Он как-то вяло махнул рукой, не поднимая глаз: – Да ничего он мне еще не рассказал.
Точь-в-точь, как я и думала!
– О чем же вы столько времени беседовали?
– Мы еще толком не беседовали, – ответил он еще более неохотно.
Да он просто издевается надо мной!
– Чем же вы занимались все это время? – Настойчивость, главное – настойчивость. Пусть сразу смирится с мыслью, что от меня ему отмахнуться не удастся.
– Татьяна, – поднял он, наконец, на меня глаза – лихорадочно блестящие, – первая встреча в такой ситуации – всегда непростая. Меня вон и Анабель вчера предупреждала. А этот, по-моему – какой-то особо недоверчивый.
О, вот это уже кое-что! Раздражение мгновенно сменилось любопытством.
– Что значит – недоверчивый?
– Любому из нас трудно поверить в возможность такой помощи. – Он вдруг усмехнулся. – Я бы и сам тогда … ну, ты помнишь … не поверил. – Я понимающе кивнула. – И этот, как и следовало ожидать, принял меня за одно из… – Я опять кивнула, давая ему понять, что продолжать не нужно – я поняла.
– Но ты его переубедил? – спросила я, озадаченная таким поворотом событий. Если Галиного ангела придется неделю уговаривать, что мы им добра желаем, а Галю потом – и того дольше… Когда же я к делу подключусь?
– В целом, – поморщился он.
– В каком смысле – в целом?
– А в том смысле, что мне еще не одна, наверное, встреча с ним понадобится, чтобы сказать с уверенностью, что он мне поверил. – Он как-то странно тряхнул головой.
– А какой он? – не смогла удержаться я от банального вопроса.
– Вертлявый, – тут же ответил он.
– Да нет, – поправилась я, – как он выглядит?
– А я откуда знаю? – Он даже закашлялся от удивления.
– Да ты же с ним полдня провел! – возмутилась я.
– Татьяна, да какое мне дело до его внешности? – У него как-то странно сморщилось лицо, и он опять тряхнул головой. – Я его не видел, я его только чувствовал; и он меня тоже. Мне важно, что он делает и что при этом думает. Вот голос у него, правда, противный, – задумчиво добавил он.
– Вот видишь? – тут же подхватила я. – А говоришь, что внешность роли не играет. По внешности первое впечатление складывается, а оно зачастую правильным оказывается.
– Ага, – он закивал головой, – я по твоим родителям заметил.
– Речь сейчас не об этом. – Я ни на какую провокацию не поддамся! – А как ты думаешь, когда можно будет устроить так, чтобы ты меня с ним познакомил?
– Что? – Он опять зашелся в приступе кашля.
– Но ты же сам сказал, что я тоже участвую в этом деле! – Я поняла, что нужно быстро задавить его сопротивление если не логикой, о которой он понятия не имеет, то хоть массой аргументов. – Вот мне бы и хотелось познакомиться со всеми соратниками…
– Татьяна! – Он вдруг резко поднял руку, и я не закончила свою массу аргументов. – Я тебя очень прошу: только не сегодня. У меня и так голова еле-еле соображает.
Я вдруг внимательно всмотрелась в его лицо и… Господи! Глаза блестят и слезятся, наверное – то-то он щурится все время. Говорит с хрипотцой и кашляет. А вчера еще и чихал весь вечер. Лицо раскраснелось… Я быстро приложила ладонь к его лбу – и чуть не отдернула ее.
– Господи, да ты заболел!
– Да ничего я не заболел, просто немного не по себе, – естественно, отмахнулся от меня он.
– Да какое не по себе – ты же горишь! У тебя все тридцать девять, наверное! – воскликнула я, быстро соображая, что же сейчас делать. – Давай так: возвращаемся в офис, и я пойду к Сан Санычу – отпрошусь домой, и на завтра, наверное, тоже. Скажу, что плохо себя чувствую…
– Татьяна, не надо, – решительно прервал меня он. – До вечера я продержусь, и потом – я с этим идиотом еще не закончил. Мне же пришлось на полуслове прерываться и за тобой бежать, – добавил он укоризненно.
