– Ты ничего ночью не слышала? – спрашиваю я тихо.
– Ты о чём? – Дженис склоняется над бальзамином и аккуратно его поливает.
– Ты не ходила по комнатам где-то после полуночи?
– Я же не лунатик какой-то, Делайла. Зачем мне это?
– Тогда… тебе не показалось, что в твою комнату кто-то входил? – я начинаю нервничать. – Знаю, это звучит странно, но я слышала, как открывались и закрывались двери на втором этаже, потом кто-то вошёл в мою комнату, постоял над кроватью и ушёл.
Сестра выпрямляется и смотрит на меня с опаской.
– Ты меня пугаешь. Тебе с детства снятся кошмары, но за чистую монету ты их ещё не принимала.
– Нет, это был не сон…
Дженис произносит отрывистое «подойди». Я делаю, как она велит. Сестра дотрагивается до моего лба тыльной стороной ладони и, нахмурившись, смотрит куда-то поверх моего плеча.
– Температуры нет. Значит, не лихорадка.
– Я не брежу, Дженис, – вздыхаю я, убирая её руку.
– Кажется, это нехватка витаминов, – продолжает она. – Ты сильно похудела за последние месяцы. Я приготовлю тебе что-нибудь полезное и калорийное, а ты потом напишешь отзыв о моей стряпне.
Сестра легонько щипает меня за щеку и продолжает поливать цветы, бубня что-то под нос. Дженис считает, что еда способна излечить любые болезни, включая психологические. Вкусная еда поднимает настроение, а значит, может излечить депрессию. Если беспокоит желудок, нужно съесть куриный салат, и боль как рукой снимет. Если мучает головная боль, следует выпить молочный коктейль и съесть свежих овощей. По словам сестры, это действительно помогает. Но я не больна, и более чем уверена – то был не сон.
За обедом спрашиваю Приама, не прокрадывался ли он ночью в мою комнату и не ходил ли по коридору, распахивая двери. Если да, я не буду сердиться, просто скажи правду, иначе я сойду с ума.
Он удивлённо вскидывает брови и растерянно смеётся.
– С чего бы мне прокрадываться в твою комнату в ночь? Я спал как убитый после долгой дороги. Должно быть, тебе приснился кошмар.
Я продолжаю есть овощной салат, который приготовила Дженис, чтобы «излечить» меня. Проникнуть в дом бесшумно не мог никто – ступенька на лестнице скрипучая, входная дверь тоже (её запирают на ключ), а окна проверяют дважды перед тем, как пойти спать. Если это были не Дженис и не Приам, то остается только два человека: мама и отец. Спрашивать маму бесполезно, вместо ответа она задаст встречные вопросы или того хуже – окрестит сумасшедшей. А голос папы может прозвучать разве что в моей голове.
Мои размышления прерывает брат, который, видимо, заметил, что я ушла в себя. Он закончил с обедом, и перед тем, как встать, берёт мою руку в свою и заглядывает в глаза:
– Послушай, сестрёнка. Я понимаю, что случившееся с отцом давит на тебя, и ты тревожишься, но такое случается. Люди заболевают и умирают, заболевают и выздоравливают, и мы ничего не можем с этим поделать. Так устроен мир.
Приам уходит, оставляя меня наедине с мыслями.
Когда я родилась, Дженис было пять, а Приаму восемь. Они любили рассказывать страшные истории, когда я просила почитать какую-нибудь сказку. И сейчас мне вспомнилась одна из этих баек. Брат рассказывал о монстре, который приходит за детьми, что не спят по ночам. Он подходит к кровати, прислушивается к дыханию и наблюдает за движением век. Если дышит глубоко и размерено, человек спит. Если же дыхание где-то сбивается, ускоряется или замедляется, а веки дрожат или зажмурены, монстра явно пытаются обмануть. При таких обстоятельствах наутро кровать оказывается пустой – нарушителя режима сна забирают в мир непослушных детей. Однако я уверена, что монстра не интересует девушка девятнадцати лет. И, если верить рассказам моих брата и сестры, монстр не будит никого своими шагами.
Может, Приам и Дженис сначала и не восприняли мои слова всерьёз, однако ночью я отчётливо слышу, как защёлкиваются замки на их дверях – один за другим.
* * *
На следующий день Приам отвозит меня в студию для проявки фотографий. Пока сотрудник работает с плёнкой, брат покупает фотоальбом и вручает мне. Я любуюсь твёрдой обложкой карамельного цвета с золотистыми узорами по краям и вслух читаю выведенную посередине золотыми чернилами надпись: «Хранилище воспоминаний». По пути домой я вставляю туда сделанные вчера снимки. Теперь можно с гордостью сказать, что у нас тоже есть семейный фотоальбом. Я прижимаю его к груди, повторяя действие миссис Уайт, которую навещала два дня назад. По приезде домой сразу же направляюсь в гостиную и отвожу для «Хранилища воспоминаний» место в небольшом шкафчике со стеклянными дверцами, где Дженис хранит журналы. Альбом семейный, а значит должен быть доступен всем. Поднявшись на второй этаж, я обнаруживаю нетронутый поднос с завтраком, который приготовила отцу перед отъездом. Спускаюсь в гостиную, чтобы взглянуть на часы – время близится к обеду. Вернувшись к двери отца, я переминаюсь с ноги на ногу, не в силах игнорировать растущую тревогу.
– Тебе не понравилась еда? – спрашиваю я, глядя на остывшую яичницу. – Я могу приготовить что-нибудь другое, подожди немного.
