно характеризует душевное состояние нынешнего общества.
– Что за Карсон?
– Скорняк из Сан–Франциско. Ушел в горы одним из первых, и был, кстати, довольно удачлив. Напал на золотую жилу милях в двадцати отсюда вверх по течению Сакраменто, за год намыл десять тысяч долларов. Да вот беда, здоровья был слабого, две недели назад преставился прямо на прииске, – Бреннон умолк, набожно посмотрел в потолок и затем продолжил, – Хм… Так вот. Надо ли говорить, что соседи по лагерю чуть не поубивали друг друга за право на его участок. Джеймс Хопкинс не даст соврать: зубами готовы были грызть товарищей.
Взгляды устремились на Хопкинса, тот кивнул в знак согласия.
– А похороны несчастного и вовсе обернулись нелепым фарсом. Собралось всего человек пятнадцать, пригласили пастора Перкинса – ты его знаешь, Джон: такой долговязый хлыщ с гнусавым голосом. Стало быть, гундосит этот сын божий о беспримерных добродетелях усопшего, а сам пялится на груду могильной земли: там, понимаешь, что-то весьма недвусмысленно блестит, и этот блеск не дает сосредоточиться нашему пастырю душ человеческих. В конце концов, падре не выдержал: бросил Святое Писание и кинулся выгребать золото. Гости Карсона сначала смутились, но потом опомнились, присоединились к пастору и не ушли, пока не разгребли всю почву, что должна была послужить одеялом нашему покойничку. И это еще не конец, джентльмены! Они вытащили тело Карсона из могилы убедились, что запасы золота не исчерпаны и в тот же день в полном составе явились в муниципалитет, чтобы застолбить за собой могилу в качестве прииска. А Карсона перевезли и закопали неподалеку от города без всякой лишней помпы. – закончил он, давясь от смеха.
– Откуда ты все это знаешь? – оживился под воздействием рассказа Саттер Младший.
– Я был там! – выпалил Бреннон и расхохотался, – За год этот парень продал мне половину своего золота, я должен был почтить его память!
– Экая ты циничная свинья, Сэм – с искренней симпатией произнес Джонни.
– Да уж, вы нашли друг друга, – проворчал в усы Джон Саттер.
– Ну, что вы на это скажете, мистер Хопкинс? – сочным баритоном прогудел Кроули, – пример более чем нагляден, м?
Надо заметить, что Кроули был одним из первых, кто не потерял ни минуты с того момента, как Сэм Бреннон ураганом пронесся по улицам Сан Франциско со своей золотой колбой. Вечером того же дня он разыскал возмутителя спокойствия, получил у него подробнейшую информацию, а уже следующим утром снарядил экспедицию из дюжины наиболее крепких и толковых работников и сам ее возглавил.
Начало было прекрасным: под личным руководством Кроули команда работала слаженно и чрезвычайно эффективно. Он разделил участников на две группы и назначил бригадирами двух чилийцев, знакомых с горным делом по работе на английских медных рудниках. Таким образом, на его участках появились настоящие шахты с водоотводами, креплениями сводов и прочими признаками профессионального отношения к делу. Кроме того, между двумя бригадами зародилось самое настоящее соревнование за большую выработку, что поощрялось боссом не только на словах, но и материально. За полгода мистер Кроули стал богаче на астрономическую сумму в пятьсот тысяч долларов.
– Так что скажете, шериф? – повторил вопрос Кроули.
Не успел Хопкинс открыть рот, как в разговор снова вклинился Бреннон:
– Нет–нет! – воскликнул он, – Я по лицу вижу, что ты хочешь возразить, Джеймс. У каждого из нас есть что-то такое… э… жена, дети, мать… С этим ясно, я сам, не задумываясь, отдам имущество и саму жизнь за своих детей. Но есть вещи неосязаемые, эфемерные! Профессиональный долг, честь… Неужели ты станешь утверждать, что за кругленькую сумму не разрешишь спор старателей за право на прииск в пользу одного из них? Не будь ханжой, Джеймс, здесь все свои! – и он лукаво подмигнул Хопкинсу.
– Нет, Сэм, я не стану ничего утверждать, – ответил шериф, – Ты бизнесмен. Деньги приносят тебе еще большие деньги, и я допускаю, что именно поэтому они стали главной ценностью твоего существования. Наверное, тебе трудно представить… Да что далеко ходить, ты знаком с Гарри–сапожником?