Опять обзывается! Да ладно, пусть обзывается, как хочет – лишь бы выздоровел. Мне вдруг так стыдно стало, что я его, больного, на улицу вытащила…
– Ты точно до вечера доживешь или может, сейчас в аптеку сходим? – спросила я. – Тут за углом есть одна, я на прошлой неделе все окрестности изучила.
– Не переживай – выживу, – усмехнулся он.
Пообедав, мы вернулись в офис. Всю дорогу я на него искоса поглядывала. Да нет, на ногах, вроде, держится, и глаза пока еще не закатываются… На лестнице я успела шепнуть ему: – Если что, немедленно зови меня, – и он исчез из вида.
После обеда я ни минуты не могла усидеть на месте. Я ерзала на стуле, то и дело подпирала голову рукой, чтобы уставиться – вроде как в задумчивости – на кухонный стол (Никакого движения!), и постоянно ловила себя на том, что вздыхаю и потираю лоб рукой. Как оказалось, такое мое поведение пришлось весьма кстати.
Около четырех часов над моим левым ухом опять послышался шепот.
– Татьяна, давай, наверное, отпрашиваться. Что-то мне совсем нехорошо.
О Боже, он уже и шепчет в нос! Словарь, словарь, где словарь? Я рывком раскрыла его, где придется, и склонилась над ним, спросив уголком рта: – Совсем?
– Да на меня чих напал, я уже не могу сдерживаться, скоро точно кто-то услышит.
– Хорошо. Сейчас. – О, отлично, наконец-то воображение заработало! – В кабинете у Сан Саныча стань прямо за мной, слева. Мне для правдоподобия почихать придется, так что, когда я тебя локтем толкну…
– Да я не могу по заказу, – буркнул он.
– Хорошо. – Я быстро скорректировала план действий. – Когда тебе захочется чихнуть, толкни меня под локоть.
– Ладно, – шепнул он, и я встала из-за стола.
– Галь, ты знаешь, я, наверное, домой пойду. Что-то я простыла, по-моему, – сказала я Гале.
– Что, серьезно такой сквозняк был? – обеспокоенно спросила она. – То-то я смотрю – ты как на иголках.
– Да не знаю, – ответила я, – может, я вчера … переохладилась. – От последнего слова у меня прямо зубы заныли – вот говорила же я ему! И лицо, судя по всему, сделалось … подходящее.
– Ну, иди, выздоравливай скорее! – В Галином голосе звучало искреннее сочувствие.
В кабинете у Сан Саныча мой ангел так расчихался, что я едва смогла выговорить просьбу отпустить меня домой из-за плохого самочувствия. Через каждое слово мне приходилось прикрывать лицо ладонью и отчаянно встряхивать головой. После трех чихов я даже перестала отнимать руку от лица, чуть придавив ею нос, чтобы голос звучал гнусаво. Сан Саныч тут же отпустил меня, велев оставаться дома, пока окончательно не выздоровею.
– Не так, как на прошлой неделе, – назидательно напомнил мне он, и я покраснела, вспомнив свой прогул в тот первый после отзыва моего ангела день. Отлично – сойдет за лихорадочный румянец.
Вернувшись к своему столу, я вызвала такси, собрала сумку, и мы покинули офис под дружные пожелания скорейшего выздоровления. До часа пик было еще далеко, пробок на дороге, слава Богу, не было – через двадцать минут мы были дома.
*****
Это был какой-то кошмар, а не вечер. Единственное, что мне удалось сделать без его сопротивления – так это уложить его в кровать. Да и то – он раздеваться не хотел. Сдался только после того, как я сама начала брюки с него стаскивать. Когда я укрывала его одеялом, его уже трясло, как в лихорадке. Он тут же свернулся под ним в клубочек.