Я понимаю, что людям надоедает есть одно и то же, но отец любил яичницу на завтрак и никогда от неё не отказывался. Слышала, что люди в возрасте часто бывают капризны и перестают отличаться от детей, но не стоит их за это отчитывать, потому что им тоже нелегко. Я спускаюсь с подносом на первый этаж, выкидываю остывшую еду и принимаюсь готовить отцу обед. На этот раз стараюсь сделать что-то необычное: жарю часть форели, которую мама хранит в холодильнике на случай, если её клиенты заглянут в гости (этого никогда не происходит). Заливаю сливочным соусом и через три-четыре минуты выкладываю на поднос. Рядышком кладу пару ломтиков хлеба, оставляя место для напитка – вместо апельсинового сока наливаю обычную воду и закидываю в стакан дольку лимона. Закончив с готовкой, я оглядываю своё творение довольным взглядом и отношу поднос наверх. От такого он точно не откажется, даже у меня слюнки текут.
Практически всё свободное время я провожу за чтением книг о медицине, но в этот раз отдаю предпочтение альбому – я увлечённо рассматриваю фотографии, сидя на диване в гостиной. Тот факт, что за какой-то короткий миг мы создали осязаемую историю семьи, окутывает моё сердце теплом. Мисс Блейнт права – эта вещь бесценна, и я рада, что у моей семьи она теперь тоже есть. В следующую секунду радость сменяется другим чувством – мрачным, душащим. Я что-то забыла, вытеснила из своего сознания, и оно отчаянно просится назад. Я не даю этому пробраться на видное место, прячу как можно дальше и заковываю в цепи в надежде, что оно не ранит меня. Слишком поздно. Эта мысль начинает отравлять изнутри. Дыхание сбивается, руки и ноги холодеют, а я продолжаю сидеть на диване и ждать, что она растворится и перестанет скручивать мои внутренности. Но облегчение не приходит.
Я откладываю альбом, поднимаюсь на второй этаж и направляюсь в восточную часть дома. У двери отца лежит нетронутый обед. Прижимаюсь ухом к деревянной поверхности и прислушиваюсь. На этот раз мне удается уловить какое-то движение или шум. Я задерживаю дыхание и понимаю, что не ошиблась – из-за двери доносится шуршание. Немного успокоившись, я прикрываю веки и прижимаюсь лбом к двери. По крайней, мере он жив. Но, видимо, потерял аппетит. Надо подкараулить его. Громко топая, я добираюсь до лестницы, стучу несколько раз ногой по ступеньке, там же снимаю обувь и кладу её у стены, после чего на цыпочках возвращаюсь к двери отца. Пусть думает, что я ушла. Сегодня я намерена увидеться с ним и поговорить. Не важно, насколько сильно он разозлится, когда узнает, что я тайно караулила его у двери, отцу необходимо лечение в госпитале. Нельзя больше потакать его капризам.
Проходит два часа, уже стемнело. Я отрываю спину от стены и встаю, чтобы размять затёкшие ноги. Форель, что слишком долго пролежала в душном помещении, испортилась. В голове моей пусто, следующие действия я совершаю механически, игнорируя боль в спине и ногах. Нужно выкинуть испортившуюся еду. Однако поднос вдруг становится необычайно тяжелым. То, что всегда было мне по плечу, теперь кажется невыполнимым. Я не сдаюсь и сжимаю его крепче дрожащими руками. На лестнице оступаюсь, из-за чего посуда с едой летит на ступеньки, нарушая мёртвую тишину дома звуками погрома. Стакан с водой не разбивается, а с глухим стуком катится вниз. Я не сразу понимаю, что меня схватили за руку – оглядываю своё забрызганное платье, не замечая ничего вокруг. Дженис, что прибежала на шум, берёт меня за подбородок, поворачивает к себе и всматривается в лицо. Она выглядит не на шутку встревоженной.
– Ты в порядке? – сестра переводит взгляд на ступеньки. – Это что, папин ужин?
– Нет, – я возвращаю себе дар речи, но голос мой дрожит. – Это обед. Простоял до вечера у двери, всё остыло.
Минутой позже на лестнице появляется Приам, одетый в спортивные штаны и белую майку. С его волос капает вода, видимо, он только вышел из душа. Дженис забирает из моих рук пустой поднос и принимается собирать еду со ступенек. Я вместе с братом спускаюсь в гостиную, где он усаживает меня на диван.
– Дел, что случилось? – спрашивает он. – Ты вся побледнела.
Я рассказываю Приаму о том, что произошло. Отец пропустил завтрак, отказался от обеда и продолжает молчать. Он ничего сегодня не ел. И, если продолжит в таком же духе, доведёт себя до истощения. Уговоры не действуют, отец отказывается говорить, что бы я ни делала. Я сцепляю дрожащие руки перед собой в попытке успокоиться.
Некоторое время Приам молчит. Его пальцы ритмично постукивают по кофейному столику, а взгляд устремлён на обставленный цветами подоконник. Я не могу понять, о чём он думает, но мрачное выражение его лица не сулит ничего хорошего. Когда открываю рот, чтобы сказать ещё что-то, он вскакивает с дивана и устремляется вверх по лестнице, минуя прибирающуюся Дженис. Меня словно холодной водой окатили. Несколько секунд я смотрю ему вслед и бросаюсь за ним.
На втором этаже брат, будто прислушивается, неподвижно стоит у двери отца. Его грудь быстро вздымается и опускается. Я останавливаюсь у основания лестницы и наблюдаю за ним, не зная, чего ожидать. Когда оцепенение спадает, Приам начинает изо всех сил барабанить в дверь.
– Открой эту чертову дверь! Открой! Открой! Открой!
Я делаю шаг назад и поворачиваюсь к Дженис, которая в ужасе смотрит на меня со ступенек. Она кричит, чтобы я шла за ней, берёт поднос и спускается на первый этаж. Стоит такой шум, что я даже не замечаю появления мамы. Молча наблюдаю, как Приам сходит с ума и колотит дверь так, словно хочет разнести её в щепки. Перед глазами появляется пелена – старые раны решают напомнить о себе.
