Страница 2 из 4
– Знаю, – вздохнула она. – Петя о тебе рассказывал. Много рассказывал. Гордился тобой.
– Было бы чем.
– Ему нравилось, что ты с его с куклами возишься, в театр ходишь. Я вот этих кукол на дух раньше не переносила. А потом, как послушала его… Так и влюбилась. Но я ему говорила. – Наталья поморщилась, осеклась, снова вздохнула. – Я ему говорила: отстань от этой мельницы, не бери столько в долг! Он же из-за этого умер. Не смог вовремя отдать, к нему пришли, потребовали. Видимо, угрожали. Сердце не выдержало…
Я слушал, разглядывая свои колени. Смотреть на отцову пассию не хотелось, хоть и выглядела она, как куколка с обёртки. Странно и противно было думать, что она вот этими белыми руками, лиловыми ногтями касалась отца, щекотала ему щёки своими шоколадными локонами, когда целовались…
– Я ему говорила: не сможешь отдать, не сможешь, – твердила Наталья, будто пыталась меня убедить. – А он… Ох и чудик был отец твой. Он говорит: зато куклу куплю. Я ему: тебя убьют, на кой тебе кукла? А он: сыну, мол, достанется. Олег моё дело продолжит. Тоже будет кукол собирать.
– Сдались мне эти куклы! Да пошли они все на…
Вырвалось помимо воли. Я сцепил зубы. Неужто батя такой идиот, что вправду считал, что я тоже буду как он, дурак дураком, в куколки играть?
– А Петя говорил, ты на кукловода пойдёшь учиться. – Наталья подняла брови. Кивнула, подзывая официанта: – Флэт уайт и шоколадный кекс. Олег?..
– Нет, ничего.
На кукловода? Он в своём уме? А я в своём уме – разговаривать с его любовницей чинно-мирно за кофеём? Хотя кофея-то у меня и не было. А от её чашки пахло так, что ноги подкашивались.
– Он тебе велел отдать вот это. – Наталья кинула на стол белый конверт. – Там его карточка, пинкод и письмо. Тебе.
Карточка – это кстати, очень кстати. А что ещё за письмо?
Наталья, поболтав в чашке гнутой ложечкой, глянула испытующе:
– Мне кажется, там про кукол. Про коллекционных. Тех, что в чемодане.
– Чемодан у вас?
Опять вырвалось прежде, чем я успел подумать. Не стоило, наверно, показывать Наталье, что это какая-то ценность. Впрочем, отец ей, скорей всего, и так сказал.
– Ещё чего, – замотала головой она. Прошептала: – Мне этого добра не надо! Чтоб как Петю грохнули… Хотя Изольда, конечно, хороша…
Наталья замолчала, уставилась в окно; взгляд у неё расфокусировался, расплылся, будто она видела там что-то, что не видел я. Низко, мечтательно произнесла:
– Вот, знаешь, говорят – страшная красота, неземная. Это про неё. Про Изольду.
Не знаю, не знаю. Как по мне, Изольда просто гордячка со вздёрнутым носом и косящими глазами.
Наталья помолчала с пару секунд, встряхнулась и продолжила прежним тревожным шёпотом:
– Хорошо, что мать твоя не трепалась, никому про нас не говорила. Давай, бери письмо и сам уже думай, как дальше.
Трепыхнулось в груди.
– Так вы с мамой знакомы?
– А как же, – проворчала Наталья, подталкивая ко мне конверт. – Прячь уже, не сверкай им.
– А как? Когда?
– Тебе какое дело? Знакомы и знакомы. Ты о себе лучше думай, не о маме.
Я сунул конверт в рюкзак, долго возился с молнией. Наталья смотрела выжидающе, будто последняя фраза была не риторической. Я буркнул:
– Чё думать. Думал уже.
– И что надумал?
– Грузчиком пойду.
– А дальше?
– Откуда я знаю?
– Олег, я тебе серьёзно говорю. Подумай!
Внутри уже не просто трепыхалось. Внутри клокотало.
– О чём ещё думать?
