Страница 2 из 2
Воспитательница вернулась в группу. Она, как всегда, скорчила брезгливо-недовольно лицо и стала медленно осматривать то, что мы слепили. Любимчики Карины Юрьевны – Коля и Боря – с нетерпением ждали ее реакции на мою работу. Они суетились и подгоняли ее к моей работе.
– Карина Юрьевна! Там Ира голую женщину слепила! Русалку! В лифчике! – выкрикивали они по очереди.
Я начала беспокоиться: «Может быть ракушки это— лишнее?». Воспитательница томно двигалась по группе, и мы дружно перемещались следом за ней. И вдруг все вместе остановились у медведя с бочонком мёда, слепленного Жориком. Коричневый медведь был абсолютно гладким и почти глянцевым, без отпечатков пальцев на пластилине. А маленький бочонок мёда жёлтого цвета был как будто из настоящих деревянных досочек! На бочонке даже имелась надпись «мед»! Выражая восхищение, я стала задавать Жорику вагон вопросов в секунду про его медведя… А Жора с улыбкой рассказал мне по-секрету, что мама водит его на лепку и этого медведя он уже сто раз лепил!
Позже он научил и меня добиваться такой же гладкости пластилина, что оказалось не так уж и просто. Долгое время я пыталась понять, зачем мама Жорика водит его на лепку.
– А тебе дома не разрешают лепить? – спрашивала я с сочувствием.
– Разрешают. – удивленно отвечал Жорик.
– А пластилин дома есть? – не унималась я и представляла, как он тоскливо смотрит в окно…
– Да. Разные цвета, тут нет таких! Я принесу тебе.
– Хорошо. Но тогда зачем тебя водят к какой-то незнакомой женщине?
– Она мамина знакомая и учит меня лепить.
– Ну все же умеют лепить!
–Вот смотри, это она она научила меня правильно лепить.
Медведь, которого Жорик слепил при мне, был очень красив. Но мысли о той женщине, что учит Жорика лепить долго волновали меня. Я расспрашивала его о ней, поскольку сама опасалась чужих и малознакомых женщин, ведь я не знала, чего от них ожидать…
Часто мама забирала меня из садика и приводила к себе на работу, что я обожала! От турникета на проходной и от просторной бетонной площадки, на краю которой располагалась настоящая грузовая машина на постаменте, я была без ума. Каждый раз я спрашивала маму и остальных взрослых: «Зачем там этот старый грузовик?». Все отвечали по-разному, и я так и не поняла цель того памятника… Все что мне оставалось – наслаждаться впечатляющим видом, какой имели и военные истребители у спортивного клуба “Подвиг” на берегу Магаданки.
Стены маминой работы были увешаны серыми железными шкафчиками похожими на нашу настенную аптечку. На дверках этих шкафчиков были окошки, а внутри —большие разноцветные кнопки, некоторые из которых мне разрешали нажимать. Множество черных проводов разной толщины змеями извивались по потолку и стенам. На столе электрический чайник и железные подстаканники. Над столом большой плакат с четырьмя мужскими лицами.
Один из мужчин на плакате с длинными волосами в круглых очках острым носом и тонкими губами. Никогда раньше я не видела мужчин с длинными волосами, поэтому бежала к тому календарю с порога. Одна из маминых коллег угощала меня вкусным чаем с булочками или бутербродами и помогала прочесть надпись на плакате “The Beatles”. Букву “B” я знала – в садике мы учили стихотворение на английском про баттерфляй.
Та женщина встречала меня сдержанной улыбкой вопросами про детский сад, часто что-то вязала спицами, как мама. Иногда она резко вставала открывала железную дверку и сосредоточено нажимала какие-то кнопки. Она громко говорила по зеленому телефону, с крутящимся диском, как у нас дома, и делала записи в большой специальный журнал.
Одна из дверей на маминой работе вела в огромный гараж с высоченным потолком и ямами в полу, куда спускались мужчины, чтобы полюбоваться своими гигантскими машинами снизу и постучать по ним инструментами. В гараже пахло машинным маслом, и я мечтала побегать между глубоких ровных ям. Но мама всегда крепко держала меня за руку и лишь несколько раз подводила поближе к ямам. Мама обещала, что разрешит и побегать между ям, и спуститься в них по интересным ступенькам, когда мне исполнится семь лет.
Единственная причина по которой я не любила мамину работу это тётя Надя. Мама забирала меня из садика и первым делом я спрашивала ее работает ли сегодня теть Надя, чтобы приготовиться к отвратительной встрече заранее и продумать план действий… Но придумать ничего не получалось.
Тёть Надя была самой страшной из всех маминых знакомых. От нее так же, как и от папы воняло водкой и сигаретами. Она громко разговаривала и смеялась своим прокуренным голосом и была вся какая-то опухшая. Её тонкие губы были криво накрашены ярко-розовой помадой, а размазанная тушь ее вовсе не украшала. То рыжие, то белые волосы торчали в разные стороны и похожа она была на Бориса Моисеева из телека.
– О, Иришка, привет – здоровалась она и резко засовывала руки под свою одежду.
Время замедляется и вот я снова вижу ее белый живот, затем бюстгальтер, дальше – ужас и отвращение. Мама стоит рядом и хохочет.
– Смотри, смотри на мои сиськи! – смеется тетя Надя – Мужика у меня нет, детей тоже, сиськи показывать некому! Хоть тебе покажу ёпрст…
Взрослая женщина пихает мне в лицо свою обнаженную грудь… Эта грудь так близко к моему лицу, я отворачиваюсь, морщусь, но её моя реакция не останавливает.