– Конечно! Прекрасный мастер. Пожалуй, лучший в Калифорнии.
– Вот именно. Сидит в мастерской, тачает сапоги и очень гордится своей профессией. И заметь, Сэм, качество его сапог не зависит от цены, которую он за них берет. Он просто не умеет делать их плохо. Сейчас окрестности Сакраменто кишат богачами. Гарри мог бы взвинтить цены на свою обувь, работать меньше, а зарабатывать больше. Он мог бы набрать толпу помощников, открыть цех, потом еще один, и обуть в свои сапоги все западное побережье, но он и этого не делает – боится, что сапоги станут хуже, и это скверно отразится на его репутации. Он ничего не делает для денег, Сэм. Предложи ему миллион долларов, чтобы он навсегда бросил своё занятие и жил припеваючи в свое удовольствие, и он пошлет тебя так далеко, как позволит его княжеское происхождение.
– Он князь?!
– Хм… Ну, я знаю об этом только с его слов. Вроде бы фамилия у него княжеская.
– Ты таскаешь сапоги, сделанные восточным сатрапом, Сэм! – прыснул Джонни, – Боже, что за страна!
– Однако, – озабоченно произнес Джон Саттер, – пора ужинать. Где же наш милый Крамер? Луиза! – крикнул он, – Луиза!
В дверях вновь появилась маленькая индианка.
– Луиза, будь добра, поторопи мистера Крамера и пригласи к нам миссис и мисс Саттер!
– Слушаюсь, мистер Саттер, – тихо отозвалась служанка и скрылась за дверью.
– Джентльмены, пора за стол! – объявил Джон, – Прошу вас!
Загремели отодвигаемые стулья.
– Сюда прошу, мистер Кроули. Джеймс, прошу сюда, на почетное место…
– Оставь, Джон!
– Никаких возражений! Сюда, только сюда!
– Как будто смеркается, джентльмены.
– Да, сумрачно становится.
– Джон, не прикажете ли…
– Конечно, конечно! Керук! Где этот индеец… Керук!
– Я здесь, мастер Джон.
– Керук, будь любезен, зажги свечи.
– С каких пор Керук стал у вас дворецким, Джон?
– С сегодняшнего дня.
– А где же наш славный Бредли?
– Сбежал, джентльмены! Мой славный Пол Бредли сбежал в горы. Жаль, но надо отдать ему должное, он поставил меня в известность относительно своих планов.
Открылась боковая дверь и в проеме появился благоухающий Крамер. На нем была белая сорочка, черный смокинг и соответствующие штаны, которые несколько не вязались с его кожаными сапогами, а кроме того, были коротковаты, но учитывая обстоятельства, это было простительно.
– Вот и наш дорогой Филипп! – воскликнул Саттер, – Как вы себя чувствуете, мой друг?
– Прекрасно, мистер Саттер, прекрасно! Я вам крайне признателен! – с чувством ответил Крамер.
– Полно, друг мой! Зовите меня просто Джон.
– В таком случае зовите меня просто Филипп, – сыронизировал Крамер
– Аха–ха! – развеселился Саттер, – ты славный малый, Фил! Я это сразу понял. Жаль, что у нас не было случая сблизиться раньше.
– Да уж, сегодняшний случай что надо!
Распахнулась главная пара дверей, и в зал стремительно вошла пожилая дама, за которой семенила девица на выданье. Это были миссис и мисс Саттер. Мужчины встали, каждый учтиво поклонился.
Анна Саттер, происходила из древнего австрийского рода, и в девичестве носила фамилию Дюбельд. Эта была сухощавая женщина с желтой нездоровой кожей, и печатью легкого безумия на лице.
Она вскинула лорнет и уставилась на общество колючими глазками, в которых ерзали тревога и недоверие.
Джон Саттер вышел навстречу и протянул руки.
– Добро пожаловать, мои дорогие, – мягко проговорил он, – прошу вас присоединиться к нашей дружеской компании.
– Где Бредли, Джон? – нервно произнесла в ответ миссис Саттер скрипучим голосом, – Где мой милый, добрый Бредли? Без него этот дом обречен на запустение и хаос!