– Куда идти учиться, какую профессию…
– Ещё не хватало, чтоб вы меня учили! Если б не вы, отец бы, может, не такой был! Может, всё нормально бы было!
– Отец бы, – прошипела Наталья, придвигаясь ко мне, обдавая резким кофейно-шоколадным духом, – ещё раньше ушёл. И мать бы твою доконал, и тебя бы разорил вконец, если бы не я.
– Да что вы такое говорите!
Она откинулась на спинку диванчика, взяла чашку. Неожиданно спокойно произнесла:
– Ты бы, чем плеваться, послушал бы и всерьёз подумал. Ну, пойдёшь грузчиком. А дальше? Посмотри на себя. Дрыщ! Сколько протянешь? А потом на что будешь жить?
– У меня квартира есть.
– Есть. Только за неё платить надо. И еду покупать. И одежду. Другие вещи тоже нужны. Всю жизнь будешь грузить? Да завтра же надорвёшься! Вон, конституцией весь в папаню. Ещё сопьёшься, как он, пузо отрастишь, и будет точь-в-точь.
– Что ж, если он такой противный, вы с ним цацкались?
– Не твоего ума дело. – Наталья глянула поверх чашки. – Твоего ума – найти сейчас жильцов и сдавать квартиру, а самому где-нибудь притулиться. И получать профессию. А пройдёт года два-три, утихнет немножко, – и попробуешь продать кукол.
– Почему не сейчас?
– Потому что. – Наталья снова приблизилась, навалилась на стол и полной грудью смела хрупкую салфетницу. – Потому что, если сейчас на аукцион выставишь, налетят, надавят и заставят продать за бесценок. Ты сначала разберись, что почём.
– А вы в курсе?
– Надо оно мне! Одни беды от этих кукол. Снаружи локоны, фарфор, внутри дерьмо. Да ещё эти страшилища с третьим глазом…
– Вам отец Орешету показывал?.. – изумлённо спросил я.
– И Орешету, и второго рыжего… этого… Орнжея? Онжея? У меня язык ломается это выговаривать.
– Так вы знаете, за какую цену их можно продать?
– Нет! Зато я знаю институт, при котором можно пристроиться в общагу, не будучи студентом. Найдёшь жильцов – позвони.
– А… как искать?
– В интернете! Солнышко, ты вообще к жизни не приученный? В школу-то хоть ходил?
Эта баба меня выбесила. Я готов был ей врезать. И всё-таки она подсказала дельную мысль. И про ту общагу… Она была мне нужна.
Я встал из-за стола, подтянул рюкзак и учтиво выдохнул:
– Ходил. До свиданья.
– Позвони, – крикнула она вдогонку. – И не думай, что я тут перед тобой выстилаюсь, мне Петя за это заплатил!
– За что он ещё тебе заплатил? – пробормотал я, шатаясь, шагая к выходу. – Змея подколодная… Шоколадный заяц…
Я нашёл жильцов на местном сайте объявлений. На крупные сервисы идти не решился: чего лишний раз светиться. Наш, местечковый, «Крапива-хата», как-то надёжней, что ли. Правда, увидев семью арендаторов, я опешил. Мать – огромная, в кожаной куртке, едва сходившейся на свитере (мне показалось, она беременна), с высоко нарисованными бровями. Отец – худющий, весь в чёрной коже, в очках-консервах и с продранными коленками. Сын – с длинными пепельными волосами, в борцухе и мотоциклетной куртке в заклёпках.
Те ещё типажи, но выбирать не приходилось: залог они внесли как положено, за первый и последний месяц расплатились, акт сдачи-приёма подписали (про акт меня надоумила Наталья). Глава семейства, чёрный человек, попросил меня показать, где тут счётчики, и научить перекрывать воду. Я пошёл в ванную, с умным видом отодвинул пластмассовую дверку в стене и уставился на краны. Выбрал тот, что потеплей, ткнул:
– Вот. Горячая. Та холодная.
Надеюсь, это действительно так. И, надеюсь, квартиру не зальёт, пока они будут тут жить.