– Ну ёпрст, что не нравятся мои сиськи? Чо ты не смотришь? А, Иришка? Мамкины лучше? – громко хохочет тетя Надя и трясет свою грудь над моим лицом, которое я закрываю ладонями, чтобы это прекратилось.
– Надя, ей не нравится не видишь, что ли? Прекрати давай, а то опять она будет плохо спать. – робко делает замечания мама.
Тетя Надя наконец прячет свою грудь, продолжая мерзко хохотать и материться.
– А вот «шурупу» мои сиськи нравились, когда она была в твоем возрасте!
Мою старшую сестру Залину тетя Надя почему-то звала «шурупом». Термины и новые слова я различала плохо… Поэтому представляла гайку из папиных инструментов. Иногда тётя Надя болела. Тогда я расслаблялась и наслаждалась пребыванием на жутко интересной маминой работе.
Незаметно вся группа подошла к моей русалочке, и все стихли. Дети из толпы стали шептать и выкрикивать:
– Она не сама лепила! Из дома принесла! Ей помогала Карина Юрьевна! – слышала я у себя за спиной голоса одногруппников.
– Она лепила сама, я видела! Ей никто не помогал! – храбро заступилась Алиса, которая сидела слева от меня и наблюдала за всем процессом лепки.
Всем интересна моя русалочка! Ракушки и волосы, хвост и маленькие глазки с красной улыбкой. Наконец я расслабилась и обрадовалась проделанной работе еще больше.
Вдруг воспитательница молча схватила подставку с русалочкой и подняв ее высоко над нашими головами, стремительно понесла мою работу из группы. В моем горле застрял ком слов. По неизвестной мне причине я не могла произнести ни слова, но хотелось кричать: «Куда? что не так? верни!». Я не знаю, как реагировать, и что делать… Со мной подобное впервые! Но я бегу за воспитательницей вместе с другими детьми. Только они чему-то радуются, а я – нет… Карина Юрьевна скрылась за дверью кабинета заведующей. Все вернулись в группу, а я осталась ждать у большой двери, обитой дерматином… Ковыряла железные кнопки. Долго решалась постучать, слушая их громкий смех.
«Может воспитательница забрала русалочку из-за этих ракушек на груди?! Но в мультике тоже ракушки…» – пытаясь понять, что же не так я сделала, готовилась, что меня отругают, но русалочку вернут и тогда я отлеплю эти ракушки, чтобы еще и мама с папой не ругались.
Дверь открывается спустя вечность. Воспитательница выходит без русалочки.
Помню её улыбку и вопрос, типа: «Чего это ты тут стоишь?» Я не смогла ничего сказать. И заплакать тоже не смогла. Дальше – густой туман.
Мне не вернули мою работу. И мама так и не узнала о её существовании. Той русалочки уже и нет вовсе – пластилин недолговечный материал. Возможно, я лепила русалочек и в будущем, но ни одна не была той – первой.
Мне не позволили полюбоваться результатом моего труда, лишили возможности наиграться, повосхищаться вдоволь и проститься. Растоптанность несправедливостью коснулась меня слишком рано. Нелепая и, казалось бы, пустячная потеря, поселилась в моем подсознании, росла вместе со мной и сжирала внушительную часть жизни, без моего ведома. Ощущение безвозвратной и не прожитой утраты настигло меня сквозь много лет.
В кабинете психолога повисла мертвая тишина. Я посмотрела на множество мокрых салфеток вокруг себя – мой личный индикатор глубины переживания. Это была одна из самых эмоциональных сессий за многолетнюю терапию – вокруг был целый океан слез… Вернуться в «здесь и сейчас» было сложно. Сил не было, и плакать было больше нечем… Была горькая обида, ощущение фрустрации и вопрос, занимавший всё во мне: «Ну как же так?!».
Тишину прервал тихий, твёрдый голос психотерапевта:
– Слепи себе эту русалочку. Позволь себе это. Позволь себе обладать ею.
Я ошиблась. Слез хватит еще на несколько океанов.
С того момента, как в кабинете психолога я осмелилась встретиться с вытесненным грабежом моей русалочки, прошло время. Воспоминание обросло подробностями.
Произошло это ещё и потому, что я решила последовать рекомендации психолога и слепить русалочку. В процессе лепки произошло несколько важных для меня открытий. Одно из – тело тоже обладает памятью! Моторика и ощущения хранят воспоминания.
Удивительно что разминание в руках пластилина оказалось своеобразным якорем, связью с подготовительной группой. Пластилин был настолько податлив в руках, словно я лепила из него на протяжении всех двадцати шести лет после садика каждый день.
Когда меня перевели в новый сад, я встретила своего давнего друга Жору. Мы вместе посещали ясли. Он меня узнал, и, во время моего знакомства с остальной группой Жорик встал из-за круглого голубого стола и объявил всем, что будет меня защищать, и чтобы никто не смел меня обижать. От чего Жорик собирался меня защищать я не знала и даже не могла предположить.
Жорик провел мне экскурсию по группе показал аквариум, игрушки и красиво сплетенные кармашки и подвесы для цветов из белых верёвочек. В кармашках хранились цифры счетные палочки и книжки. Жорик рассказал: это все сделала его мама! Он пытался объяснять и показать мне, как это плетется с помощью каких-то деревяшек… Из его объяснений я ничего не понимала, но эти кармашки и подвесы для цветов с кисточками были похожи на узоры, которые умела вязать моя мама спицами и крючком.