Мне было четыре. Я сидела на кухне и ела тосты с персиковым джемом, время от времени поглядывая на маму, что бросала предупредительные взгляды: не вздумай кормить пса тостами, Делайла. Пёс породы Бигль уныло скулил под столом и шаркал лапой по полу. Соседка Нелли Майксон, чей дом располагается слева от нашего, приходила за ним после обеда (она оставляла его у нас, когда уходила за покупками, чтобы в её отсутствие он не сломал ничего ценного в доме).
Перед самым её приходом случилось следующее: Приам с друзьями – Кенью и Джаредом – решили поменять цепь на своих велосипедах в нашем дворе. Я наблюдала за ними из окна на кухне, пока сидела за столом, пытаясь незаметно поделиться тостами с собакой. В какой-то момент между Приамом и Кенью завязалась драка. Джаред, в попытке их разнять, получил локтем в глаз и упал на спину – он так взвыл от боли, что я вздрогнула.
Приам схватил булыжник с дороги и замахнулся, целясь Кенью в голову. На этот раз во всё горло закричала я, наблюдавшая за происходящим через окно. Пёс, обеспокоенный криками, выбежал из дома и залаял на всю округу. Не знаю, как бы всё закончилось, не успей мама подбежать к ним. Она выхватила камень из рук Приама и дала ему пощёчину. После этого случая родители Джарада и Кенью перестали с нами здороваться и запретили сыновьям подходить к Приаму. На брата повесили клеймо «агрессивного мальчика».
Ещё один случай был на дне рождения Аарона Уилфорда, нашего соседа. Мы были уже постарше, и, по определению, разумнее. Миссис Уилфорд пригласила нас, потому что мы живём в нескольких домах от них и учимся в одной школе с её тринадцатилетним сыном. В качестве подарка я принесла футбольный мяч, обёрнутый в бежевую подарочную бумагу, и, чтобы не смущать Дженис и Приама, которые пришли с пустыми руками, сказала, что это от нас троих.
Я даже не успела до конца произнести поздравление, как почувствовала сильный толчок. Силы удара хватило для того, чтобы сбить меня с ног – я упала ничком, а когда обернулась, увидела Приама, который бил лежащего на полу Пола Мире в шести футах от меня. Помню, как на брата навалилось трое парней из нашей школы, но им не удалось сдвинуть его с места.
Мистер Уилфорд, высокий мужчина спортивного телосложения, с широкими плечами и крепкой шеей, пришел и разогнал их, а сам схватил Приама обеими руками. Судя по тому, как он стиснул зубы, а на руках вздулись вены, он прилагал все усилия, чтобы оттащить его, но, к моему удивлению, Приам оказался сильнее.
Сбросив с себя оцепенение, я схватила со стола графин с пуншем и выплеснула содержимое на брата. Он остановился, поднял голову и с удивлением воззрился на меня, а затем оглядел окружившую его толпу. Никто не произнес ни слова, когда он поднялся и зашагал прочь. Всё началось с того, что Пол назвал его нищим. Приама чуть не исключили – многие школьные драки были на его счету.
Этим можно объяснить, почему мы стоим поодаль и просто наблюдаем, как Приам барабанит в дверь и пытается вышибить её ногами. Никто не бросается его останавливать, потому что это бесполезно. Кроме того, если угодить ему под руку, сам отхватишь по первое число.
Не сумев выбить дверь, Приам быстрым шагом идёт в нашу сторону. Мои глаза расширяются от ужаса, а лёгкие сжимаются, будто от сильного удара. Ноги врастают в пол, как корни старого дерева. Но брат не причиняет вреда, а резко сворачивает перед нами и спускается по лестнице. Мама обходит меня и устремляется за ним. Снизу доносятся крики Приама и грохот падающей кухонной утвари.
– Где эти грёбанные ключи?!
Я, пользуясь моментом, вбегаю в свою комнату, бросаюсь к выдвижному шкафчику, достаю пачку шприцов и разрываю упаковку. Стараюсь унять дрожь в руках, чтобы ненароком не выронить шприц. Нахожу ампулу Барбитала и понимаю, что у меня нет времени отпиливать горлышко; тяжелые шаги Приама раздаются в ушах – он поднимается по лестнице. Я давлю на горлышко ампулы, но та не поддается. Ещё секунда, и у меня начнётся паника. Я тяну край футболки, накрываю ей горлышко и снова давлю. Наконец, ампула поддаётся. Я с облегчением опускаю тонкую иглу в жидкость и набираю четверть шприца.
Шаги Приама раздаются в коридоре. Пронзительный крик Дженис заставляет меня сорваться с места, но у двери я останавливаюсь и сквозь щель между петлями наблюдаю, как Приам заносит над головой кухонный топор, целясь в дверной замок. От удара стальная дверная ручка разваливается на части и падает на пол бесполезным куском металла. Он снова заносит топор и обрушивает его на дверь. Я зажмуриваюсь и крепко сжимаю шприц в руке. Больше ждать нельзя. Его нужно остановить, пока он не навредил отцу. Прячу шприц за спиной и выбегаю из своего укрытия.
Приам уже сломал замок, осталось только толкнуть дверь и войти – это он и делает. После наступает мертвая тишина. Ни звуков разрушений, ни шагов, ни единого слова.
Глава 6
Приам оставил дверь в комнату отца полуоткрытой, но оттуда по-прежнему ни звука.
– Приам? – зову его я и продвигаюсь вперёд.
Снова слышу тот шелест, который уловила ещё днем, когда прижималась ухом к двери. Переступив порог комнаты отца, я первым делом замечаю настежь открытое окно; тюль под воздействием ветра с шелестом поднимается и опускается. Дверь в ванну приоткрыта, но свет не горит. Приам стоит в двух шагах от меня, уставившись в одну точку.