В последующие полчаса я чувствовала себя ученым, изучающим обезьяний язык – мне постоянно приходилось расшифровывать невнятные звуки, которыми он отвечал на все мои вопросы. Если он вообще отвечал.
– Голова болит?
– М-г. – Похоже, да.
– А горло першит?
– Мм? – Похоже, не понял.
– Ну, глотать трудно?
– М-г. – Опять, вроде, да.
– А нос заложен?
– Мм? – Да что он такой непонятливый?
– Дышать трудно?
– М-г. – Третий раз подряд – точно да!
– Давай температуру померяем?
– М-м. – На предыдущее мычание не похоже – наверное, нет.
– Не выдумывай, сейчас нужно следить за твоей температурой.
– М-х. – Опять какой-то новый звук – я предпочла расшифровать его как «Делай, что хочешь».
Не успела я добраться до кухни, где в одном из шкафчиков у меня была медицинская полка, как из спальни донеслось первое за этот вечер членораздельное восклицание.
– Тань! – жалобно позвал он.
Я ринулась назад с градусником в руках. Если он заговорил – ему лучше или хуже?
– Что?
– Чаю бы…
– А может, я тебе лучше молока согрею?
– М-м, – вернулся он к общению звуками. Этот я уже слышала – вроде, нет. Ладно, не буду я с ним сейчас спорить.
– Хорошо, я сейчас чай сделаю, а ты пока температуру померяй. Тебе ничего делать не нужно – просто лежи, она сама померяется, – на всякий случай быстро добавила я.
В ответ мне раздался горестный вздох, который не мог означать ничего другого, кроме как смирения. Я засунула ему градусник под мышку и на цыпочках отправилась на кухню.
Как только я залила кипяток в заварник, из спальни опять послышался жалобный вопль. О, Господи, не хватало еще, чтобы он градусник разбил – я же не сказала ему, как с ним обращаться!
– Что?
– А чай?
– Ну, подожди немного – он заваривается.
– Ну, что так долго?
О, уже несколько слов подряд осилить может? По-моему, это – хороший знак.
– Сейчас несу.
Вернувшись с чашкой чая, я хотела напоить его, но он – естественно – отказался. Приподнялся на подушке, вцепился в чашку обеими руками и принялся прихлебывать обжигающий напиток. Я пока забрала у него градусник – так и есть: тридцать восемь и семь. Без лекарств, похоже, не обойтись.
Я никогда особенно серьезно не болела, поэтому большого запаса лекарств в доме обычно не держала, но таблетки от головной боли, а также что-нибудь жаропонижающее и анти-гриппозно-простудное у меня всегда под рукой было – особенно весной и осенью. Я вытащила все, что нашлось в моей скудной аптечке, и принялась читать инструкции. Так, ему, наверное, лучше дать ту дозу, которая детям до двенадцати лет рекомендуется…
Спальня опять воззвала ко мне душераздирающим «Тань!».
– Что?
– Чашку забери, пожалуйста.
– Давай таблетку выпьешь?
– М-м. – Ну, кто бы сомневался, что я «Нет» услышу»?
– Ну, ты понимаешь, что при такой температуре ты уже своими силами не справишься? Нужно таблетку выпить – тебе же легче будет!
– М-м. – Ого, рык прорезался – после чая-то!
– Ну, ладно до вечера подождем. Но если температура еще поднимется… Ты есть хочешь?
– М-м. – Ага, похоже, он решил издавать один и тот же звук, чтобы облегчить мне задачу расшифровки. – Иди, сама поешь.
– Ладно, я быстро. А ты отдыхай пока.
Только-только я разогрела ужин и поставила тарелку на стол… Нужно говорить, что я услышала?
– Что?
– Ты уже поела?
За пять минут?
– Нет еще, не успела. Если хочешь, я сюда тарелку принесу, рядом с тобой поем.
– М-м, – мгновенно отреагировал он. Судя по всему, мысль о еде все еще не вызывала у него никакого энтузиазма.
– Тогда дай мне хоть десять минут! Я поем и сразу же вернусь, хорошо?
– М-г, – промычал он для разнообразия утвердительно.
Вернувшись после ужина в спальню, я приложила ладонь к его лбу. Горит.
– Ммм, – издал он некий новый звук, выражающий, как мне показалось, одобрение.
– Может, тебе тряпочку мокрую на лоб положить – легче будет?
– М-м, – тут же последовал самый знакомый мне звук.
– Ладно, постарайся заснуть, я тут посижу.
Я выключила верхний свет, включила компьютер и принялась читать симптомы всевозможных заболеваний, проистекающих из переохлаждения и сопровождающихся высокой температурой. Так, высыпаний на коже я не заметила, нарушений желудочно-кишечного тракта тоже не просматривается, головокружение – не знаю, а вот потери сознания пока тоже не наблюдалось… Пожелтение белков глаз? А аритмию как мне у него прослушать? Ну, не могу же я ему «Скорую» вызывать? Еще вколют ему что-нибудь несовместимое или, еще лучше, в больницу заберут – а там анализы и покажут неизвестный науке образец живого существа… Чуть не сказала – мыслящего.
Заснуть он не заснул, но впал в забытье. Переворачивался время от времени с боку на бок (ну, вот – голова же сама прохладное место на подушке ищет, но нет – тряпочку ему на лоб не клади!), я тут же обращалась к нему: «Спи-спи, я здесь»…
Окончательно он угомонился часам к десяти. После того, как температура у него перевалила за тридцать девять и я впихнула в него все жаропонижающее и антивирусное, что у меня нашлось. Это героическое мероприятие оказалось возможным благодаря двум факторам, сложившимся вместе: после размышлений о врачах и «Скорых» я точно поняла, что другого выхода у меня нет, а у него уже не было сил сопротивляться. Но спустя полчаса он действительно по-настоящему заснул. Я тоже рухнула, не зная, что мне принесет следующий день.
Утром я проснулась рано, как на работу, хотя выспаться, как следует, мне не удалось. Всю ночь я подхватывалась при малейшем его движении – кто его знает, как наши лекарства на ангелов действуют, пусть даже и детские дозы. Когда я встала, он все еще спал и дышал ровно и спокойно. Отлично. Мне еще вчера пришло в голову решение проблемы с едой. Есть-то нужно – откуда же организму силы брать на выздоровление. А для восстановления сил лучше всего подошел бы… Но мне придется в магазин выйти. Я мгновенно привела себя в порядок, глотнула вчерашнего чаю и заглянула, прислушиваясь, в спальню. Спит. Глубоко спит. А если проснется, пока меня не будет? Ничего, придется рискнуть – я быстро!
Для того чтобы слетать за нужным мне продуктом и вернуться, мне понадобилось двадцать минут – вот тебе, Франсуа, и преимущество наших магазинчиков на каждом углу! Вскочив в дом, я тихо прикрыла за собой дверь и прислушалась. Вроде, тихо. Я пошла на кухню, поставила вариться целебное зелье и приготовила, наконец, себе завтрак.
Примерно через час спальня опять воззвала ко мне.
– Татьяна! – О! Вот это – уже другое дело; похоже, жизнь возвращается в нормальное русло.
– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросила я прямо с порога.
– Да вроде … ничего, – ответил он как-то неуверенно. Но зато уже сидя на кровати.
– Что – ничего? Голова болит?
– Не-а. – Ага, и невнятное мычанье, вроде, в прошлом осталось.
– А горло?
– Да почти нет.
– Почти? А что тогда болит?
– Ну, говорю же – ничего. Только вот … слабость какая-то… – ответил он с таким видом, словно сам своим словам поверить не мог.