До чего тупое, тоскливое чувство – уходить из дома. Никак не укладывалось в голове, что я не приду сюда вечером, не вернусь завтра. Не укладывалась, что мамы нет. Что отец умер. Как будто я уснул, а проснуться забыл или никак не мог. Иногда я правда верил в это, щипал себя за пальцы, вонзал ногти в ладони. Бред.
…За грязным, в потёках, окном автобуса плыли серые гаражи, осевшие сугробы. Потеплело, и с самого утра шёл мелкий дождь. Вскоре подул ветер, и дождь превратился в ливень. Сугробы теряли в росте и весе; под ногами чавкало, ботинки промокли, хотя прошёл-то я метров сто – от крыльца до остановки. Обычно я всегда ходил пешком; мама говорила: больше пёхом, а то отрастишь пузо, как у отца. Но сегодня, в такую погоду, с такими котомками тащиться вдоль мокрой обочины не было никакого желания. Из мира выжали краски, остались только бескрайние, с заиндевелой корочкой лужи, белёсое небо, чёрные кривые стволы деревьев. Взяли, накапали сверху горьких мутных чернил, вот вам и февраль.
Не знаю, откуда взялась эта фраза про февраль. Может, из каких-то стихов.
Я, не глядя, возил ногами по автобусному полу, растаскивал грязь. Приближалась кондукторша, приближалась остановка, приближалось что-то новое – нависало, как высотки за рекой. Ремень гитары врезался в плечо сквозь куртку; карман на чехле оттопыривался – я напихал туда, сколько мог. Рюкзак, тоже забитый до отказа, торчал в проход; замок не закрывался, разъехался, пришлось перевязать отцовым ремнём, уцелевшим после того, как я повыкидывал отцовы вещи. Батя вообще с собой совсем немного вещей взял – правильно говорят, в могилу много не унесёшь. Кукол и тех не забрал. Наталья сказала, он их оставил в сейфе в каком-то банке; в письме он указал все реквизиты, умолял спрятать кукол понадёжней. Не знаю, что может быть надёжней банковского сейфа. Но, может, я заберу их оттуда, когда разгребусь немного.
Автобус подпрыгнул на повороте, в стекло плюхнуло пригоршней дождя, на коленях подскочила сумка от коньков. Вместо коньков там лежала одежда, не до коньков было. Лыжи тоже пришлось оставить, и ролики, и кучу другого барахла… Я убегал из дома, как батя, схватив самое дорогое и что под руку попало. Тряпьё, ноутбук, зарядки, какие-то мамины украшения. Очень бестолково собрался, это я уже сейчас понимал. Все вещи, какие остались в квартире, запер в кладовку. Посуду, кроме сковороды, не взял – на что мне посуда. Мелочёвку всякую в ванной тоже оставил. Только билеты из-за зеркала вытащил, сунул в конверт к отцовскому письму.
…Наталья договорилась с комендантом общаги, и за тысячу в месяц мне выделили отдельную комнату – несмотря на то, что к инженерному институту, за которым была закреплена общага, я не имел никакого отношения. Комендантша, крашеная тетёха в синем фартуке, разулыбалась мне, дала заляпанный пропуск с мутной фотографией и велела с охранниками и жильцами особо не болтать. Так и сказала – с жильцами. Не со студентами. Выходит, тут, кроме меня, и другие нестуденты имеются.
– Ладно, ладно. Ладно.
Говорил я, видимо, сам себе, сам с собой. Сам себя уговаривал: ладно. Прорвёмся.
Помещение мне выделили на втором этаже с краю – пока шёл, с любопытством заглянул и в кухню, и в холл. Я никогда не бывал в общагах, слышал только, как батя рассказывал про свою учёбу. Мама – местная, из Крапивинска, всё студенчество она прожила дома, а вот отец приехал из Ситцева и, пока учился, сменил не одну общагу.