Я следую за его взглядом. От увиденного внутренности скручивает мучительный спазм. Уличный фонарь освещает часть комнаты желтоватым светом. Отец сидит на полу, правая рука привязана простынёй к спинке кровати, глаза широко распахнуты, лицо бледное, словно из него выкачали кровь. Шприц выскальзывает из моей руки и падает на пол. Я бросаюсь к отцу, опускаюсь на колени и касаюсь его лица рукой. Тело хладное, как лёд, но я продолжаю искать признаки жизни. Прикладываю пальцы к верхней губе в попытках ощутить его дыхание, проверяю пульс на руке, прижимаю ладонь к груди.
Ничего.
– Делайла…
Приам обхватывает меня руками и тянет назад. Я пытаюсь вырваться, говоря, что ещё не всё проверила. Нужно взять медицинский фонарик и понаблюдать за зрачками, необходимо вызвать скорую и помочь ему! Сколько бы я ни билась, Приам не ослабляет хватку. Я размякаю в руках брата, меня обдаёт холодом, который проникает внутрь через открытое окно. На папе серые хлопковые брюки и синяя рубашка с голубыми пуговицами – верхняя, как обычно, расстёгнута. Раздаются звуки полицейских сирен за окном. Они становятся громче, извещая о том, что патрульные едут по нашей улице. Грохот и крики, вероятно, встревожили соседей, и кто-то вызвал полицию.
Минутой позже я слышу топот ног в коридоре. Тру глаза, чтобы вернуть четкость зрения, но становится только хуже. Обжигающая тошнота подступает к горлу. Приам крепко держит меня за плечи, но я вырываюсь из его хватки как раз в тот момент, когда в комнату входят ещё два человека. Их сопровождают лязг ключей и тихий смех, который замолкает, как только они переступают порог. Один из них шарит рукой по стене в поисках выключателя. Лампочка на люстре загорается, освещая офицеров полиции, сжимающих в руках служебное оружие.
– Это я, пожалуй, заберу, – офицер берет кухонный топор с письменного стола, что стоит у стены, и поворачивается к кровати. – Нас вроде вызвали на дебошира, а не на труп. Роб, выведи их отсюда.
Дальше всё как в тумане, картинка расплывается перед глазами, но какая-то сила толкает меня вперед, и я послушно ступаю, ловя ртом воздух. В голове происходит замыкание – одно из воспоминаний об отце вспыхивает в сознании.
В канун Рождества я сильно простудилась. Папа сидел на краю кровати и рассказывал, что на моё двадцатилетие хочет отправить меня в колледж, любой, который выберу. Он улыбался и смотрел куда-то в сторону, красочно описывая будущее, которое хотел подарить мне. Когда отец повернулся, я заметила одну странную деталь. Его глаза изменились. Появилось едва уловимое отличие от тех глаз, которые я видела почти каждый день в течение девятнадцати лет. Я взяла маленькое зеркало с тумбочки и подала ему.
– Взгляни. В твоих глазах что-то изменилось или мне кажется? – спросила я.
Он нахмурился, разглядывая своё отражение, но так и не ответил на вопрос.
Образ отца, сидящего на моей кровати с зеркалом в руках, растворяется. Приам кладёт руку на моё плечо, когда мы доходим до лестницы.
– Что ты наделал? – слышу голос Дженис, будто сквозь толщу воды. Она стоит на третьей ступеньке сверху, глядя на нас снизу-вверх.
– Спускайтесь вниз. – говорит Приам. – Обе.
Дженис начинает с ним спорить, а Роб, которому поручили вывести нас из комнаты, спускается по лестнице. Я сбрасываю руку Приама с плеча и, хватаясь за поручень, медленно преодолеваю ступеньку за ступенькой на пути в гостиную. Оставляю за спиной брата и сестру, которые вступили в бессмысленную перебранку.
Входная дверь открыта нараспашку. Офицер, которого зовут Роб, сидит в патрульной машине, припаркованной рядом с додж коронетом Приама. Он что-то говорит, поднеся рацию к губам – с такого расстояния мне его не расслышать.
В гостиной я застаю маму. Она сидит на диване, потупив взгляд. Перед ней на кофейном столике стоит откупоренная бутылка бренди – она не спеша потягивает алкоголь из пивного бокала. Едва заметная дрожь в руках приводит в движение кубики льда в бокале, те звонко бьются о стеклянные стенки.
Ей уже сообщили о том, что папа умер? Почему она так безучастна?
Я не могу вымолвить ни слова, лишь беспомощно смотрю на неё и сжимаю руки в кулаки. Ногти глубоко впиваются в кожу, но боли я не чувствую. Несмотря на то, что ночь выдалась прохладная, пот ручьём стекает по спине. До ушей доносится чьей-то плач. Судя по всему, это Дженис. Я сажусь на холодный пол у кресла с мягкой обивкой, склоняю к нему голову и закрываю глаза.
Это просто сон.
Хлопок двери подъехавшей машины, словно выстрел, эхом разносится по округе. Вздрогнув, я распахиваю глаза. Стрелки на настенных часах указывают на то, что сейчас без четверти двенадцать. Прошло всего двадцать минут с тех пор, как я спустилась со второго этажа. Ночь ещё никогда не была такой долгой.
Оглядевшись, я понимаю, что совсем одна в гостиной. Ноги немеют от холода, пока жар обхватывает туловище раскалёнными клешнями. Я отлепляю от тела пропитанную потом футболку и предпринимаю попытку встать. Входная дверь, которую оставили открытой, захлопывается за спиной вошедшего. Мужчина, одетый в длинный бежевый плащ и строгий костюм тёмного цвета проходит в дом. На вид ему лет тридцать, он крепкого телосложения, высокий, статный. Когда мужчина поворачивается ко мне, я поднимаюсь на ноги. Мой взгляд невольно падает на кожаный чехол с пистолетом, который висит у него на поясе.
– Вы, должно быть, мисс Адиссон. – говорит он, тянется к внутреннему карману пиджака и достает удостоверение. – Я детектив Дархам. Куда пройти?