И чему удивляться, хотела бы я знать? Полдня такого жара кого хочешь измотают. По-моему, я все правильно сделала…
– Это ничего, – сказала я. – Давай, ты сейчас еще раз таблетки выпьешь…
– Не хочу. – Ну, вот: и ответ предсказуемый, и расшифровывать не нужно.
– Да что за детский сад, честное слово! – возмутилась я. – Ты вчера таблетки пил? Они подействовали? Тебе лучше стало? – Я терпеливо дождалась неохотного кивка. – Вот и нужно их еще пару раз принять, для закрепления эффекта, и бульоном запить.
– Чем? – тут же насторожился он.
– Бульоном. Это – специальный напиток, им всегда таблетки запивают, чтобы они быстрее действовать начали, – принялась я врать, не краснея. Краснеть я буду потом. Когда он в себя придет. И орать на меня начнет. Вот тогда я буду румянцем заливаться – от возмущения.
– Может, поешь? – решила я дать ему последний шанс сохранить вегетарианскую чистоту.
– Нет, – покачал он головой, – есть точно не хочу.
Ну, все! Он сам свою судьбу решил! Сходив на кухню за лекарствами и убийственным (с его точки зрения) зельем, я принялась с замиранием сердца следить, как он его поглощает. После первого глотка он нахмурился и … все остальное содержимое чашки уместилось в три глотка. Фу! Пронесло! Лишь бы сейчас расспрашивать не начал. Он еще не окреп, ему волноваться вредно.
– Вот и хорошо! – затараторила я. – Теперь тебе еще поспать нужно. Лекарства всегда во время сна лучше всего действуют. И быстрее. И потом – когда ты поспишь, слабость должна уйти…
– А ты никуда не уйдешь? – глянул он на меня, прищурившись. Так, вот беспочвенные подозрения нам сейчас вовсе ни к чему.
– Конечно, нет, – уверила его я. – Я сейчас посуду помою, а потом … ну, не знаю, книжку почитаю или опять за компьютером посижу.
– А ты можешь здесь книжку почитать? – спросил он с явной неловкостью в голосе. Я слегка оторопела – с чего это он не спорит? Как бы не спугнуть удачу-то…
– Конечно, могу, – улыбнулась я. – Я целый день здесь буду – не волнуйся.
Он измерил температуру (тридцать семь и два) и опять уснул. И проспал почти весь день. Он просыпался несколько раз только лишь, чтобы выпить чаю, принять еще раз лекарство и проверить, на месте ли я. Не зная, чем себя занять (по телевизору опять смотреть нечего, компьютер надоел хуже горькой редьки, читать – тоже не читается), к шести часам я уже чуть не взвыла – пока не вспомнила, как металась по этой квартире всю прошлую неделю – без него. Нет уж, нечего судьбу дразнить; сейчас он пусть почти без сознания, но все же рядом.
Я отправилась на кухню, чтобы приготовить себе то ли поздний обед, то ли ранний ужин. И вдруг из-за спины у меня послышалось: – Привет.
Резко обернувшись, я увидела его в дверном проеме – полностью одетого и с виду в добром здравии и прекрасном расположении духа.
– Ты чего встал? – обеспокоенно спросила я, подходя к нему и дотрагиваясь до его лба. Температуры, вроде, нет.
– Так сколько же валяться можно? – разулыбался он.
– Как ты себя чувствуешь? – Я всматривалась в его лицо в поисках тщательно скрываемых признаков недомогания.
– Отлично. Должен тебе сказать, эти твои лекарства здорово подействовали.
В другой ситуации я бы пришла в восторг – надо же, признал-таки мою правоту! Но не сейчас.
– Они еще не подействовали, они только начали действовать. Чтобы окончательно побороть болезнь, тебе нужно хотя бы три-четыре дня их принимать, – быстро проговорила я, старательно выдерживая твердый тон.
– Да брось ты! – Он рассмеялся, и я начала медленно закипать. Опять он лучше меня все знает? После того, как я его еле-еле откачала? – Какие еще три-четыре дня? Сегодня вечером выпью и, может, еще завтра утром – на всякий случай.
Я остыла. Ну, хоть еще два раза отвоевала, а там – действительно, посмотрим…
– Есть хочешь?
– Угу, – ответил он с мечтательной улыбкой. – И знаешь что? Давай свой бульон – от него действительно как-то бодрее себя чувствуешь.
Не веря своим ушам, я схватила кастрюлю и … замерла на месте. Нет, теперь, когда он явно пошел на поправку, лучше честно.
Я повернулась к нему, оперлась на всякий случай о мойку и сказала, четко выговаривая каждое слово: – Сначала я должна тебе сказать… И имей в виду, раньше бесполезно было – ты все равно ничего не соображал! – Я сделала глубокий вздох. – В общем, бульон варят из курицы.
У него окаменело лицо. Ой, сейчас начнется!
– Из живой? – тихо спросил он.
– Ты, что, совсем обалдел? – моргнула я от неожиданности. Я же ему говорила, что даже рыбу живую не покупаю! Но продолжить мне было не намного легче. – Из … убитой.
Он закрыл глаза.
Нужно что-то делать! Нужно немедленно что-то делать! Мне всегда становилось страшнее, когда он вот замолкал вместо того, чтобы кричать на меня. Нужно немедленно найти какое-то приемлемое объяснение – в конце концов, масло же он принял, и молочные продукты. А молоко отбирают у телят-младенцев, которые больше ничем питаться не могут, а значит, обрекают их на голодную смерть. Главное – говорить быстро и уверенно; что говорить – не важно.
– И, между прочим, относительно недавно птица вообще к мясным продуктам не относилась, – затараторила я. – У нее мясо – белое; она считается диетической пищей, ее детям и больным дают.
– Белое? – вдруг спросил он, и я сбилась с мысли.
– Белое, – осторожно подтвердила я. – Могу показать.
Он резко поднял руку – ладонью вперед.
– Я тебе верю. Ладно, нечего уже волосы пеплом посыпать. Давай бульон.
Я чуть не взвизгнула. А может, и дальше рискнуть? Громы и молнии он, вроде, метать не начал…
– Слушай, давай я тебе и кусочек курицы положу, а? Чтобы ты сам убедился, что она – белая. Да и я бы с тобой за кампанию… А то, знаешь, мне после завтрака как-то поесть не удалось… А? – Ну, или он меня сейчас придушит, или это будет грандиозный прорыв в нашем меню.
Получился прорыв. И сразу же грандиозный. Потому что курица исчезла с его тарелки раньше картошки. Пришлось добавку предлагать – под салат.
После обедо-ужина я подошла к нему, устроилась у него на коленях (у него глаза округлились – вот так, не только мне одной постоянно удивляться!) и замурлыкала, приложив ладонь к его лбу: – Ты точно хорошо себя чувствуешь? Жара, вроде, нет, но, может, температуру все же измерим… – На всякий случай я проверила его температуру на лбу, щеках, губах и даже на шее.
Он чуть отстранился и проговорил, прищурив один глаз: – Судя по тому, как ты подлизываешься, ты прекрасно отдаешь себе отчет в том, что опять меня обманула.
Я резко выпрямилась.
– Во-первых, я тебя не обманывала – ты почти без сознания был; во-вторых, если я тебя и обманула, то для твоего же блага; в-третьих, ты постоянно меня в обмане обвиняешь, а потом сам же, с дорогой душой… Продолжать?
Он рассмеялся.
– Спасибо, уже достаточно. Ох, Татьяна… Ну, что, пойдем прогуляемся?
На этот раз я встала. Твердость тона только что принесла неплохие плоды, добавим к ней строгий взгляд сверху вниз.
– Какое прогуляемся? Ты же еще утром в жару метался! Ну, честное слово, можешь ты хоть изредка головой думать?
– Да ладно тебе! – Ну, почему на меня его взгляд сверху вниз действует, а мой на него – нет? – Ты меня отлично вылечила, и потом – я ведь уже говорил тебе, что нас, ангелов…
– Что? – Я все-таки взвизгнула, уперев руки в бока… Вот сколько раз, слыша или читая об этой пресловутой позе, я посмеивалась – настолько напыщенно-неестественной она мне казалась; а вот сейчас руки сами на талию прыгнули. – Да? Вас, ангелов, и вода холодная, по-моему, не берет, да? И домой вам потом спешить не обязательно – отогреваться после майского купания, да? Только потом хилым людям приходится вас с того света вытаскивать, да?
– Вот я знал, – проворчал он, опасливо отодвигаясь вместе с табуреткой, – что ты мне это припомнишь… Только потому, небось, меня и лечила, чтобы было теперь, на кого орать…
Я задохнулась. Но ненадолго. Такая несправедливость просто требовала должного ответа.
– Не знаю, как у вас, ангелов, – прошипела я, – а у нас, людей, не принято больных на произвол судьбы бросать.
Он вдруг расхохотался.
– Вот потому мне у вас так и нравится, – примирительно произнес он, кладя свои руки на мои. На моей же талии. И пусть не думает, что я поверила, что он за ручки взять хотел – наверняка обездвижить готовился на случай … решительного поворота событий!
– Так что тогда делать будем? – спросил он, все также улыбаясь.
– Ты точно хорошо себя чувствуешь? – решила уточнить я, чтобы не оставить ему ни малейшей возможности увиливать.
– Ну, сказал же уже… – Он поморщился.
– Тогда рассказывай, наконец, что ты у Галиного ангела узнал, – торжествующе провозгласила я, разводя в стороны его руки и направляясь к своему месту на кухонном уголке.
Он застонал.
– Татьяна… Я тебя очень прошу… Ну, поверь мне… Хоть раз в жизни… Я ничего еще толком не успел у него узнать…
– А ты мне расскажи, о чем вы говорили, а я – со стороны – и скажу тебе, что ты успел и что – нет, – не отставала я.
– Хорошо, – вздохнул он. – По пунктам. Он – самый обычный ангел-хранитель и ничего не знает о возможности работать в видимости и помогать друг другу. Поэтому, когда я подошел к нему, он решил, что его отзывают, и … попытался ускользнуть от меня. – Он поморщился. – Честно говоря, не один раз. Мне потребовалось много времени, чтобы убедить его в том, что я – не из отряда быстрого реагирования.
– И что – убедил? – с любопытством спросила я.
– Не уверен, – ответил он. – Нам же пришлось раньше уйти…
– Вот видишь? – не удержалась я. – А если бы ты не полез в ту холодную реку…
– Татьяна, хватит! – В голосе у него появилось знакомое громыхание листового железа. – Ты мне, что, теперь до конца жизни этим глаза колоть будешь?
– Ну, ладно, дело прошлое, – нехотя согласилась я. – Я всего лишь хотела отметить, что тебе не мешало бы хоть иногда прислушиваться…
– … к твоим словам, – закончил он за меня. – Что я и сделал, когда ты в меня этот свой бульон вливала. И, по-моему, даже не спросил, что это такое, нет?
Я не нашлась, что ответить. Так, если река у него в голове прочно увязалась с бульоном, лучше к ней не возвращаться. Пока. Пока он к бульону не привыкнет.
– Ну, хорошо, а на завтра какие планы? Мы на работу поедем? Или, может, еще денек дома посидишь?
– Да нет, поедем. Я тебе серьезно говорю, мы обычно вообще не болеем. Ну, разве что уж после особо критического испытания, и то – за ночь обычно все проходит.
– М-да? – скептически заметила я. Мне очень хотелось продолжить, но я сдержалась. Привычка к бульону. – Ну, так что же завтра-то?
– Ну, что завтра? – вздохнул он. – Опять будем разговаривать.