Про красивые кармашки с кисточками я рассказала маме, а она показала мне картинки в журналах и назвала это все—макраме. К сожалению, мама плести макраме не умела, зато умела вязать теплые носки и кофты, юбки и ажурные салфетки. Всякий раз любуясь кармашками в садике, я думала, что у Жорика есть напоминание о его маме даже тут, а у меня ничего нет. Давным-давно у меня был зеленый жакет, связанный мамой. Жакет на замке был очень теплым, и мама перевязывала его по мере моего роста. Я носила его в яслях и в прошлом садике. Замком жакета нянечки и сестры часто больно цепляли мой подбородок. А сейчас мама заканчивает вязать папе зеленый пуловер с косами из жакета, ставшего мне маленьким.
В новом саду мне часто было одиноко и грустно. Ни аквариум, ни черепашки ниндзя Олега, ни игры с Алисой и с Жориком не спасали меня от странной тоски. Я боялась, что и в новом садике, как в двух других меня будут оставлять с ночевкой. Самым страшным было ожидание мамы. В яслях забирали почти всех детей, одного из первых – Жорика, а я неделями в ужасе оставалась брошенной матерью.
После яслей я очутилась в другом садике на Билибина. Он был далеко от дома, у моря. К морю мама так меня и не сводила. На мои просьбы отвечала, что зимой море покрыто льдом, там холодно и нечего делать. В садик и домой мы часто ездили в папином автобусе, в котором он работал водителем. Зимой, в дороге было так темно, что я не понимала, зачем меня возят в садик и обратно именно ночью?!
Мешала жить и жуткая каракулевая шуба. Пребывание в твёрдой, жаркой, тяжёлой шубе было кошмаром. Коричневая шуба была тёплой, но непрактичной: во время прогулок на неё налипал снег, и шуба становилась еще тяжелее… Воротник туго сжимал шею и как объяснить это маме я не знала. Она говорила не плакать я и не плакала, а тихо страдала. Затем мне перестали застегивать тугой воротник на крючки и появился волосатый, колючий шарф. Суровой зимой папиным сине-красным шарфом мне закрывали рот и нос. От дыхания шарф дубел, кололся меньше и покрывался снаружи льдом. Только из-за этих интересных метаморфоз и возможности отколупывать дома лёд от шарфа я носила его смиренно.
Усложняла жизнь зимой и противная бельевая резинка от варежек, что мама цепляла к петельке шубы. Резинка путалась в рукавах и нужно было приложить усилия, надевая шубу, чтобы резинка не мешала. Мешали жить и шапки, надетые одна на другую. Верхняя шапка кроличья досталась мне от старшей сестры. Как и варежки, меховую черную шапку фиксировала белая бельевая резинка, обвивая мою голову от подбородка до макушки. Резинка, от резких поворотов головы, соскакивала с шапки и больно била меня по носу… Однажды мама все же заметила, как сложна моя жизнь, и пришила наконец к шапке пуговицу вместо резинки. И все равно одеваться в садик, потом раздеваться, снова одеваться на прогулку и раздеваться после, для меня было мучительным и невыносимо нудным процессом.
Из яслей в саду у моря был Саша. Вместе с ним я пережила пятидневку в яслях. В моем втором саду Саша много баловался, и я вместе с ним. Однажды, воспитательница схватила непоседливого Сашу и собрала всех детей вокруг. Она держала Сашину голову боком, и говорила громко и угрожающе, что у каждого, кто балуется, будут такие же закрученные уши, как у Саши:
– Смотрите внимательно! Видите, какие у него уши?! Это потому, что он балуется и шумит!
Следом воспитательница приводила противоположный пример, обращая наше внимание на маленькие уши тихой девочки, поясняя при этом:
– Вот у неё красивые ушки, потому что она не балуется и не шумит!…
Мы всей нашей средней группой настороженно, почти в ужасе, разглядывали уши испуганного Саши, который стоял, как никогда смирно. Встревоженно мы спрашивали мнение воспитательницы об ушах каждого…
Саша был подавлен: с ним никто не хотел играть. А я долго изучала его уши, чужие, беседовала с ним о его беде, и старалась убедить, что с его ушами всё хорошо: они почти такие же, как у остальных детей, только чуть-чуть другие. После долгих разговоров Саша мне поверил, приободрился и мы снова стали радостно орать и бегать по группе.
За беготню воспитатели нас ругали и ставили в противоположные углы. Мы переглядывались через всю группу, но за это нас тоже ругали. Меня – вдвойне. Говорили: «Ты же девочка! Красивая, воспитанная, аккуратная! Зачем ты балуешься с Сашей? …»
Стоять в углу и испытывать стыд мне не нравилось, воспитатели ябедничали маме, поэтому приходилось уговаривать Сашу баловаться и бегать потише. Взамен он просил меня играть с ним в машинки. В основном это были гонки и аварии. Да, мой друг был чуток беспокойным. Зато, у него были голубые глаза как у папы. И фамилия интересная.
В этом садике многое отличалось от яслей. На горшки мы ходили отдельно от мальчиков. И это не казалось странным или тревожным до тех пор, пока Саша не пошёл на горшок один. Вне положенного времени. Закончив свои дела, он вышел в группу за помощью взрослых. Со спущенными колготками. Я смотрела на его растерянное лицо, а потом я увидела под его футболкой нечто, чем он отличался от меня и от всех кукол. Воспитательница подлетела и быстро унесла его к горшкам. А я осталась в задумчивости, перебирая всех пупсиков и кукол. Ни у одной куклы, ни у мальчиков с короткими волосами, ни у девочек с бантиками ничего не было между ног. Поэтому я решила, что с моим другом что-то не так.