Что здесь делает детектив? Мысль о том, что полиция собирается расследовать смерть отца приводит меня в недоумение. Это не убийство, он был болен!
– Второй этаж. – отвечаю я и не узнаю свой голос. Я будто молчала на протяжении многих лет и только сейчас решилась заговорить.
– Скоро приедут судмедэксперты. Вам ведь не составит труда их встретить?
Не дожидаясь моего ответа, мужчина скрывается за дугообразной лестницей. И я снова остаюсь наедине с собой. Но длится это недолго. Два судмедэксперта прибывают с разницей в пять минут. Все спешат на верх. Я не без усилий ковыляю до обувной полки, беру старые белые кроссовки и натягиваю на босые ноги. Отворяю входную дверь и выглядываю на улицу. Прохладный ночной ветер касается моего лица, я делаю глубокий вздох и покидаю дом. Ориентируясь в свете ночного фонаря, опускаюсь на одну из ступенек и обхватываю колени руками.
Боковым зрением улавливаю в саду какое-то движение и вглядываюсь в темноту. Бродячий кот сидит под старой японской вишней и водит лапой по земле, убирая листья, которые скрывают под собой насекомых. Перед глазами появляется образ отца – бледный, безжизненный, молчаливый. Для него завтра никогда не наступит, а для остального мира небосвод просветлеет, как обычно, через пять часов, сжигая ночные кошмары.
– Я хотел задать вам пару вопросов, – раздаётся за моей спиной.
Я вскакиваю на ноги и оборачиваюсь. В нескольких шагах от меня стоит детектив. Он подносит зажигалку к зажатой зубами сигарете. Щелчок, и язычок пламени озаряет его лицо. Огненно-красная точка зажжённой сигареты сияет во тьме. Прежде чем успеваю задаться вопросом, как я могла не услышать скрип двери, он выдыхает дым и произносит:
– Вы забыли закрыть дверь.
Хмурюсь, но не из-за него – сердце пускается вскачь, а дыхание учащается. Нельзя позволить этому детективу думать, что я напугана его присутствием. Я облизываю засохшие губы и сглатываю ком в горле.
– Как вы сказали вас зовут? – спрашиваю я.
Некоторое время детектив, прислонившись к дверному косяку, изучает бесплодное дерево в саду. Переводит взгляд на меня и расплывается в ядовитой улыбке, которая присуща профессионалам, что привыкли иметь дело с преступниками.
– Леланд Дархам, мисс, – чётко выговаривает он.
– Чем я могу вам помочь, детектив Дархам?
– Остальных членов вашей семьи уже допросили. Дважды. Остались только вы. Скажите, мисс Адиссон, какие отношения были между вашими родителями?
– Никаких, – я сцепляю за спиной потеющие ладони.
Детектив делает затяжку и выдыхает огромные клубы дыма, сгущая туман между нами.
– И что это значит? – его блуждающий взгляд останавливается где-то в районе моего лба, в том самом месте, где прорезается морщинка.
– За всю жизнь я наблюдала ничтожное количество их взаимодействий, – говорю я и сажусь обратно на ступеньку спиной к нему, но он продолжает задавать вопросы.
– Они ссорились?
– Нет.
– Может, как-то нелестно высказывались друг о друге за спиной?
– Не помню.
– Почему его рука была привязана к спинке кровати?
– Я не знаю.
– Хорошо, – говорит детектив Дархам, преодолевает расстояние, разделяющее нас, и садится в двух футах от меня. – Тогда скажите мне одну вещь, мисс Адиссон, в вашем доме был кто-нибудь посторонний за последнее время?
Я вспоминаю о Тени, что приходила в наши комнаты двумя ночами ранее. Есть много причин рассказать об этом, но я никак не могу себя заставить – этот детектив не вызывает доверия.
– Это исключено, – я оборачиваюсь на голос матери, который раздаётся у меня за спиной; она сжимает ручку двери, стоя на пороге. – Я знаю обо всём, что происходит в этом доме. Хватит вынюхивать и тут, и там!
Детектив даже не утруждает себя тем, чтобы повернуться к человеку, который обращается к нему с порога своего дома. Кажется, этот выпад никак его не взволновал. Не удивительно – представители закона мало чего боятся.
– Делайла, зайди в дом. – требует мама.
– Вам есть чем поделиться со следствием, мисс Адиссон? – спрашивает он. – Будет намного хуже, если я найду ответы на все вопросы сам. А я уверен, что здесь есть за что зацепиться.
– Вас, наверное, часто пугают раком лёгких, – я смотрю на тлеющую сигарету (куда угодно, лишь бы не ему в глаза). – Но это не единственная болезнь, которая может развиться. Рак рта, желудка, почек; инфаркт и бесплодие… Вы рано постареете и проживёте на шесть или семь лет меньше, чем некурящие. Я могу рассказать вам много из того, что действительно знаю, но вы задаёте мне вопросы, на которые я сама ищу ответы.
Детектив бросает сигарету на ступеньку и тушит её ботинком.
– Я нашёл кое-что в комнате вашего отца. Остальные члены семьи в один голос заверяют, что эта вещь им не принадлежит.
Он достаёт из кармана пиджака шприц, который я уронила в комнате отца. В свете фонаря он выглядит зловеще, словно наполнен чем-то смертоносным. Рука детектива сдвигается влево, и тут я вижу, что шприц поместили в пакет с клеевым клапаном. Меня накрывает волна ужаса, когда я понимаю, что его будут использовать как улику.
– Думаю, это ваше, – и снова эта улыбка, – На нём не было защитного колпака, пришлось поместить его в маленький контейнер перед тем, как положить в пакет. Возникает ощущение, что шприц использовали как оружие. Что в нём?
– Снотворное, – мой голос дрожит. – Обычный Барбитал.