Она гневно топнула ногой, по ее обширным одеждам пробежала волна, а черный чепец, венчавший голову, сдвинулся на полдюйма вперед и выпустил две пряди седеющих волос. Она поправила головной убор и, не дожидаясь ответа, проследовала к столу. Крючковатый нос, острые скулы, тонкие бесцветные губы – черты Анны Саттер не оставляли шансов утверждать, что ее лицо хранило следы увядшей красоты: увы, она никогда не была красива.
Джон подхватил ее под руку и сопроводил к столу.
– Позволь представить тебе дорогая: шериф Филипп Крамер из Сан–Франциско. Сегодня он проявил себя настоящим героем, как и наш давний друг мистер Хопкинс.
Крамер склонил голову в учтивом поклоне, миссис Саттер уставилась на него сквозь линзы, в ее глазах обозначились признаки любопытства.
– Фил, позволь представить тебе мою жену Анну и дочь Анну Элизу Саттер!
– Очень рад познакомиться, леди, – ответил Крамер учтиво, – надеюсь, мы не слишком обеспокоили вас своим присутствием.
– Ну что вы, что вы, – проскрипела Анна Саттер, разглядывая Крамера с тем любопытством, какое вызывает у придирчивого покупателя породистый жеребец, – Мы всегда очень рады гостям, особенно таким героям. Анна Элиза, погляди какого красавца привела в наш дом судьба.
Анна Элиза залилась густым румянцем и присела в реверансе. Дочери Джона Саттера едва минуло семнадцать, и, пожалуй, во всей Калифорнии не сыскалось бы еще одной столь непривлекательной девицы. Широкая в кости, прямая и плоская, она была напрочь лишена какого–либо изящества. Первое, что обращало на себя внимание при первом знакомстве с Анной Элизой, были ее широко расставленные глаза. Они как будто тянули половинки ее лица в разные стороны и делали его еще шире, чем задумала природа.
Она была одета в зеленое платье оттенка хаки с огромным кринолином из китового уса, увенчанного бантом в кружевных рюшах. В ее ушах висели огромные золотые серьги, украшенные изумрудами, а пальцы были унизаны кольцами и перстнями самых причудливых форм.
Дамы заняли места за столом.
– Так, – значительно произнесла Анна Саттер, – ну, значит… Да! Где Пол Бредли?
– Он ушел от нас, дорогая. Я говорил тебе об этом утром перед тем, как уехать на пастбище, – скорбно сообщил Саттер.
– Придется мне взять на себя его обязанности, – проворчала жена.
Она встала и откинула крышку фарфоровой кастрюльки, из которой немедленно повалил пар, распространявший умопомрачительный запах бобового супа с копченой грудинкой. Миссис Саттер взяла в руки серебряный половник.
– Передавайте тарелки, джентльмены, не бегать же мне вокруг стола, обслуживая вас! – сказала она и внезапно глупо хихикнула.
Зазвенела посуда, гости передавали и принимали тарелки, а Джон Саттер ходил вокруг стола и разливал напитки в бокалы.
– Да, джентльмены, с уходом Бредли у меня осталось четыре самых верных и преданных человека. Остальные разбежались по лесам и горам. Даже Кел! Мой верный маленький Кел оставил меня в столь тяжелое время!
– Что за Кел? – с удивлением спросил Кроули, – я не знал такого…
– Маленький мерзавец! – каркнула миссис Саттер, которая разлив суп по тарелкам, снова села на стул и стала похожа на черную нахохлившуюся ворону.
– Кел – это индейский мальчик, – пояснил Джон, – его родители погибли, и я приютил сироту. Он был очень расторопен и смышлен! Но вот уже… э… неделю как сбежал.
– Неделю? Да уж месяц прошел, если не полтора! – пылко возразила миссис Саттер.
– Действительно? – удивился тот, – Я совершенно потерял счет времени… Да… Четверо. Между тем, я плачу им по десять долларов в день! А повару все пятьдесят…
– Ты платишь повару пятьдесят долларов в день? – подал голос Джон Саттер Младший, – Полторы тысячи в месяц?!
– Да! – злобно рявкнул Саттер–отец, – Надеюсь, этот восхитительный суп не станет тебе поперек горла, когда ты узнал, чего он мне стоит.
– Зато остался без пастухов, – продолжал наседать Джонни, – и теперь любой проходимец может резать твоих быков. Я уж не говорю о том, что некому выгонять скотину на выпас, но при этом ты платишь повару пятьдесят баксов за бобовый суп с грудинкой?!