В том же далёком саду у меня впервые отобрали мою работу – фиолетовую хризантему. Это была первая масштабная, трудная и серьёзная работа. А делали мы её для мам. Нужно было скрутить и склеить конусы из готовых, маленьких, цветных квадратиков бумаги, и приклеить конусы на круглое основание из картона. Нам дали посмотреть очень красивый образец! Я беспокоилась и старалась – для меня предельно важно было порадовать свою маму. Я надеялась, что если склею аккуратно и правильно хризантему, то мама больше не будет оставлять меня в этом садике ночами.
Папа регулярно работал вахтой на трассе. И он не знал, что и я во время его вахт жила вне дома. Сначала – в яслях, а потом и в другом саду. Однажды утром меня из яслей внезапно забрала Карина. Ей было одиннадцать лет, а мне два. На улице было холодно, но Карина была в одном платье. Почему-то она не одела и меня. Как и в яслях, я орала изо всех сил на весь «Автотэк», от обиды и внезапной радости, холода, голода и желания сосать соску одновременно с ором… Карина несла меня домой окольными путями, чтобы папа не увидел нас из окна квартиры. Несколько остановок в подъездах «китайской стены». Сестра прыгала, чтобы согреться.
– Скажешь папе что была у Светы поняла? – повторяла Карина снова и снова.
Я соглашалась, и сестра мне возвращала соску, которая по дороге из садика неоднократно падала. По дороге домой Карина проверяла, как я усвоила материал. Забирая соску, она меня спрашивала раз за разом: «Где ты была?».
Папа вернулся с вахты раньше времени. Мама сказала папе, что я у соседей сверху и отправила Карину сбегать за мной в ясли в одном платье. Чтобы у папы не было вопросов… Это был май. Погода в магаданском мае колеблется от нуля градусов до десяти.
Дома папа очень ругался и кричал. Но я орала сильнее. Он не выпускал меня из рук, обнимал, укачивал и возмущенно спрашивал маму: почему я такая грязная, почему от меня воняет и почему я так исхудала. Мама отвечала, что отлучает меня от груди.
И жаль я не могла вмешаться в их разговор и рассказать папе, что мама меня не забирает из яслей, а там я ничего не ем, потому что постоянно сосу соску. Соска помогает мне пережить ужас и брошенность. А за то, что я не ем меня наказывают, раздевая догола. Чья-то мать угостила меня печеньем, и я не могла его съесть, поскольку для этого нужно было вытащить изо рта соску. А соску я достаю только, чтобы докричаться до мамы у входной двери. Но моя мама меня не слышит. Чья-то мать, аккуратно вытирая мое лицо своим вкусно пахнущим носовым платком, возмущенно спрашивала нянек: «Вы их тут вообще моете?!».
А чтобы я не чесалась из-за своего диатеза одна безумная нянька связывает мои руки бинтами: перед собой, за спиной или над головой. И обе няньки зачем-то привязывают меня и остальных детей на ночь к кроватям. Когда привязывали только меня, то после ухода нянек меня пытался развязать Саша, а если развязать не получалось, он чесал меня сам.
Папа продолжал ругаться на маму, а я захотела спать. Он пах своей кожаной курткой, сигаретами и одеколоном. Папа взволнованно проверял мое горло, потому что голос мой охрип. Просил меня покашлять, щупал шею, светил здоровенным и ярким фонарем мне в рот и спрашивал, что у меня болит. Но болела у меня только душа, а как это выразить словами я не знала.
Папа решил, что отлучать меня от груди еще рано и, если ребенок просит нужно кормить. Может и голос восстановится. Так мама иногда подкармливала меня грудью до моих трех лет. Но голос так и не восстановился. Хрипота ослабла, но осталась со мной.
Позже, из тех яслей сделали военкомат. Что было удивительно, ведь я долго вспоминала свои ясли тепло, и об ужасах, происходивших там, не помнила ничего. «Военкомат? Это почему так?» – спросила я в одиннадцатом классе маму.
– Там была незаконная пятидневка. – сухо ответила она.
О том, что и я неделями жила в тех яслях, мама не сказала ни слова. Не говорила мне мама и о том, что и в далеком саду на ул. Билибина я жила неделями. И лучше бы все эти страшные воспоминания, ощущения беспросветности и брошенности не воскресали внезапно из детской амнезии. И лучше бы я никогда не вспоминала, как мама, забирая меня из садика у моря, часто пугала: «Если ты скажешь отцу, что ночуешь тут, я тебя больше не заберу!».
Зато понятно и папино недоумение по поводу моей неспособности говорить на родном языке родителей. Перед своими вахтами папа просил маму говорить со мной на осетинском, как это делал он. Но мама просьбами отца, как и мной пренебрегала… Зато мама, забирая меня с очередной моей вахты, по дороге на остановку и в автобусе, пыталась наспех впихнуть в меня все бытовые осетинские слова. Конечно, эти ее попытки были тщетны. И я, возвращаясь домой, оказывалась на другой планете… Ведь папа говорил на непонятном языке, мама и сестры понимали и отвечали ему, а я не понимала никого.
Когда папа работал в городе, мама забирала меня каждый день. Сашу забирали гораздо реже. Мама меня одевала и уводила, а Саша оставался в группе. Он не плакал, как плакала я в яслях, когда моих друзей забирали домой их мамы. Утром мама приводила меня обратно в садик, где Саша бывал непривычно тихим и сидел на одном месте. Играть со мной он начинал не сразу.
Скручивать и склеивать конусы для хризантемы мне было легко. Только вот дети по обе стороны от меня скручивали трубочки, и я с испугом подумала, что не поняла задание, и не знала, как быть… Но воспитательница меня успокоила:
– Ты всё делаешь правильно, продолжай скручивать, как начала.
И когда я собрала все свои конусы и склеила их, неожиданно получился цветок, даже красивее белого образца!