– У вас есть медицинское образование? На вид вы слишком юны.
Я опускаю голову:
– Нет.
– И как же человек без медицинского образования может позволить себе прибегать к таким средствам? Кому вы хотели его вколоть? Раз шприц нашли в комнате вашего отца, то…
– Делайла, – мама повышает голос, а значит, теряет терпение. – Зайди в дом немедленно!
– Он безопасен в малых дозах. – я встаю и подчиняюсь требованию матери.
– И чем же вы руководствовались?
– Он не предназначался для отца!
– Я обязательно проверю, правду ли вы говорите, мисс Адиссон, – бросает детектив мне в спину. – Молитесь, чтобы вас не привлекли к уголовной ответственности за незаконное использование медицинских средств.
* * *
С Джоди я познакомилась ещё когда училась в старшей школе. Мы вместе ходили на бесплатные курсы по оказанию первой медицинской помощи. Их проводили в здании колледжа, который в то время был под руководством Сэмюэля Луна – выдающегося деятеля медицины. Его называли человеком из будущего за создание эффективного метода лечения рака – иммунотерапии. Однако, когда Сэмюэль умер, курсы убрали из программы. В парке Волсивейн в его честь даже воздвигли памятник. Мы с Джоди дважды ходили в парк, чтобы полюбоваться мемориалом.
Когда наша дружба стала крепче, Джоди рассказал, что часто подделывает купоны и покупает еду в магазинах бесплатно. Сначала я отмахнулась, подумав, что тот просто шутит, но, когда он достал из кармана мятые купоны и положил на стол, в моей голове родилась идея. В тот день я впервые задумалась о том, чтобы начать подделывать рецепты от врачей. К моему разочарованию, Джоди отказывался делиться со мной тем, как именно ему удалось подделать купоны.
Октябрь тогда выдался тёплый, мы часто ходили домой пешком, не торопясь, обсуждая выпускной и экзамены, которые предстоит сдать в конце года. Как-то раз Джоди остановился, извинился и заявил, что сегодня не сможет проводить меня до дома – его брату, который работает в типографии, нужна помощь. Я понимающе кивнула и пристально посмотрела ему в глаза перед тем, как сказать: «Так вот как ты подделываешь купоны». Джоди запаниковал и начал утверждать, что его брат тут не причём. Но я лишь пожала плечами и предложила сделку: я помогу ему не провалить экзамены по биологии и химии, а он попросит брата подделать медицинские рецепты для меня. Сделка была заключена.
Так как для копии нужен оригинал, пришлось пойти на хитрость – я пришла к госпиталю Алана Макбрайта, который находится недалеко от центра города, и якобы случайно задела плечом женщину, что вышла из здания с рецептом в руках. Медицинские трактаты, которые я взяла с собой, чтобы осуществить эту идею, упали у самых её ног, не оставляя ей иного морального выбора, кроме как наклониться и помочь мне. Собирая с пола книги, я снова и снова извинялась за причинённое неудобство. Женщину застали врасплох, посему она даже не поняла, что из её рук вытянули рецепт. Вставив его между трактатов, я ещё раз извинилась и, прижав их к груди, устремилась прочь, пока она не заметила пропажу. Как только заявит об утере, ей выдадут ещё один, а мне, здоровой, не пропишут даже обычный аспирин. Дизайн документа был строгий – светло-зелёная рамка, лого «госпиталь имени Алана Макбрайта» и выделенные для другой информации участки, которые требуют заполнения от руки. Хоть в рецепте и значилось имя другого человека, он не был бесполезен. Брат Джоди сможет создать точную копию, если у него будет оригинал. Оставалось только вписать моё имя и названия необходимых лекарств.
У меня была (есть и сейчас) энциклопедия лекарственных препаратов, которая содержала в себе названия десяток тысяч лекарств – так я всегда знала, что именно мне нужно. Я готовилась не одну неделю перед тем, как решиться пойти в аптеку с поддельным рецептом. Снова наведывалась в госпиталь Алана Макбрайта, чтобы получить информацию о врачах и их специальностях. Это было не сложно – их портреты и тексты с перечислением почестей висели на первом этаже, а я просто записала это в свою записную книжку, чтобы позже вписать в рецепт. Я выбирала дни, когда в центре города не было света из-за ремонтов, чтобы минимизировать риски и не нарваться на фармацевтов, которые не прочь позвонить в клинику и подтвердить подлинность рецепта.
Но один раз я чуть не попалась. В момент, когда я стояла в аптеке перед окошком для выдачи лекарств, включили электричество. Телефон заработал. Ужас, который отразился на моём лице при виде загоревшейся лампочки трудно было не заметить. Фармацевт посмотрела на меня с подозрением и решила позвонить в клинику, чтобы подтвердить подлинность. Я молилась, чтобы никто не поднял трубку, но мои молитвы не были услышаны – на звонок ответили. И какое же облегчение я испытала, когда на той стороне линии объявили, что этот врач ушёл в отпуск два дня назад и будет недоступен ещё месяц.
Так я покупала лекарства, которые были сколько-нибудь мне интересны. Изучала состав, побочные эффекты, противопоказания и последствия передозировки и аллергии; изучала запах и консистенцию жидких лекарств, рассматривала форму и буквенные обозначения таблеток. А когда истекал срок годности, просто выбрасывала. Мне приходилось готовить выпечку почти каждый день, чтобы продавать её в пекарню и получать деньги на новые лекарства. Последней моей покупкой был Барбитал. После того, как отец заболел, я решила прекратить покупать лекарства, потому что все силы уходили на больного члена семьи, и я была не в состоянии готовить по восемь часов в день и убирать горы посуды.
Это всё, в чём меня можно обвинить. Слова детектива о том, что я, возможно, давала эти лекарства отцу неприемлемы. Единственный раз, когда я решилась использовать одно из имеющих у меня лекарств – был вчера, и я даже не смогла осуществить задуманное. К тому же, Приам бы никак от него не пострадал.