Но даже на первый взгляд это общежитие показалась мне куда колоритней его рассказов. Приземистое четырёхэтажное здание, безликие окна, мрачный вход. На первом этаже – бирюк-охранник, пустота и Сайлент Хилл. На втором – ещё от лестницы запах горячей пиццы, грязного белья и свежей краски. Несколько ламп в длинном коридоре перегорели, и в полумраке я споткнулся о железяку. Полетел, выставив ладони, и приземлился на панцирную кроватную сетку. Когда сверху пришмякнулся тяжёлый рюкзак, сетка жалобно заскрипела. Дверь напротив открылась, и в освещённом проёме показалась лохматая девушка в длинных штанах. Сердито велела:
– Хорош шуметь, люди спят!
Люди, видимо, действительно спали: кроме этой девушки на всём этаже я не встретил больше ни души. А может, все были на парах. Часы показывали начало второго, но за окнами висела плотная войлочная мгла, по-прежнему шёл дождь, и казалось, что на дворе девять вечера. Я навалился на крайнюю дверь коридора; хрупнув, повернулся ключ, и я оказался в своём новом доме – узком и длинном, как советский пенал. Всё ещё стоя на пороге, я зашарил по стене в поисках выключателя. Внутри стояла жуткая духота; я двинулся к окну и шагал, шагал, минуя тумбочку, шкаф, стол, кровать, а комната всё не кончалась. Я шёл, как в матрице; зарешёченное окно, в которое, пробиваясь сквозь прутья, тыкались ветки, никак не приближалось. Я схватился за столбик двухъярусной кровати, подтянулся, перехватил другой рукой подоконник и наконец взялся за ручку окна. Повернул, распахнул – в комнату ворвался стылый уличный воздух с капельками дождя. Я затащил внутрь сумки, сел на матрас, брошенный поверх такого же панциря, на какой я наткнулся в коридоре.
Яркий свет длинной офисной лампы слепил глаза, но здесь, на нижнем ярусе, было получше, посумрачней. Я посидел, зажмурившись. Потом из-под ладони оглядел комнату: белые стены с розетками, пустой стол, под ним тумба. Подоконник весь в каких-то пятнах, хотя окна свеженькие, ещё в заводских наклейках.
Тут резче, чем в коридоре, пахло краской и штукатуркой. Судя по клокам пыли в углах, после ремонта в этой комнате вообще никто не жил. Ладно. Буду первым.
– Ладно, ладно. Ладно.
Не знаю, сколько я просидел. Когда встал – по ногам разбежались мелкие иголки, рука занемела. Надо было что-то делать, разобрать сумки хотя бы. Пойти в банк, разобраться с куклами. Записаться к юристу, узнать про мамины счета. Добраться до магазина купить чайник – я даже не додумался взять его из дома. Не возвращаться же теперь – там, поди, семейство уж вовсю обосновалось.
В общем, дел было – уйма. Сил – ноль.
Я сделал круг по комнате, погасил свет и снова сел на кровать. Встал. Закрыл окно. Лёг. От подушки пахло сухим и затхлым. Я подмял её кулаком, вытянул из рюкзака футболку и накинул сверху. Стало терпимо. Отвернулся к стене и закрыл глаза.
Какой бесконечный, бесконечный день.
…Я проснулся от урчания в животе; в комнате стоял мрак, только далеко за окном мелькали, расплываясь, огоньки светофоров. Очень хотелось есть. С утра я только выпил чаю, потом, пока общался с арендаторами, было не до того. Потом пришёл в общагу и уснул. И проспал… сколько… с ума сойти, пять часов проспал…
Где-то в рюкзаке лежало печенье. Я достал, съел, но оно только ещё больше раззадорило аппетит. Я потряс рюкзак над кроватью, вываливая содержимое, обулся, накинул куртку и вышел в коридор. Надо разведать, где тут продуктовый.
В голове по-прежнему царил хаос; умом я понимал: начиналась другая жизнь и пути назад не то чтобы нет – самого «назад» больше не существует. Но сердце требовало сейчас же выйти вон, сесть на автобус и гнать домой. Я прямо видел – сквозь общажный коридор, сквозь пар, вырывавшийся из дверей кухни, – наши окна. Видел машущую мне маму – расплывчатый силуэт в стекле семнадцатого этажа. Какой-то частью себя искренне верил, что если сейчас рвану домой, если успею до полуночи – обязательно всё вернётся, обязательно всё будет как прежде…
Пустое это дело – плакать на холоде.
Я сбежал по кривым бетонным ступеням и через пустырь направился к скоплению огней – на противоположной стороне шоссе мигали вывески кафе и шаурмичных. Среди забегаловок отыскал круглосуточный минимаркет и встал у витрины с готовой едой. С одной стороны, это точно будет съедобно. С другой – цены больно кусачие. Первое время придётся, наверное, экономить. Слишком плохо я представляю, что будет дальше, на что придётся тратить… Может быть, и поступать придётся платно в сентябре.
Я вздохнул, отвернулся от прилавка с сэндвичами и пошёл к лоткам с овощами. С борщом, конечно, вышло не очень, но пожарить картошку-то я смогу: у меня даже сковородка имеется. В чехле из-под коньков.
Олег выглянул из комнаты, когда сумерки за окном окончательно сменились тяжестью ночи. Судя по всему, в общаге в это время жизнь только начиналась. В коридоре появились люди, распахнулись двери, донеслись откуда-то гитарные переборы, а из кухни запахло нормальной, домашней едой. Коридорные лампочки вкрутили, и на кровати, об которую Олег запнулся днём, обнаружилась целая толпа студентов. Лиц было не различить; кто-то сидел на матрасе, кто-то – прямо на полу. Тут же валялись тетради, планшеты, провода наушников и зарядок…
Со сковородкой под мышкой, кульком картошки в руке и телефоном в кармане Олег заглянул в кухню и тут же отскочил: мимо, задев его щёку, пролетела влажная куриная шкурка. Ударившись в стену, шкурка мягко сползла по кафелю в мусорный бак. Олег выдохнул, обернулся и врезался в толстяка, который тут же принялся извиняться:
– Прости, братан, я курицей не целился. В мусорку хотел. Прости.
Олег помотал головой, решил, что в первый день затевать ссору не стоит, и, быстро оглядев толстяка (вроде не опасен), махнул рукой:
– Да ладно. Слушай, помоги, пожалуйста, газ зажечь. Я не…
Хотел сказать «я не местный», но на язык подвернулось:
– Не умею.
– С другого этажа, что ли?
– Д-да. С другого.
Ну, формально так и есть. С семнадцатого.
– Давай. Какую тебе зажигать? Пьезушка есть?
– Пьезушка?..
– Пьезозажигалка. Пистолетик такой, чтобы зажигать. Спичками не очень.
– А… Нет.
– И у меня нет. – Толстяк расплылся в улыбке. – Ты попроси у Кати, вон она. Она нормальная, научит. Ка-ать!
Девушка, стоявшая у заставленного кастрюлями окна, обернулась. Олег подался вперёд и, забыв о собеседнике, уставился на Катю. Та близоруко сощурилась, откинула со лба чёлку и глянула на толстяка:
– Чего, Ярик?
– Тут с другого этажа челик пришёл, помоги с плитой разобраться. У тебя же есть пьеза?
Катя вздохнула, вытерла ладони о штаны и кивнула Олегу.
– Давай. Что там тебе ставить надо?
– Ка… картошку пожарить.
– Нарезал уже?
Олег вытащил сковородку, тряхнул кульком, демонстрируя: мол, нет, не нарезал; тонкий полиэтилен порвался, и грязные картофелины раскатились по липкому полу.
Он бросился подбирать.
– Нарезал… – донеслось сверху. Катя снова вздохнула, забрала у него сковородку и водрузила на плиту. – Чистить-то умеешь?
Олег дёрнулся, но девушка спрашивала вроде бы без издёвки, хотя и смотрела на него без всякого интереса. Вблизи она выглядела уставшей, бледной и почти что тощей в огромных штанах и длинной кофте. Но красота и из-под хламиды просвечивает, говаривал отец, и Олег в кои-то веки был с ним согласен.
Собрав картошку, он поднялся и ещё раз искоса посмотрел на Катю. В резком кухонном свете она казалась рыжеватой; большие тёмные глаза цветом походили на ореховый пряник.
Катя в третий раз вздохнула и велела:
– Почистишь – скажешь.
Вернулась к подоконнику и загремела там чем-то.
Олег осмотрел свои руки, испачканные в земле, покосился на большую зелёную кастрюлю в углу и опомнился, что ножа-то и нет.
– А… Катя… Извини, можно нож?
Катя без удивления, не оборачиваясь, кивнула на стол, где среди пачек яиц, обёрток и тарелок блестел узкий синий нож. Олег взял ножик, ухватил картошину и вонзил лезвие в брызнувшую соком мякоть.
– Забавно. Это где тебя так учили картошку чистить?
От неожиданности рука дрогнула, лезвие соскользнуло и прыгнуло на палец; к счастью, неглубоко.
– Ты можешь мне помочь? – выпалил он, думая, что день вместил в себя уже слишком много: натянулся до самого предела, вот-вот лопнет.
Катя поморщилась, и ему в голову пришло, что просто так она время на него тратить не будет.
– Давай в обмен. Я могу тебе часть картошки отдать…
Он имел в виду сырую, но Катя, видимо, подумала про готовую, фыркнула, отобрала нож, быстро вычистила три картофелины и кинула в раковину. Они ударились о жесть с грохотом и вселенским звоном на всю кухню. Катя и ухом не повела. Сунула нож обратно Олегу:
– Мой, режь, доска на столе. Всё, у меня тесто подошло.
И опять загремела у окна, размешивая что-то в огромной чашке. Пока Олег неловко кромсал картошку, Катя поставила на плиту тонкую сковороду, и вскоре на кухне одуряюще запахло горячими, поджаристыми блинами. Олег чуть язык не проглотил, да и не он один: народ то и дело оборачивался к плите, заглядывали даже из коридора.
Стопка блинов быстро росла, а вот дела с картохой шли плохо: Олег еле-еле дорезал первую, порезался на второй, а на третью плюнул: сунул в кулёк к нечищеной.
– Готово? – окликнула Катя.
– Да.
– Клади в сковородку.
Он сбросил картошку в сковородку и застыл, не зная, что дальше.
– Да что с тобой? Масло-то кто наливать будет? Лопатка есть?
Олег уже десять раз пожалел, что дома не сгрёб всю посуду в мешок и не взял с собой. Дома. Дома… Он резко утёр кулаком глаза и буркнул:
– Нет.
Катя помолчала. Глянула удивлённо.
– Ты откуда такой? – И сама налила на поверх картошки масло. – Мешай теперь лопаткой вот этой. Посоли. И следи, чтобы не подгорело. На газе быстро.
Уткнувшись взглядом в пол, Олег механически елозил лопаткой по сковороде. Катя, картошка, голод отошли на второй план. Опять показалось, что, если рвануть прямо сейчас – успеет, вернётся.
Терпеть не было сил; он подхватил сковородку, рывком, до скрипа повернул переключатель и погасил газ.
– Не дожарилось же ещё! – воскликнула Катя.
– Ничего… Спасибо…
Держа сковородку на вытянутой руке, забыв на общем столе остатки картошки, он выбрался в коридор и побрёл к своей комнате.
– Всё в порядке? – окликнули из кухни, кажется, Катя, а может, кто-то другой.
Олег мотнул головой и ускорил шаг. Навалившись на дверь, почти упал внутрь комнаты. Сковородка накренилась, половина кривых, недожаренных долек просыпалась на пол. От запаха масла кружилась голова. Олег сунул сковородку в пустой шкаф, захлопнул дверцу, нараспашку открыл окно и встал, вцепившись в подоконник. Где-то на горизонте сверкали те самые высотки, на которые он ещё утром смотрел из своей родной квартиры. Правда, вид отсюда открывался совсем иной.
– Дауншифтинг, – пробормотал Олег, чувствуя, как горячо и щекотно становится за переносицей. Огоньки за решёткой поплыли вбок, и он понял, что кружится голова. Держась за мебель, добрался до кровати. Сел. Лёг. Закрыл глаза и провалился в темноту – плотную, вязкую, неизмеримо глубокую. Падал и падал, никак не достигал дна, устал лететь. На уши давило, белые всполохи под веками вертелись волчком, тьма сгущалась, а падение длилось и длилось.
Когда оно кончилось, Олег открыл глаза и понял, что наступило утро.
В школу не надо. Квартира пристроена. В банк – нужно, но не горит. В институт – то же самое, да и что там делать? Устраиваться надо летом, во время приёмной кампании. Можно, конечно, сходить, посмотреть, разведать – может быть, Наталья права, не стоит искать лучшего от хорошего, сюда же и поступать. Но Олег даже представления не имел, на кого учат в этом инженерном. Да и к математике с физикой никогда не тяготел.
– Ладно. Посмотрим…
В любом случае, на дворе стоял февраль, и думать о поступлении было не то чтобы слишком рано… но и не впритык. Дело терпит.
Мамины счета тоже терпят; после того, как арендаторы дали залог и за душой появилась наличка, стало спокойней. За ночь навалилась тупая тоска, приглушившая и звуки, и краски. Что-то хорошее всё-таки было во вчерашнем дне – теплилось такое чувство; но что именно – Олег вспомнить не мог, будто перед глазами задёрнули занавеску.
Проснувшись, он долго пялился в сетку верхней кровати и просвечивавший меж прутьев матрас. Перебирал варианты, пытаясь отыскать себе дело. Но причины встать прямо сейчас, сей же миг, не находил.
Снаружи клубились тучи. Кто-то сновал по коридору, но шумели несильно.
– Спать. Спать.
Но больше не спалось; ёжась, Олег натянул одеяло до носа, но холод пробирал до костей. Сел, дотянулся до куртки, накинул на себя, лёг снова. От куртки почему-то пахло дымом, и манжеты были противно-влажные. Где он вчера был? Что делал?.. С кем?..
Вспомнилось про картошку. Тут же набежала слюна. Он ведь так и не поел накануне. Где был? Что делал? Тут же пришла на ум Катя, с усталыми глазами и рыжими косами. Как он с ней познакомился, где видел, при чём тут картошка? Но сковородку из шкафа Олег всё-таки вытащил, водрузил на стол, спохватился: есть-то нечем. Наломал руками купленный вчера хлеб. Управляясь двумя горбушками как китайскими палочками, принялся за холодную, несолёную, полусырую и кое-как нарезанную картошку.
– Слезами посоли.
Он бы испугался, если бы голос был мамин или отцов. Но произнёс это голос совершенно незнакомый, механический, звонкий. Олег даже не повернулся; тысячу раз читал о том, что при сильных стрессах возможны галлюцинации. Спасибо, не зрительные.
– Будет, будет.
Голос был скорее девичий, но уж слишком звонкий, почти детский. Олег всё-таки обернулся. Разумеется, никого не было. Пыльная, необжитая комната. Молочная пустота за окном. Никаких гостей; никаких голосов. Десятый час. Как же медленно идёт время, когда ничего не ждёшь, да и ждать нечего.
Олег промаялся до двенадцати, то зарываясь в одеяло, то без толку бродя по комнате от окна к дверям. В первом часу не выдержал, оделся, запихал поглубже под кровать сумку с отцовым письмом насчёт кукол, сунул в паспорт несколько купюр и отправился в институт – комендант сказала, что на территорию с общажным пропуском пустят без проблем.
Да уж. Хороша безопасность этого инженерного института. Тем не менее, побывать там наверняка будет интересно. Мама всё капала на мозги, что надо ходить на дни открытых дверей, смотреть вузы, думать, куда хочется поступить. Вот и случай представился.
Олег встряхнулся, закинул на плечо рюкзак и вышел. Коридоры снова пустовали. Быстрым шагом преодолев заваленный бумажками и фантиками холл, он попал на лестницу, спустился на первый этаж и выбрался на крыльцо.
– Морозно, – хмыкнул кто-то.
Олег опять заподозрил бесплотный голос, но на лавке у крыльца сидел вполне реальный человек из плоти и крови: в джинсах, в чёрной толстовке с закатанными рукавами и с сигаретой в руках.
– Будет, будет, – растерянно ответил Олег, словно это был какой-то пароль. Поглядел на сигарету. – Наверное, греет?
– А то. – Незнакомец задрал голову, выдохнул дым в рыжевато-серое небо. – Заодно мозги прочищает. Ладненько, потопаю.
Спрыгнул со спинки скамейки и, перемахнув через перила, оказался на крыльце.
– Эй! Эй, погоди! Слушай, как до института дойти?
– Вон сюда между домами, – махнул парень. – Там вдоль шоссе налево до развязки и потом вперёд, сразу увидишь главный корпус.
Надо же. И не подумал удивиться, что Олег не в курсе, как попасть в институт.
– Спасибо…
Шоссе, вдоль которого стояли институтские корпуса, выглядело настолько унылым, что хотелось развернуться и броситься вон. Густой туман скрывал всё по ту сторону дороги; не факт, что я вернусь в общагу, не заблудившись.
А знаете… Не так уж сильно и хотелось. Я подумал о «своей» комнате, плюнул под ноги и пошёл вперёд.
Оранжевые корпуса вздымались всё выше, пугая, подавляя. Территорию окружала высокая, метра в два, стена. Где-то между зданий мелькали бледные огни. Что за секретное производство такое?..
Снег под ногами чавкал так громко, что закладывало уши. Ботинки опять промокли. Мама ещё осенью звала меня в магазин, но всё были какие-то более важные дела… Вот и остался в дырявых.
С каким-то отчуждением я подумал, что хорошо бы заболеть; в болезни время пройдёт быстрее.
– До чего – быстрее?
Последние дни я брёл, как в вязком, по щиколотку, болоте – от кочки к кочке. От звонка отцу до звонка Натальи. От встречи с ней до разговора об арендаторах. От утра с той странной семейкой до слов комендантши. От стен комнаты до толстяка и Кати. От пустой ночи до кирпичных оранжевых ворот проходной. И опять я чего-то ждал. Что-то маячило впереди. Что-то там было впереди. А я не знал.
Столько дверей… Пропуск у меня был не электронный, обычная бумажка. Наверно, надо кому-то показывать.
Но и показывать никому не пришлось: я дёрнул первую попавшуюся створку, миновал тёмный и низкий коридор и вынырнул на другом конце узкого здания проходной. Вышел – и, словно Алиса, провалился в кроличью нору. Тут была та же зима, те же коричневые, усыпанные песком дорожки и кривые чёрные стволы. Но… веселей, что ли. Белей. Чище. И немножко сказочней. Перед входом росли разлапистые ёлки – вкрапления изумрудов, на которых отдыхал глаз. Яркие стены, красные лавки, цветные стёкла прямо над входом… Будто на праздник попал.
– Тёма! – навалились сзади, заорали в ухо, с налёту шлёпнули по спине так, что я чуть не полетел носом в снег. – Тёмыч! Договорились же у столовки встретиться. Ещё лабу доделать, ты чего копаешься? Ой… Прости. Простите… Я за другого принял…
– Да ничё.
Позади меня стоял мелкий парень в шапке набекрень и расстёгнутой куртке. В руках он держал рулон бумаги – видимо, чертёж, – и переступал с ноги на ногу.
– Всё в порядке? Точно?
– Да, да.
– Прости ещё раз. Обознался. Тёма придурок…
Парень поскакал прочь, а я решил проделать тот же фокус, что и у крыльца общаги.
– Эй! Слушай! А как… ну, расписание посмотреть?
Вот дурак. Снова не придумал никакой легенды, почему я ничего не знаю. А этот парень оказался не так прост, как тот чувак у общаги: у него от удивления брови полезли под чёлку.
– Я из другого института перевёлся, – наскоро оправдался я.
– А-а… – Парень затряс головой. – Скачай приложение. Там есть и расписание, и преподы. А бумажное напротив столовки висит. Я в столовую сейчас, хочешь, пошли вместе.
– Спасибо…