Тогда я впервые испытала приятное удивление и даже шок. Мама, которую я очень ждала, увидев мою работу, отреагировала сухо: «Давай оставим твою хризантему в саду? А то, как её нести, ведь она развалится по дороге?!». Я начала ныть, и мама положила, наконец мою работу то ли в сумку, то ли в пакет. Вдруг подошла воспитательница. Она, улыбаясь, нежно и ласково нахваливая и поглаживая меня, уже одетую, по шапке, попросила маму, по непонятным для меня причинам, отдать ей мою работу. Мама, с нелепой улыбкой, достала мою хризантему из своего пакета. Они говорили на взрослом языке, а я собралась плакать, тогда мама, как всегда, меня успокоила:
– Ииииира! Это что такое? Как тебе не стыдно? Ты же уже большая?! Не жадничай! Этот цветок просто останется в саду, а дома ты ещё сделаешь! – и отдала воспитательнице мою первую, серьёзную работу …
В автобусе я всё равно хорошенько поплакала! Но хризантема действительно осталась в садике и иногда я её видела. Сложно сказать, изменил ли тогда бумажный цветок мою жизнь, перестала ли мать бросать меня ночами в том саду, но творить я любить не перестала.
В том же садике на пятилетие жизни мне подарили калейдоскоп, и я познакомилась с миром психоделии. При любой возможности я залипала в свою новую интересную игрушку. И ни один раз я воевала из-за калейдоскопа со старшими сёстрами. Это был один из самых лучших и важных подарков в моей жизни.
Неожиданно, меня разлучили с Сашей. Меня снова перевели в новый садик, поближе к дому и к маминой работе. Разлуку с другом мне помогла пережить неожиданная встреча в новом саду с Жориком из яслей.
В новом саду нас было две воспитательницы. Они работали по очереди. Одна постарше и поменьше Валентина Ивановна. А вторая помоложе и покрупнее Карина Юрьевна.
У обеих воспитательниц были сестры близняшки и этот факт меня здорово удивлял. Я доставала родителей вопросами: где их близняшки, где близняшки старших сестер и когда близняшка появится у меня?
В один из первых дней моего пребывания в новом саду Валентина Ивановна, та, что поменьше и постарше, посадила меня за отдельный стол и положила передо мной настоящие ножницы!
Задания с ножницами в прошлом саду я не любила. И даже опасалась. У мамы были огромные и страшные портновские ножницы. Она регулярно стригла мне ими ногти, пока я наконец не оформила свой ужас в слова! Тогда мама стала использовать для моих ногтей маленькие маникюрные ножницы.
Валентина Ивановна велела не хватать ножницы сразу и стала объяснять мне какое-то задание, пока все остальные дети играли в группе… Тоскливо поглядывая на играющих детей, я не понимала зачем вырезать из квадратов кружочки. Затем она взяла ножницы и начала быстро и ловко вырезать различные фигуры. Все мое внимание сконцентрировалось на руках воспитательницы! Игры детей, аквариум в группе потеряли привлекательность и важность.
Эта Валентина Ивановна сразу мне понравилась! Наконец я взяла ножницы. Воспитательница не сводила глаз с моих рук и мягко прогоняла от меня других детей, проявлявших интерес. Они без конца по очереди подходили и спрашивали:
– Что это ты делаешь?
Мне хотелось отвечать “не знаю”, но я отвечала:
– Вырезаю из квадратика кружочек. – отвечала я с недоумением.
– Зачем? – новый вопрос.
– Не знаю…
Дела шли туго. Ножницы жевали и рвали бумагу, а я отвлеклась. Мне хотелось бегать по группе или разглядывать аквариум. Я не понимала, что эта воспитательница от меня хочет, и уже готова была расплакаться, но в какой-то момент ножницы стали резать бумагу – я начала ими управлять и у меня получился кривой круг!
Следующий круг получился ровным только очень маленьким. Валентина Ивановна взяла мой маленький круг, улыбнулась и предложила мне попробовать вырезать такой же, но покрупнее. Несмотря на усталость, я согласилась. Вырезала и наконец-то пошла играть в группу. Некоторые дети меня злобно спрашивали:
– Что это ты там делала, почему, зачем? Почему только тебе дали ножницы, а нам не дали?
На их вопросы у меня ответа не было. Это был момент, когда меня впервые отрезали и отделили от коллектива. Не все ребята были готовы со мной играть, когда я вернулась в группу. Пока их непонятная обида и недовольство не прошли, я сидела одна возле аквариума. Один час или одну неделю.
Роль изгоя мне была чуждой. Обычно я любила играть с другими детьми, а не стремилась быть особенной, самой взрослой и умной, как например Олеся… Эта девочка умела читать с пяти лет, редко бегала и играла с нами, чаще листала с важным видом красивые книги, называя нас “малышней”, хотя даже по росту она не была в числе высоких! По просьбе Олеси воспитатели собирали всех детей и требовали тихо и внимательно слушать ее чтение. Олеся сидела в центре группы в красивом платье читала бегло, но неразборчиво; кривлялась, подражая интонациям взрослых. Для нас это было откровенной пыткой. А сама Олеся выглядела довольной, пребывая в центре внимания и группы.
С другой воспитательницей похожей на большую куклу сложились совершенно противоположные отношения. Рядом с Кариной Юрьевной я испытывала страх и волнение. Похожие чувства возникали, когда самая старшая сестра, очень убедительно рассказывала про вампиров, про Фредди Крюгера, полтергейста, Джека потрошителя и про то, что меня взяли из детдома. Сестру тоже звали Карина, но в противовес страшилкам, она часто рассказывала мне сказки перед сном, носила на руках и катала, как лошадка, взбивала вкусный гоголь-моголь и жарила не менее вкусные гренки с сыром.
Также у меня было ощущение, что эта воспитательница корчила свое лицо в недовольной мине специально для меня, а улыбалась только своим любимчикам – Коле и Боре. Тогда же я стала подозревать, что не все взрослые испытывают ко мне симпатию и не все хотят обо мне заботиться или хотя бы улыбаться.
Перед историей с грабежом моей русалочки произошло событие, задавшее вектор нашим отношениям с Кариной Юрьевной. После происшествия я перестала вылазить из нового красного спортивного костюма.
Во время лепки своей русалочки я села прямо перед окном, а слева от меня сидит угрюмая девочка Алиса, с которой мы дружим. Алиса, взглянув на желтую заготовку туловища и двух шариков – будущих рук моей русалочки, стала хихикать:
– Что это ты лепишь?
– Не скажу!
– Говори, или я всем расскажу, что ты лепишь мальчиковскую письку! – лезет под руку Алиса.
– Нет, ты что?! Это не писька! – хихикаю я растерянно над смешным словом – Подожди немного… Не говори никому! Пожалуйста! Я сама пока не знаю… Смогу я слепить, что хочу… – взмолилась я.
Дружба с Алисой и еще несколькими ребятами заключалась во взаимовыручке и взаимопонимании. Я, как и Алиса, была такой же хмурой и напряженной. И я была в курсе откуда и как шестилетняя Алиса узнала об отличительных признаках мальчиков.
Наша небольшая компания состояла из девочек и мальчиков, и мы любили вместе играть, но игра не была единственным фактором, объединившим нас. Несколько мальчиков и девочек из нашей группы терроризировали всех детей. Мальчики врывались в туалет со спущенными штанами, демонстрируя свои половые органы, или просто пытались посмотреть на девочек без трусов. Девочки из их шайки забегали в туалет к мальчикам с аналогичным поведением.
Дети в группе делились на тех, кому не стыдно было жаловаться взрослым на происходящее в группе – их не трогали; на одну девочку с гнилыми зубами, странным смехом, без конца сующую пальцы с грязными ногтями в нос в поисках очередной козявки, которую она съест… Эта девочка всегда была готова с радостью самостоятельно где угодно задрать свою юбку, легко заходила в туалет к мальчикам и не была против, когда заходили к ней. А мы с Алисой были в числе детей, стыдящихся жаловаться родителям и воспитателям. Но и происходящее нам не нравилось, поэтому мы друг друга охраняли.
Однажды, почти все из нашей сплоченной компании заболели и в группе остались только мы с Алисой. Она храбро сдерживала натиск малолетних эксгибиционистов, пока я была в дамской комнате.
Алиса не смогла одолеть четырех мальчиков и двое из них схватили её в предбаннике у раковины, а двое других ворвались в туалет в момент, когда я закончила свои дела и приступила к мытью рук.
– Ага попалась! – с ехидной ухмылкой заявил Коля, приближаясь ко мне. Второй покрупнее – Боря, с заедами вокруг рта, хихикал и суетился.
Я не дружила и не играла с этими неприятными типами и всегда обходила их стороной. Два хулигана, улыбаясь медленно приближались. Один поглядывал на дверь, другой потирал руки. В их бешеных и жадных глазах я видела огромных страшных чудовищ. Играть в их странные игры мне не хотелось, поэтому я стала обливать мальчиков водой и пытаться убежать. Но внезапно меня прижали к стене.
Тот который с заедами держал мои руки и старался закрыть своей крупной липкой ладонью мой рот, а второй пытался залезть под платье и стянуть колготки. Я брыкалась, пыталась царапаться и кусаться. Алиса вырвалась из предбанника старалась мне помочь и побежала за воспитательницей, а я продолжала сопротивляться. Эти двое не смогли получить желаемого, зато я получила удар кулаком в живот.
Ударил Коля, пытавшийся стянуть колготки и залезть под платье. В момент удара время остановилось. Я успела удивиться тому, что меня ударили в центр живота, под ребра, а отдача пришла в горло.
Хулиганы исчезли, а мое онемевшее тело безвольной сопелькой сползло по стенке на холодный мокрый пол. От незнакомой тупой боли всё ватное и мутное.
Я стала ждать маму. Жду, что она придет и успокоит меня. Жду, что хоть кто-то из взрослых войдёт в этот туалет, обнимет меня и скажет: “Бедная девочка! Как же эти негодяи тебя обидели?! Сейчас мы их вместе отлупим и поставим в угол!”.
Чтобы взрослые, которые обязательно придут, сразу увидели, как мне больно, я выдавливала из себя слезы. Но слезы почему-то так и не появились. Не пришли и взрослые.
Пришла ярость. В груди и плечах разгорелась злость и мне срочно захотелось вернуть боль из своего живота гадкому мальчику!
Благодаря старшим сёстрам я научилась давать сдачи. Будучи самой младшей в семье, я подвергалась дискриминации со стороны сестер на основании маленькости и возраста. Поскольку я не была способна обидно и остроумно отвечать на издевки и гадкие шутки старших сестер, то лезла драться.
Да, в отношениях со старшими сёстрами, как и во многих других семьях, где у родителей есть заботы важнее детей, процветала дедовщина. Самая обычная дедовщина, какая бывает в отношениях сильный – слабый, старший – младший, старенький – новенький… В семьях дедовщину часто провоцируют родители.
Своим примером, равнодушием, отстраненностью от проблем детей, неумелым распределением внимания и тепла между старшими и младшими, родители взращивают соперников, а в крайнем случае врагов. Нет, мы не сдружились против отстраненных родителей, которые часто ссорились, а пошли другим путем…
Для сестер врагом и злодеем, укравшим все родительское внимание была я. Поэтому часто за спиной родителей я подвергалась издевательствам, жестоким шуткам, газлайтингу, физическому насилию. Когда не удавалось себя защитить, я жаловалась маме, которая просто начинала на всех кричать, отчего ситуация надолго не менялась…
Со временем я научилась давать сдачи. Как мне казалось, в десять раз сильнее и гаже самой обиды! Пользуясь привилегией жертвы и младшего ребёнка – я не знала ни меры, ни наказания впоследствии. В попытках постоять за себя, я использовала руки, ноги, ногти, зубы, обман и выжидание наилучшего момента для отмщения. Под сострижеными под ноль ногтями всё равно оставалась кожа и кровь сестер – что являлось показателем удавшейся мести. В детском саду о моей способности давать сдачи не знали.
Пока Алиса дожидалась воспитательницу, занятую очередным очень важным совещании в кабинете заведующей и затем рассказывала Карине Юрьевне про похождения хулиганов, я немного пришла в себя. Поняв, что жалеть и спасать меня никто не придёт, я отправилась самостоятельно давать сдачи.
Карина Юрьевна оказалась в группе аккурат во время спарринга. Точнее это был не совсем спарринг. Я как-то вцепилась ногтями и зубами в Колю, набросившись на него со спины. Колочу его, тяну за волосы, царапаю, пока он пытается меня скинуть… Мне нужны кровь и слезы моего обидчика – подтверждение его боли. Но эти мои проклятые передние зубы, выпавшие так не вовремя, мешают хорошенько его укусить!
Вместо нашей воспитательницы – большой недовольной куклы с желтыми волосами – в группу пришел ужасный и безобразный Фрэдди Крюгер. Он схватил меня грубо своими когтищами сзади, оттащил от мерзкого мальчика и начал ругать скрипучим голосом. Коля скривил несчастное лицо, стал ныть и плакать без слез. Фрэдди притащил меня в угол стыдил и ругал при всех, обещал съесть меня по кусочкам вместе с Джеком Потрошителем, вампирами и полтергейстом, несмотря на заверение Алисы, что я давала сдачи. Из-за спины страшного Фредди Крюгера гадкий Коля корчил мне рожи, что было ещё обиднее.
И так не вовремя по моим щекам ручьями хлынули горькие слезы, которые теперь я хотела сдержать, но не могла! Было обидно, болел живот, сложно было разогнуться и выпрямиться, но Фредди рычал всякий раз, когда я невольно сгибалась от боли: “Стой ровно, не притворяйся!”. Я готовилась, что ещё и мама меня будет ругать… Дальше густой липкий туман.
Возможно, позже воспитательница поверила в то, что я защищалась, освободила от наказания и попыталась меня успокоить. Но также возможно, что в скрюченной позе, несправедливо наказанная, в углу я провела остаток дня.
С тех пор я ходила в туалет только во время сон часа. И для этого нужно было отпрашиваться у воспитателя… А недовольная Карина Юрьевна, сидящая надзирателем за столом, еще больше раздражалась и всякий раз щедро осыпала меня замечаниями. Однако мне было легче пережить ее упреки, чем снова самостоятельно защищаться от хулиганов и после быть наказанной.
Также я перестала просить маму одевать меня в нарядные и очень любимые мною платья, которые присылали родственники с материка. Я полюбила свой новый красный спортивный костюм. Носить этот костюм прежде я противилась, ведь только мальчики носят брюки… Но вскоре, я настолько срослась с великоватым мне костюмом, что мальчик из группы Олег все чаще, с надеждой спрашивал, когда же я снова надену свои красивые платья.
Всегда серьезный, он заразил меня интересом к мультику “черепашки ниндзя”, рассказывая мне о них без конца; утешал, когда я стояла под дверью заведующей, ожидая свою русалочку, звал меня в группу и предлагал свою игрушку – кого-то из черепашек. В его фамилии было что-то от африканской зебры. А когда у меня разболелся живот, и я осталась в группе одна Олег тревожился, забегал в группу и спрашивал почему я лежу, когда все гуляют…. Позже мы очутились с ним вместе в пятом классе, затем в одиннадцатом. Окончив школу, мы общались с Олегом по несколько раз в год, и его внезапный уход из жизни в двадцать шесть лет сильно меня потряс. Моя способность проживать потери и утраты была сильно сломана с двенадцати лет.
После нападения в туалете я провела дома несколько дней. А когда вернулась в детский сад в своем новом костюме, во время завтрака у меня заболел живот. Боль была так сильна, что пришлось преодолевать убеждение “жаловаться стыдно”… и убегать от противной и равнодушной воспитательницы к маме на работу. С обидчиком, который ударил меня, и не понес наказания, поговорила одна из моих старших сестёр, и он ко мне больше не приближался.
Карина Юрьевна выросла до заведующей в том же самом детском саду. Скольких детей, кроме меня, она травмировала своей халатностью неизвестно. Не исключаю, что действовала она по уставу и такие черты характера, как равнодушие и грубость важная составляющая для воспитания удобных людей.
Взрослые свое детство словно не помнят. Или делают вид, что не помнят свои обиды, страхи, боль. И как будто рассчитывая на такую же забывчивость своих и чужих детей, подвергют их жестоким испытаниям. Понимание, уважение и сочувствие подменяются взрослыми наказанием, недоверием и осуждением…
Я пришла к специалисту и началась работа с детством. Результаты этой работы меня поистине удивляли. Психотерапия помогла встретиться с вытесненным и понять причины защитного механизма… Когда возникает вопрос закрасить травматичное воспоминание густой черной краской и жить дальше или сломаться в связи с травмой и потерять связь с реальностью, выбор очевиден. Память, как и психика, удивительный отдельный орган со своим филигранным механизмом. А мозг усваивает информацию посредством всего тела. Я не предполагала, что человеческая память способна “воспроизводить” боль, сохранять ощущения в руках, в кончиках пальцев, в моторике. Через органы чувств запускается машина времени. Триггеры— запах, цвет, звук…
Момент с русалочкой в руках воспитательницы я помнила фоново всю жизнь и “как бы гордилась” – ведь это была лучшая работа и именно поэтому воспитательница отнесла ее в кабинет заведующей. Признание. Но вот это “как бы гордилось” мешало. По неясным причинам я чувствовала себя грязноватой и оплеванной. Мне было стыдно гордиться собственной работой. Она как будто была не моя, но я не углублялась в воспоминания и не искала причин иррационального стыда… Само собой появилось убеждение: самовыражение равно потеря, стыд, боль точка.
Зачем взрослым работа ребёнка? Разве можно совершать преступление по отношению к человеку только потому, что он является слабым, беззащитным, и не сможет никак оказать равноценного сопротивления? Почему воспитательница и заведующая не осознавали своих действий и их последствий?
Мне их мотивы до сих пор не ясны, хотя всё ещё интересны… Зато, благодаря этому переживанию я сделала бесценные открытия. Первое не очень – дети в постсоветском пространстве больше всех страдают от эйджизма, подвергаются дискриминации на основании возраста… Дети самая беззащитная и уязвимая часть общества, а детство самая опасная часть жизни.
Последующие открытия получше: ребёнок – это уже человек. Каждый человек с рождения является индивидуальностью, с уникальными зачатками будущей личности, со своим неповторимым характером, чувствами, эмоциями, переживаниями, границами и потребностями; с наличием или отсутствием стрессоустойчивости; каждый человек с рождения заслуживает уважения.
После завтрака в детском саду у меня заболел живот. Боль была так сильна, что мне пришлось преодолевать убеждение «жаловаться стыдно», чтобы рассказать о своей беде воспитательнице. Среди детей не престижно быть «ябедой», но и терпеть боль я не любила.
Для меня, получившей в наследство от отца трудные отношения с буквой «р», любое обращение к той воспитательнице было мучением, а для неё иногда – забавой, а иногда – раздражением. Карина Юрьевна.
За порядком она следила менее тщательно, чем ее старшие коллеги.
Похожая на огромную куклу с пушистыми светло-жёлтыми волосами и толстыми губами, Карина Юрьевна имела сутулую спину, уставший взгляд и недовольное выражение лица, словно мы все были её личной обузой.
Воспитательница, выслушав о моем недомогании с серьёзным видом, отправила меня полежать, и я послушно направилась в кроватку. В это же самое время вся группа собиралась гулять. Вдруг все исчезли! Карина Юрьевна, нянечки, дети… Абсолютно все! Я осталась одна!
Брошенная и обиженная, лёжа в кроватке наедине со своей болью, я прошла через сомнения, страх… И решила, что мне срочно нужно к маме!
Мама была самая красивая, мягкая и тёплая, с черными, вьющимися волосами, полукруглыми бровями над выразительными карими глазами с ресницами, как у коровы. У неё были большие красные губы и несколько очень красивых золотых зубов! Иногда старшие сёстры делали себе и мне почти такие же зубы из серебристой фольги… Орлиным носом и смуглой кожей мама была похожа на старых цыганок, которых мы иногда встречали в нашем районе, когда возвращались из детского сада.
– Гляди, как они на тебя смотрят! Пойдешь жить к ним? – пошутила она однажды зимой.
Две цыганки в пуховых платках шли навстречу к нам, смотрели на меня улыбаясь и, когда мы поравнялись, воскликнули:
– Это же наша девочка?!
– Ваша, ваша! – пошутила мама.
Тогда они спросили меня:
– Пойдешь с нами?
Я испугалась, спряталась за маму, а они все вместе рассмеялись…
Обычно мама была задумчивой. Часто она сердилась, или ругала старших сестёр, или ссорилась с папой. При этом она с энтузиазмом боролась с моими аллергиями и диатезом, следила за моей диетой, готовила жгучие мази и водила к врачам. А мои интересы, увлечения, желания, потребности, проблемы и очень важные вопросы оставались без её внимания и участия…
В моменты моих болезней она переживала и заботились ещё активнее. Могла лишний раз приложить свои тёплые, мягкие губы к моему лбу, чтобы проверить температуру.
Да, я твёрдо решила, что мне нужна мамина забота! Нельзя было терять драгоценный момент недомогания! Я была уверена, что мама разберется с моей невыносимой болью, с брошенностью, защитит меня и успокоит! Поэтому я встала и пошла.
Кое-как разогнувшись и сдерживая гримасу страдания, я вышла на улицу, чтобы “отпроситься” у воспитательницы к маме на работу, уверяя её, что знаю дорогу. Естественно, Карина Юрьевна никуда меня не отпустила. Но, отметив, что я бледна, стала звонить маме. Дозвониться не смогла, поэтому отправила меня в группу.
Я послушалась и пошла. Только, пройдя мимо входа, очень неожиданно для себя оказалась между кустами и забором.
Бетонный забор был высоким, но не самым высоким из тех, что я видела раньше. Изучала я свой забор долго. Ажурный забор был выше меня почти в 2 раза: состоял из множества вытянутых по вертикали бетонных ромбиков, соединенных друг с другом в четырех горизонтальных рядах. Между этими ромбиками были отверстия такой же формы. Снова сомнения и страх…
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