Сотрудники полиции забрали тело отца и покинули наш дом. Я иду на кухню и наливаю стакан воды, пытаясь ориентироваться во тьме. День и ночь смешались. Сколько сейчас времени? 2 часа ночи? 5 утра? Вода, как назло, тёплая, и лишь усиливает мою нервозность.
Пойти спать в свою комнату я не решаюсь. Засыпаю на диване в гостиной и просыпаюсь, как обычно, в семь тридцать. Первая мысль, пришедшая в голову – надо спешить. Приготовить завтрак для отца и снова лечь спать. Вчерашняя ночь оставила свой отпечаток: голова болит, веки невозможно разлепить; тело не хочет слушаться.
Я снова вспоминаю, что отца здесь больше нет, и нет нужды готовить завтраки с утра пораньше. Что теперь делать? Наверное, вернуться к тому, что пришлось частично или полностью бросить из-за болезни отца. Весь день сидеть за чтением медицинских энциклопедий и развивать навыки, тренируясь на игрушечном жирафе, который уже много раз подвергался медицинским вмешательствам. Я делала ему бесчисленное количество уколов, зашивала рваные раны и вырезала пух, который превратился в воспалённый аппендикс. Сейчас всё это кажется таким далеким, словно прошел не один век и всё кануло в лету, оставив лишь слабые отголоски.
Когда мама спускается, я всё ещё сижу на диване, разглядывая свои пальцы.
– У нас будет гость. – говорит она. – Приведи себя в порядок.
На её лице не отражается ничего, кроме усталости. Приам выглядит так, будто из него выкачали всю кровь. Но он твердо стоит на ногах и настаивает, чтобы я завтракала с ним. Бутерброды с тунцом возвращают мне часть энергии, и я даже могу сказать, что мне чуть лучше.
У нас будет гость.
Принимая душ, я моментами выключаю воду в ванной, чтобы послушать: не стучат ли в дверь, не доносится ли с первого этажа топот ног или голоса. У нас никогда не бывает гостей. Разве можно звать гостем человека, который приходит только когда кто-то умирает? Я провожу мокрой ладонью по запотевшему зеркалу и смотрю на своё отражение, придвигаюсь поближе и разглядываю глаза, чтобы найти в них ещё один вопрос. Ничего. Они такие же, какими были вчера, на прошлой неделе или пять лет назад. Вспоминаю о словах детектива. Понимаю, он запугивал меня, чтобы я запаниковала и призналась, но в душе всё равно поселился страх. В мире есть очень много ложно-обвинённых, и я не хочу оказаться в их числе.
И вряд ли окажешься, – успокаиваю себя я.
Отец отказывался от лекарств – даже мои попытки дать ему жаропонижающее заканчивались провалом. Если детектив хочет обвинить меня во «врачебной» ошибке, то ему стоит знать, что у меня никогда не было и шанса её допустить. Не могу избавиться от ощущения, что это происходит не со мной, что в один миг просто проснусь и всё сразу вернётся на свои места. Я не смогла понять, что произошло с отцом, но это не значит, что перестану искать ответ.
От размышлений меня отрывает скрип входной двери, и я начинаю спешно натягивать одежду.
Гость уже здесь.
Когда спускаюсь, то, на удивление, не обнаруживаю маму (видимо, она впустила его и отлучилась куда-то), но я не ошиблась – гость действительно здесь. Он разглядывает изумрудную вазу, которая стоит на сосновой подставке у входной двери. Слышит скрип ступеньки, но оборачивается только когда я оказываюсь в нескольких футах от него.
– Люблю, когда в доме есть вещь зеленого цвета, – говорит он и не спеша направляется ко мне, перекладывая папку с документами в левую руку. – Это цвет жизни.
Я растеряно наблюдаю за его приближением, чуть съёживаюсь на месте, словно опасаюсь, что меня ударят, но он делает то, чего я не ожидала – протягивает руку. Этот жест удивляет и радует одновременно. Он первый мужчина, который пожимает мне руку как равной несмотря на то, что я женщина, и, скорее всего, раза в четыре младше него. Его седые волосы идеально уложены, ярко-голубые неунывающие глаза смотрят без капли надменности или насмешки.
– Делайла Адиссон, – говорю я, пожимая протянутую руку. – А вы?
– А я Доктор, – говорит он и разрывает рукопожатие.
– Что насчёт вашего имени? – допытываюсь я.
– К чему эти формальности? – он разводит руками. – Я думаю, вам больше интересна моя профессия.
– Что же, Доктор, вы опоздали. Здесь больше некого лечить.
– Вы так думаете? А мне кажется, я как раз вовремя.
Немного помедлив, я бросаю взгляд на зеленую вазу, которую Доктор похвалил. Это цвет жизни, но пришёл он сюда, только когда эти стены увидели смерть.
– А все доктора такие? – спрашиваю я, снова заглядывая ему в лицо.
– Какие?
– Говорят так, будто прячут какой-то шифр в своих словах.
После нескольких секунд молчания на его лице появляется улыбка. Кажется, его жизнь не омрачают никакие заботы.
– Это тоже надо уметь, не так ли?
Скрипит ступенька. Мама спускается по лестнице, сжимая в руках листы бумаги.
– Оставь нас с Доктором наедине, Делайла, – говорит она. – Поднимайся к себе.
– Приятно было с вами познакомиться, – говорю я Доктору.
– Взаимно, мисс Адиссон, – он поворачивается к маме, которая, в свою очередь, уводит его в гостиную и усаживает на диван перед чайным столиком. Она раскладывает перед ним документы, о содержании которых мне остаётся только догадываться.
Они говорят тихо. Даже если попытаюсь подслушать, спрятавшись на ступеньках, вряд ли что-нибудь расслышу. По лестнице я поднимаюсь медленно, и последнее, что успеваю увидеть – мама подписывает бумаги, которые доктор достал из папки.
Глава 7 – Леланд Дархам
– Здесь нет конкретики, – говорит детектив, демонстрируя папку с историей болезни.
Двое его коллег – судмедэксперт Энджи Кавамура и полицейский, который ездил на вызов – сидят напротив, изучая документы.
– Если у Кеннета Адиссона была затяжная депрессия, он вполне мог покончить с собой, но это лишь одна из версий. Никаких серьёзных внешних повреждений нет, – он бросает папку на стол и поворачивается к судмедэксперту. – Проведи вскрытие как можно скорее, у нас ещё много дел, а я не хочу тратить время на самоубийц.
– Вскрытие не проводится, если гибели предшествовала длительная болезнь, Леланд, – говорит судмедэксперт, кладёт бумаги на стол и аккуратно их поправляет, – это засвидетельствовано в его истории болезни.
– О какой болезни идёт речь? Ни один диагноз не был подтверждён, я просидел с этой папкой всю ночь и знаю, о чём говорю!
– Я не вижу здесь насильственной смерти, Леланд.
– Не видишь? Я могу тебе напомнить: его рука была привязана к спинке кровати, а сын буквально разнес дверь в щепки кухонным топором!
– Одна? Почему не обе руки? К тому же, никаких повреждений на нём нет. В отчёте написано, что Приам Адиссон сломал замок, потому что его отец заперся, не открывал и не отзывался.
– Я что-то не понимаю… а как часто людей, которые умерли своей смертью находили связанными?
– Он вполне мог сделать это сам. Может, он был не в себе!
– Прощу прощения, – говорит секретарь, просунув голову в дверной проём. – Шеф просил передать, что в возбуждении дела о расследовании смерти Кеннета Адиссона отказано. Он ждёт отчёт о вчерашних грабежах, всё, что успели найти.
Дверь за секретарем закрывается, а Леланд со вздохом опускается в кресло. Цокнув, он качает головой:
– Меня это уже начинает утомлять.
– А зачем рассматривать заведомо мертвые дела? – говорит полицейский, – сейчас главное серийники, из-за них весь штат как на иголках. Трезвонят каждый день, просят патрулировать улицы – боятся, что они будут прыгать из города в город. Вызов был на дебошира, а не на труп, они понятия не имели, что он мёртв. По документам видно – они таскали его по больницам. Я здесь побольше вас работаю, видел многое, даже смену трёх начальств. И с уверенностью могу сказать, что там ловить нечего.
– Ты так любишь всё упрощать, старина. Может, тебе пора на пенсию? – спрашивает детектив и, прищурившись, смотрит на него в упор.
Полицейский меняется в лице. После недолгой паузы он бросает рапорт на стол и уходит.
– В чём-то он прав, Леланд, – вздыхает судмедэксперт. – Нельзя видеть подвох во всем.
– У нас работа такая – всех подозревать. Мы не сажаем за решетку всех подряд, но подозревать можем каждого. Разве не так? Люди не так просты, как всем кажется. Если бы мы не работали по такому принципу, ни одно преступление не было бы раскрыто.
Судмедэксперт складывает руки на груди и кивает:
– Думаешь, его кто-то убил?
– Этого мы уже не узнаем.
Глава 8
Несколько лет назад мама выразила молчаливый отказ сшить для отца костюм, однако теперь эту просьбу исполнила без промедления. Чёрный пиджак и брюки, белая рубашка с кремовыми пуговицами – мама приготовила костюм, в котором папу опустят в могилу. Приам отвёз его в ритуальное агентство вчера утром. Со дня смерти прошло пять дней, когда как похороны должны были состояться на третий или четвертый день. Почему такая задержка? Это из-за нехватки денег?
На пути в гостиную я встречаю двоих работников клининговой компании, которые поднимаются на второй этаж – видимо, мама вызвала их для уборки спальни отца. Дженис пропустила завтрак. Она закрылась у себя и не выходила со вчерашней ночи. Но сегодня мне удается выманить сестру обещаниями о вкусном обеде, который не хуже её собственной стряпни.
Когда Дженис садится за стол, я ставлю перед ней рулет с мясной начинкой.
– Так мало мяса, – жалуется она.
Её уставшее лицо морщится.
– У нас больше нет, – говорю я и добавляю натёртый сыр.
– Где Приам? – мама заходит в дом.
Скорее всего, она была в мастерской, отдавала заказы.
– Он поехал оплачивать счета, – говорю я.
Нам выставили счёт в две тысячи долларов за организацию похорон. Приам поехал в банк, чтобы узнать, можно ли договориться и разделить эту сумму на несколько частей – за полгода мы бы постарались выплатить всю сумму.
Хочу спросить у мамы насчёт гостя и в то же время отговариваю себя от этой идеи, чтобы не услышать в очередной раз, что это не моё дело и мне лучше помалкивать. Но я уже давно не ребёнок, надеюсь, мама это учтёт. Любопытство берёт верх, и я спрашиваю:
– А что это был за доктор? Почему он приходил?
Голос звучит неестественно, словно я сто лет решалась задать этот вопрос. Мама проходит на кухню, наливает стакан воды, осушает его и пару секунд вздыхает, глядя в одну точку. Всё это время я глазами очерчиваю каждое её движение, наивно ожидая, что мне вот-вот ответят. Секунду спустя она ставит стакан на подставку и направляется к лестнице. Не сказав ни слова.
Я смотрю на Дженис, а она даже не поднимает головы. Сестра буквально утыкается носом в тарелку и напоминает тот миф о страусах, согласно которому они прячут голову в песок. Внутри разгорается столь ненавистная мне обида. Я даю ей просочиться во все уголки своей души, разрешаю направлять меня. Иду вслед за мамой, останавливаюсь у ступенек и говорю ей в спину:
