Я, то жил в теплотрассе, то прятался по заброшенным балкам, то порой пускали из мужской солидарности в свои балки мои сослуживцы. Порой, я пытался сделать разведку в районе РММ или общаги, но, видимо, где-то находились наблюдательные посты моих кандидатур, ибо при моём появлении немедленно выдвигался вооруженный тяжёлыми предметами передовой отряд, заставлявший меня поспешно отступать. Иногда я выпазил в конспиративную столовку, которую не могли знать охотящиеся за мной кандидатуры, где собирал объедки и оперативную информацию о деятельности беременного отряда.
…Я обратил внимание на этого парня в столовке сразу. Он явно был не местный, ибо все местные приходили в столовку со своими ложками, вилками, стаканами, так как все это из столовки давно утащили сами же посетители. Этот пришел без «шанцевого инструмента» и все время подозрительно смотрел на меня. Как-то незаметно он оказался рядом со мной и заговорщицки прошептал:
– Пол, у меня к тебе дело на тысячу рублей…
Сумма меня заинтересовала, мы разговарились. Костя, – так звали парня, – был корреспондентом областной молодёжной газеты. Редакция газеты, услышав о сногосшибательном событии, героем которого я стал, поручила Косте написать обо мне статью. корреспондент собрал обо мне кое-какой материал и теперь собирался взять интервью у меня.
Этого мне не хватало! Мало того, что осрамился на весь район, теперь на всю область опозорят!
Я стал просить Костю не делать этого, но Костя был непреклонен. Поэтому я потихоньку смылся и перешёл с полулегального на полностью нелегальное положение. Теперь я вылезал из своих убежищ только ночью.
И вот, в одну из таких ночей я наткнулся на газету…Тут надо пояснить, что почтовых ящиков в посёлке почти не было: их либо сорвали малолетние озорники и взрослые хулиганы, либо не вешали, чтобы не посрывали малолетние озорники и взрослые хулиганы. Газеты засовывались во всевозможные щели балков, откуда их малолетние озорники и взрослые хулиганы снова изымали их, а поэтому газеты валялись по всему посёлку. Вот на одну из таких газет я и наткнулся. А в ней наткнулся на аршинный заголовок газетного подвала: «Буревестник сексуальной революции». Даже при свете луны я рассмотрел упоминание в статью обо мне и поспешил к источнику света поярче. Статью я прочёл одним залпом и после долго не мог прийти в себя.
Статья была просто обалденная!!!
Что в ней было точно – моя фамилия, имя, отчество, дата рождения и место, где произошло со мной невероятное событие. Остальное было просто фантастикой и со своей перепиской с кандидатурами я выглядел, по сравнению с тем корреспондентом, просто очень бледно.
Как следовало из статьи, я родился в тюремной больнице и родителей своих не знаю, они, наверное, опасные рецедивисты. Узнали бы мои мама с папой, в какой ранг возвела их газета, они бы упали в обморок и лежали бы долго-долго (и некому было бы записку написать, чтобы в чувство привели).
По информации, даваемой в газете, я воспитывался в детдомах, потом в Суворовских училищах, потом служил в Афгане. По версии газеты, я состоял в спецназе, выполнял особо опасные и особо секретные задания, был ранен, пленен, но сумел бежать, угнав самолёт и кучу секретных документов…
Я не выдержал и расхохотался. Это ж надо такое придумать! Я же от армии всеми правдами и неправдами косил. Папа военкому сортир на даче чистил, мама нянчила пять внуков военкома. Еле отвертелся от армии…
Моя биография становилась всё более захватывающей. Оказывается, я уже дважды побывал на ударных комсомольских стройках. Причём, не только в Кемеровской области, куда я так и не доехал, но и почему-то на БАМе, куда я ехать и не думал.
А дальше шло самое интересное.
Вот как Костя объяснил мои невероятные приключения с кандидатурами.
Оказывается, мой лозунг в личной жизни: «Любовь без ханжества и меркантильных интересов!» И я своими поступками стремлюсь претворить этот принцип в жизнь. Я связался с Просей не по пьянке, а чтобы все увидели в этой непомерно полной женщине «не только кладовщицу, но и женщину». (Неплохо придумал, корреспондент!). А с кандидатурами, с которыми меня свёл кооператив «Счастье», я поступил так оригинально не по бытовой глупости, а чтобы проучить, по моим словам, «алчущих материальных выгод и прикрывающих святым чувством грязные меркантильные интересы».
Какая интересная и полезная мысль!
Из статьи я понял, что корреспондент не постеснялся порыться в моих личных вещах, брошенных в общаге, в частности, в письмах моих кандидатур. Многие фразы из них, якобы, исходившие от меня, были приведены дословно.
– Чего стоят уверения в любви такой дамы, которая пишет: «Хата есть, тачка есть – нафига нам дети!?» – вопрошал я в статье журналиста.
Здорово! (Хотя в чужих вещах рыться нехорошо…)
Оказывается, случившийся скандал стал следствием того, что я решил наказать таким образом «зарвавшийся в своей алчности особ».
– Я отомстил любовью за любовь! – говорил, по словам корреспондента, я.
– Но это же любовный экстремизм! – воскликнул корреспондент.
– Любовь настолько беззащитна, что защищать её оправдано любыми средствами, – изрёк я, со слов корреспондента.
– Но согласись, Пол, ты любовный экстремист! – настаивал журналист.
– Нет, это уж слишком политизировано и вульгарно, – возражал, якобы, я, – я «буревестник сексуальной революции».
Я читал и балдел. Я и не думал, что можно так красиво врать!
Мне только было непонятно – зачем это понадобилось журналисту?
Однако, дочитав статью, до меня начали доходить причины моего героического поведения.
«Вот ещё одна статья нашей дискуссии о моральных критериях отношений мужчины и женщины. Как видите, не так всё просто в этой деликатной сфере. Даже, казалось, вопиющие факты аморализма имеют под собой благородные побуждения, которые реализуются не совсем обычным способом. Добавлю от себя, что несколько лет назад сам автор статьи попал в аналогичную ситуацию, движимый такими же чувствами, как и наш герой….»
Ах, вот оно что! Оказывается, Костя кобель хороший и ему требовалось оправдание своих грехов на моём примере. И, ведь, здорово получилось!
Настроение моё резко поднялось, ибо под моим аморальным поведением появилось хорошее моральное оправдание, а моё раздолбайство стало окрашиваться в героические тона.
А буквально на следующий день я узнал, что все мои кандидатуры загремели в больницу. По официальной версии их повалил токсикоз беременности. Но, по моему, им просто дурно стало от статьи про «буревестника сексуальной революции».
И я рискнул появиться в шараге. Едва я вступил в её пределы как ощутил на себе восторженное внимание своих сослуживцев. Ко мне спешили поздороваться даже те, кого я впервые видел. Прекрасная половина нашей шараги дружно высыпала из всех кабинетов и так же дружно строила глазки.
А я шагал по лужам и грязи, гордо расправив плечи, будто крылья, как и подобает буревестнику. Физиономия моя была небрита, одежда местами превратилась в лохмотья, что придавало мне вид бывалого партизана сексуальной революции.
В моей каптёрке РММ я обнаружил букет цветов. Как пояснили балдежники, их принесла Прося, которая пришла в умиление от статьи в газете и пребывавшая в гордости от того, что была близка с таким героем, как я.
Вобщем, встретили меня воистину, как героя. Какая сила у печатного слова: из глупости – подвиг сделать!
Я почивал на лаврах, подаренных мне ни за что озорным корреспондентом, когда вдруг зазвонил телефон прямой связи с шефом.
– Это кто? – услышал я в трубке голос шефа, – Буревестник? Лети – ка ко мне!
Настроение моё упало. Я вспомнил, как отдубасили мои кандидатуры Негодяевича, и опустил крылья и клюв.
Но Негодяевич и сидевший в его кабинете Филька, были настроены вполне дружелюбно и повели разговор о моём незамедлительном увольнении, дабы в моём лице устранить источник небывалых потрясений.
– Я то с радостью! – откликнулся радостно я, – но у меня же договор на три года с Вами…
– Фу, балбес! – воскликнул Негодяевич, – нафиг ты сказал, я бы тебя и так уволил.
– Да, может, договоримся… – растеряно спросил я.
– Конечно договоримся! – воскликнул Негодяй, – и многозначительно переглянувшись с Филькой закончил, – с Главным инженером…
А Главный инженер, выведя меня в коридор разъяснил условия договорённости:
– Ящик коньяка…
И добавил как всегда:
– Месячный отчёт и итоги соцсоревнования тоже…
Настроение совсем испортилось: где взять ящик коньяка, а вернее, на какие бабки?
Коллективная эйфория по поводу выхода статьи в свет и появления героя статьи на людях улеглась, и вновь потянулись гнусные трудовые будни. Опять водилы с их вечным отсутствием запчастей, опять ходить подписывать кучу всяких нарядов и накладных в контору, опять со своими проблемами кто-то поспать в рабочее время не дает. И главное – никак не пойму, где же и как найти ящик коньяка!
Зайдя к Филькину подписать какой-то лист, я застал Главного инженера слегка «под шофе» болтающим с некой «лапочкой» по телефону. И вдруг вспомнил свой первый инструктаж Гаврилыча на рабочем месте. Тот, помнится, поучая составлять наряды, заметил, что никто их не читает, лишь бы подписи все были. У меня в пачке был совершенно чистый бланк наряда, по ошибке подписанный не совсем трезвым Главным бухгалтером Федоровичем. Я и сунул его на подпись Фильки… И Филька, не глядя подписал!
И тут меня осенило! Я знаю как мне найти ящик коньяка!
Прибежав к себе в каптерку, я быстро набросал наряд для балдёжной бригады.
«1. Разрезка газорезом главного инженера Филькина Витольда Ивановича на части длиной 25 см.
2. Складирование частей Филькина Витольда Ивановича.
3. Погрузка частей Филькина Витольда Ивановича для вывоза на свалку.»
Какие расценки я поставил за указанные работы, я уже не помню.
А потом я прибежал к нашему Главному вечно нетрезвому бухгалтеру Фёдорычу.
– Фёдорыч, – заговорщицки прошептал я, – хочешь пари на ящик коньяка?
– Ящик коньяка?! – оживился страдающий похмельем Фёдорович, – а что за пари у тебя?
Когда я изложил Фёдоровичу пари, тот за валидол схватился. Но жажда похмелья взяла верх над страхом дисциплинарного взыскания. «Все равно у тебя ничего не выйдет,» – сказал Главный бухгалтер и поставил свою подпись под составленным мною умопомрачительным нарядом.
У кабинета Фильки я перевёл дух. Филька продолжал по телефону мурлыкать с «лапочкой», – удачнее время не найти!
– Витольд Иванович, наряд подписать, – протянул я сумасшедший наряд Главному инженеру, – Главный бухгалтер уже подписал.
Филька, не отрываясь от трубки поставил свою подпись под нарядом, даже краем глаза не видя, что он подписал!
Я пулей полетел к кабинету Главного бухгалтера. Но Фёдорыч, ожидая неминуемого служебного расследования после подписания такого документа, спрятался в кустах напротив конторы. «Ну ладно, завтра я тебя найду» – подумал я и бросил наряд на стол в своей каптёрке. И ушёл, забыв запереть дверь.
На моё несчастье в балдёжку заглянул Баклушин, уже разрезавший однажды по пьянке новый автобус. Прочитав наряд, он мигом сообразил, что на его основании он может серьёзно нахулиганить безо всяких последствий для себя. И, вооружившись газорезом и нарядом, он отправился к Филькину.
– Иваныч, мастер дал наряд Вас разрезать, – успел изречь Баклушин, но тотчас был схвачен Филькиным за шиворот и отведён в кабинет Негодяевича.
– Опять сукин сын нажрался, разрезать меня пришёл! – возмущённо заявил Филька Негодяевичу.
Шеф обнюхал Баклушина и, не найдя искомого запаха, спросил:
– А в чем, собственно, дело?
– Да вот, наряд мастер дал… – невинно отвечал Баклушин, протянув наряд Негодяевичу.
Негодяевич прочитал наряд и положил под язык валидол.
– Иваныч, – обратился он к Фильке, – ты наряды когда подписываешь, их читаешь?
– Конечно! – воскликнул Филька.
– Ну ещё раз прочитай, – Негодяевич протянул Фильке моё произведение.
Филька прочитал и попросил валидол…
На следующий день я появился в конторе, намереваясь востребовать ящик коньяка и уволиться. Но, едва я вступил на территорию шараги, как почувствовал что-то неладное. Встречавшие меня как-то опасливо косились. Вдобавок ко всему на горизонте вдруг замаячили беременные силуэты моих кандидатур.
Пока я соображал, что происходит и, что мне делать, откуда не возьмись, меня окружили мужики в белых халатах.
– Клизма? – поинтересовался один из них, – Пройдёмте…
Я ещё не понимая, что же, всё-таки, происходит, понял, что надо бежать и рванул, что было сил. Но тотчас на меня навалились мужики в белых халатах. Я дрался и кусался, но был скручен в бараний рог. На меня навалилась чья-то задница, в отчаянии и ярости я хорошо её укусил и взвыл от боли: задница оказалась то моя!
Меня связали и куда-то понесли. Я в ужасе подумал, что эти гады хотят меня сдать моим кандидатурам и заорал на них:
– Козлы! За сколько вы бабам продались?!!
После чего мне заткнули кляпом рот.
Но мужики в белых халатах совершенно не собирались сдавать меня и даже стали отгонять от меня появившихся кандидатур, которые норовили трахнуть мне чем-нибудь тяжёлым между ног. Меня посадили в какую-то закрытую машину и долго-долго везли. Наконец, машина остановилась в каком-то дворе, мужики извлекли меня из автомобиля и повели в здание, на котором красовалась табличка «Психиатрическая больница».
Врач, с интересом глядя на меня, начал заполнять историю болезни. В истории болезни уже был подшит какой-то листок, приглядевшись к которому я узнал свой наряд на разрезку Филькина.
Дописался…
Хроника бытового идиотизма
Пока я не попал в психиатрическую больницу, я и не предполагал, как там мало настоящих психов.
Конечно, настоящие психи в больнице были (хотя, по моему, их и вне больницы не меньше), но гораздо больше тех, кто косил под психов, чтобы не попасть в места куда более нехорошие, чем психбольница. В палате, в которой я лежал, было двое друзей – Венька и Митька, косившие под психов, чтобы не быть призванными в армию. Сначала они пытались симулировать психические расстройства, но их быстро раскусили и заставили делать в квартирах врачей ремонт, после которого пообещали оформить заболевание, не позволяющее призываться в армию. В палате лежал и Некто, находящийся во всесоюзном розыске за разбойное нападение на инкассатора. Этот уже много лет прятался по психушкам от правоохранительных органов, поэтому приобрел богатый опыт и не пытался симулировать шизофрению или белую горячку, а сразу предложил главврачу построить дачу и такое предложение было с благодарностью принято.
Лежал в палате ещё один Сумасшедший работник НИИ. Был ли он действительно сумасшедшим или косил – не могли понять ни я, ни врачи. Он попал в психушку, поскольку пытался повеситься, когда его в сотый раз в год пытались направить перебирать гнилую картошку на овощебазе. В палате он занимался диссертацией, которую ему не давали делать в НИИ из-за постоянных поездок на уборку картошки в совхозе или переборку картошки на овощебазе.
– Ну, наконец то, нормальное время появилось! – приговаривал Сумасшедший работник НИИ, – а то все картошка, картошка, картошка… С ума сойти можно!
Такие речи вызывали у врачей серьёзные подозрения, что Сумасшедший работник НИИ косит под психа, чтобы не ездить на картошку.
Вот кто, по моему, действительно был настоящим психом, – это Сумасшедший партийный работник, который, тронулся умом от ужаса, обнаружив, что потерял партбилет. Когда кто-нибудь из врачей заходил в палату, он прятался под кровать, поскольку ему казалось, что пришел секретарь райкома партии оторвать ему уши или что-нибудь ещё за такое чудовищное нарушение партийной дисциплины.
Ну а кто был я? Я считал себя психически здоровым, из чего врачи делали бесспорный вывод, что я психически больной. Сначала от такой логики я чуть с ума не сошёл. Но вскоре после моего помещения в дурдом, в него стали помещать должностных лиц, с которыми общались мои беременные кандидатуры. Так, в больницу попал работник райисполкома, ведавший распределением жилья, который постоянно прятался в сортирах, и кричал: «Нет у нас квартир! Нет и не будет, дуры беременные!!!» А, вот, в психбольницу кандидатуры проникнуть не смогли, ибо на её охране стояли такие железобетонные санитары, что их боялись даже врачи, которых боялись ничего не боящиеся психи. И тогда я подумал, что лучше пока побыть временно психом, чтобы по-настоящему не стать им. И, поэтому, я продолжал говорить, что я здоровый, врачи продолжали считать меня больным и, поэтому, продолжали меня держать в дурдоме.
В отличие от общаги, где я раньше пребывал, в дурдоме было намного спокойней, потому что буйных психов здесь не содержали. А, поскольку, буйных не было, телевизор фунициклировал постоянно, никто никому его на голову не надевал.
Кормили такой же бякой, как и в общепитовских столовках. Правда, давали ещё таблетки какие-то, но их все выбрасывали.
И главное – на работу не надо ходить! Даже дачи врачам не надо перекапывать. Дело в том, что почти все психи и косящие под психов работали то у врачей дома или на дачах, то дома или на даче родственников и знакомых врачей. Тем, кто хотел быстрее из психушки вырваться – обещали выписать из психушки сразу после выполнения работ или грозили никогда не выписать. Тем, кто хотел подольше проторчать в психушке, – обещали никогда из неё не выписывать, или грозили выписать сейчас же, если откажется работать. И ведь не пожалуешься – психом, как-никак считаешься, глупости, скажут, выдумываешь. В общем, заставляли работать всех, кроме законченных идиотов, которых пускать в свои дома и дома своих друзей врачи боялись, дабы не натворили чёрти-чего. Не работал и я по той простой причине, что ничего кроме ручки держать не умел, а такие врачам не нужны (сами такие).
В общем, в психушке оказалось жить лучше, чем не в психушке. Хорошо, одним словом. Но все хорошее кончается, как правило, с хорошей пьянкой. И моя жизнь в психушке тоже.
И так совпало, что пьянка совпала с историческим событием – меня всё-таки привлекли к общественно-полезному труду! Правда, не на даче или дома у лечащего врача, а – в лечебном учреждении. Перед каким-то праздником райком обязал больницу повесить какой-то большущий транспарант. В штате больницы юридически были оформлены какие-то художники-оформители, на них выделялась и куда-то девалась зарплата, но фактически их никогда с момента юридического возникновения не было. Пока никаких художественно-оформительских работ не было, то не было и никаких проблем. А тут проблема возникла и никак не решалась, пока у главврача не лопнуло терпение и он решил, что случай крайний и надо задействовать и того, кто кроме ручки ничего в руках держать не умеет.
Мне выдали ведро краски, кисть, лист с текстом, который я должен написать или на, худой конец, намалевать, а также двух профессиональные пьяниц из наркологического отделения, обязанных повесить транспарант, когда я на нём напишу или намалюю. Неприятно, но никому не пожалуешься – психом, как никак считаешься… Полдня я кое-как нарисовал большущие буквы «В СССР….», а вот что дальше, я не мог вспомнить и не мог найти лист с текстом. Тогда в СССР был большой напряг с туалетной бумагой, и, наверное, лист с текстом кто-кто использовал по соответствующему назначению. Может быть, я напряг бы оставшиеся извилины и вспомнил, но всё окончательно испортили профессиональные пьяницы из наркологического отделения, которых главврач отрядил повесить злополучный транспарант. Даже в отделении, будучи под надзором санитаров-держиморд, они умудрялись лечиться от злоупотребления спиртных напитков без отрыва от их употребления. А тут, вырвавшись из под надзора медперсонала, пустились во все тяжкие, тем более, что появилась уважительная причина – надо вспомнить текст, что без бутылки в России сделать невозможно.
После двух бутылок водки на троих идеи о том, что было надо писать на транспаранте, не появилось. Пришлось к мозговой атаке подключить остальных дураков и симулянтов моей палаты. И, наконец, после, того, как опустели четыре бутылки, у Митьки появилась свежая мысль:
– По, моему, там что-то про нас должно быть написано, – сказал он.
– То есть, про дураков, – уточнил Некто, находящийся во всесоюзном розыске.
– Что вы! – воскликнул Сумасшедший работник НИИ, – «Дурак» – это разговорно-бранный термин. Есть такое вполне литературное понятие, как «Идиот».
– А «Идиот» – это звучит гордо! – осенило Веньку.
– Постойте, постойте, товарищи, – вдруг подал голос Сумасшедший партийный работник, который от водки осмелел и забыл про партийных работников, грозящих ему отрывом ушей, – в наглядной агитации, то бишь, в транспаранте, должна быть идеологическая составляющая, так сказать, какой-нибудь «-изм»!
И тут до меня дошло:
– Если должен быть «-изм», то, значит это слово: «идиотизм»!
– Логично! – воскликнул Сумасшедший работник НИИ.
– Да, идеологическая составляющая усматривается, – согласился Сумасшедший партийный работник, пристально усматривая что-то в стакане, наполненном водкой.
Помню, мы все выпили по случаю удачного завершения мозговой атаки ещё по стопарику водки. И больше ничего я не помню…
После того, как ящик водки был опустошён, самые стойкие из нашей компании – вечные клиенты наркологического отделения – подняли на предусмотренное для такой цели место огромный транспарант, на котором красовалось «В СССР – ИДИОТИЗМ!»
На транспарант никто не обращал внимания дня два. Главврача куда больше, чем порученный мне транспарант, волновала дача, которую никак не мог закончить строить Некто, находящийся во всесоюзном розыске. Я после попойки никак не мог выйти с похмелья. А остальным так примелькались всякие транспаранты и лозунги над головами, что очередной, они, наверное, и не заметили.
Но дня через два в психбольницу приехал Товарищ в штатском и, показав на вахте удостоверение, от которого санитары вытянулись в струнку, прошёл к Главврачу. Ему Товарищ в штатском также показал своё удостоверение, от которого у Главврача вырвался наивный вопрос:
– И чем же ваше учреждение могло заинтересовать такое учреждение, как наше?
– Да, представьте себе, есть чем заинтересовать. Хотя бы вот этим, – и Товарищ в штатском указал на красовавшийся над психбольницей транспарант «В СССР ИДИОТИЗМ!»…
После того, как к Главврачу вернулся дар речи, он скороговоркой залепетал:
– Да это всё психи! Ведь здесь одни психи! Всякий бред пишут!
– Такой «бред», как правило, пишут нормальные люди, – мрачно заметил Товарищ в штатском, – Кто конкретно это написал?
Кто именно это написал, достоверно установлено не было. Но всем было известно, что поручали написать мне.
Когда меня привели в кабинет Главврача, я ещё не знал, что именно написано на транспаранте, но я сразу понял, что написано что-то не то, ибо Главврач сразу заорал:
– Ты что написал, засранец! Тебе это поручали написать!? Совсем с ума сошёл!!!
– Доктор, успокойтесь, – осадил его Товарищ в штатском, – в психбольнице сходить с ума не только можно, но и нужно. На то психбольница и создана, чтобы граждане сходили с ума в установленном законом месте.
– А ты, друг, – это Товарищ в штатском обратился ко мне, – скажи-ка кто тебе поручал написать вот это? – и он показал на транспарант, от содержания которого я сам испугался.
– Да вот он… – и я кивнул на Главврача.
– Понятно… – зловеще изрек Товарищ в штатском.
Главврач упал в обморок.
А через час меня выписывали из психушки.
– Теперь тебя даже в дворники не возьмут, – пообещал лечащий врач, вручая мне больничный, в котором аршинными буквами был написан диагноз «Шизофрения. Прогрессирующий дебилизм».
А вот Венька и Митька искренне завидовали мне: «Теперь в армию не возьмут!».
– Да я от армии ещё раньше откосил. «Белый билет» у меня уже есть…
– А диагноз все равно хороший, – вдруг удивил меня Некто, находящийся во всесоюзном розыске, – если кого прибьёшь, то сразу на этот диагноз кивай: эта отмазка классная! В тюряге не закроют, а в психушку посадят.
От перспектив, открывавшихся после выписки из психушки с таким многообещающим диагнозом у меня по-настоящему стала «съезжать крыша», которую вернул на место внезапно возникший Товарищ в штатском.
– У тебя, друг, проблемы? – обратился он дружелюбно.
Я только развёл руками.
– Могу помочь, – сказал Товарищ в штатском и предложил сигаретку, – но и ты помочь должен…
Помощь моя заключалась, во-первых, в том, что я должен сообщить Товарищу в штатском о пациентах психбольницы, которые говорят всякие гадости про власть.
– Так они психи, всякую чушь могут нести, – усомнился я в целесообразности данного поручения.
– Как показывает практика, гадости про власть говорят, главным образом, вполне нормальные люди, – развеял мои сомнения Товарищ в штатском, – Главное, сообщи мне, а моё дело разобраться псих он или нет.
– А вы психиатр? – задал глупый вопрос я, на что в ответ последовал вопрос не менее интересный:
– А ты, друг, кажется, значишься шизофреником?
И вопросы задавать расхотелось.
Во-вторых, я также должен был сообщить Товарищу в штатском о психах, которые вызывают подозрения, психи ли они.
– Есть такие! Есть! – воскликнул я.
И сдал Товарищу в штатском Веньку и Митьку, которые косят от армии, и Некто, находящегося во всесоюзном розыске. Но Товарищ в штатском только отмахнулся от моей информации, как от назойливой мухи:
– Да пусть менты этой ерундой занимаются!
Его интересовали те, кто косят под психов «по политическим мотивам». Что это значит – я побоялся спросить, но вдруг вспомнил, что…
– Меня же выписали! И больничный дали с диагнозом…
– Если ты согласен, то считай, что никуда не выписан и больничного с диагнозом нет!
– А Главврач? Он же…
– Увезли в больницу с инфарктом, – успокоил меня собеседник, – хотел я, чтобы он мне помог, а он с таким здоровьем оказался…Психи, наверное довели. Пришлось за помощью к тебе обращаться. Так ты согласен, дружок?
А куда мне было деваться? Возвращаться с сумасшедшим диагнозом туда, где бродили мои сумасшедшие кандидатуры и откуда меня отвезли в сумасшедший дом? Так и с ума можно сойти! И я согласился.
Взамен за мои услуги Товарищ в штатском обещал ликвидировать все записи, подтверждающие моё психическое заболевание, а также уволить меня по приличной статье из УТТ и привезти оттуда мои документы.
Я понял, что очень плохо понял, какой именно информации от меня хочет Товарищ в штатском и, поэтому, решил посоветовался с товарищами по палате.
…И товарищи по палате взахлёб стали рассказывать про врачей и друг про друга, какие они гадкие анекдоты про Брежнева с Горбачёвым рассказывают, какие пакости про советскую власть говорят!
Потом стали приходить психи из других палат.
Пришлось завести тетрадочку, которая за один день оказалась заполненной доносами.
Потом ко мне с заговорщицким видом стали подходить врачи, сообщать о своих коллегах и больных всякие гадости. Пришлось заводить тетрадочки, которые стали заполняться за полдня.
Некто, находящийся во всесоюзном розыске, сам составил подробный список всех психбольниц, в которых он скрывался от правоохранительных органов и Главврачей, которые знали о том, что он натворил, но не сообщали куда следует.
И только Сумасшедший партийный работник ничего мне не сообщил, ибо хотел лично встретиться с Товарищем в штатском. Наверное, на меня что-то хотел настучать.
В общем, за неделю я насобирал тетрадочек на целую пухлую папочку на всех, кроме меня больных и врачей психбольницы. И стал с нетерпением ждать Товарища в штатском.
Но тут как всегда случилось … В дурдом приехала комиссия!
Поскольку Главврач лежал с инфарктом, коллектив врачей, дураков и симулянтов разложился окончательно. Профессиональные пьяницы из наркологического отделения уже не лечились от злоупотребления алкоголя, а только занимались его употреблением. Врачи разобрали больных на работы на своих подворьях и квартирах и даже перестали возвращать их на ночь в больницу. И вдобавок ко всему, над больницей гордо реял транспарант «В СССР – ИДИОТИЗМ!».
Какие бы выводы сделала комиссия, об этом врачебный персонал даже боялся подумать. Единственное, о чём подумали заинтересованные в благополучном исходе дела лица, – накормить комиссию фирменным спецблюдом для лиц, способных делать критические выводы, под названием «волшебная окрошка». Волшебство заключалось в том, что в её состав помимо кваса входил также коньяк в пропорции, необходимой для предотвращения появления у указанных лиц критических выводов. Но и тут возникла проблема. Обслуживающий персонал пищеблока ввиду отсутствия главврача уже не ждал конца рабочего дня, чтобы оттащить домой продукты, из выделяемых государством на кормление психов, а прямо в рабочее время отправлялся домой или на базар для их реализации. В общем, в пищеблоке никого не было. И тогда врачи бросили затыкать дыры последними из оставшихся в дурдоме психов. То есть теми, психическое развитие которых не позволяло использовать на работах в домах и на огородах, а также меня, поскольку толку от меня никакого, да ещё с Товарищем в штатском дружу.
Готовить я ничего не умел, поэтому коллеги-психи, приготовив какую-то похлебку с квасом, окрошкою называемую, ушли. А меня, чтобы я хоть что то сделал с пользой для общества, оставили с этой окрошкой и бутылкой коньяка, чтобы я влил её в тарелки членам комиссии.
– А как я пойму, что комиссия пришла?
– А они не в халатах и не в пижамах, – объяснил мне очень просто один из коллег по дурдому.
Когда в столовой появился гражданин не в халате и не в пижаме, а в приличном костюме, я плеснул в тарелку с окрошкой полбутылки коньяка и понёс этому гражданину волшебное блюдо…И чуть не выронил тарелку: гражданин не в халате и не в пижаме оказался Товарищем в штатском!
– А-а-а! Дружище! – искренне обрадовался он, – Это ты мне? – Товарищ в штатском глянул на тарелку, трясущуюся от страха у меня в руках, – Окрошка? Вот прелесть, а то в наших столовках вечно какую-то баланду дают!
Товарищ в штатском с аппетитом принялся за волшебную окрошку и в мгновение ока опустошил тарелку. Полбутылки коньяка стерли тень интеллигентности с его лица.
– Официант, добавки! – рявкнул Товарищ в штатском.
Я бухнул оставшиеся полбутылки коньяка в окрошку.
Товарищ штатском опустошил вторую тарелку, аккуратно вылизал её, после чего также аккуратно положил голову в тарелку и отключился. И в это время в столовую зашли несколько товарищей одетых не в халаты и не в пижамы. Это и была настоящая комиссия!
Окрошка ещё оставалась, коньяка больше не было.
Я бросился к психам-поварам, снабдившим меня бутылкой коньяка, но те меня только выругали:
– Ну, Клизма, ты и клизма, всё-таки! Одну бутылку на такое дело дали! Теперь иди и сам покупай!
– А как же я в пижаме-то пойду?
И тут у психов родилась идея, которая могла родиться только у психов.
Мы пришли в столовую, на глазах изумлённой комиссии взяли за руки и ноги спящего в хмельном сне Товарища в штатском, перенесли в палату, положили его на мою кровать, сняли с него костюм и рубашку, одели в мою пижаму. И я, одевшись в штатскую форму Товарища в штатском, пошёл за коньяком.
На вахте я, было, испугался стоявших там железобетонных санитаров, но они, видимо, тоже отличали людей по принципу: кто в пижаме, кто в халате (а может, тотальное разложение коллектива ввиду отсутствия Главврача коснулось и их). В общем, пропустили меня.
Только вырвавшись на волю, я вспомнил, что для приобретения коньяка нужны деньги. Но денег в карманах одежды Товарища в штатском не было! Зато в одном из карманов оказалось служебное удостоверение, которого я сначала даже испугался. И вдруг меня осенило: наверное, Товарищ в штатском всё достаёт с помощью этого удостоверения. Поэтому, ему и деньги не нужны!
И в моей голове родился простой и смелый план добычи коньяка. Я быстро обнаружил торговую точку, которая бойко торговала алкогольными напитками (в том числе и коньяком) раньше установленных для этого 14–00. Строевым шагом я подошёл к очереди и, ткнув продавщице в физиономию удостоверением, рявкнул:
– Почему торгуем раньше положенного времени!? Народ в рабочее время спаиваем!? Да он и так с утра не протрезвел! Это же диверсия?! Вы знаете что за это вам будет согласно Уголовному Кодексу!!?
Что будет согласно Уголовному Кодексу за такое административное нарушение ни народ, стоявший в очереди, ни продавщица, ни, тем более, я не знали. Но после таких слов человека с таким удостоверением очередь разбежалась, а продавщица, побелев, впала в ступор. Я вывел её из этого состояния, вежливо и ласково попросив:
– Девушка, милая, вот ту бутылочку коньячка, пожалуйста.
Милая девушка (которая мне в мамы годилась), не выходя из состояния шока, машинально протянула мне коньяк, с которым я поспешил ретироваться. Пока продавщица не разглядела, что фотография в удостоверении, повергшем её в гипнотический транс, совершенно не похожа на оригинал.
От радости я начал обалдевать и стал танцевать, из-за чего из внутреннего кармана пиджака вылетел пакет. Развернув, его, я ещё больше обалдел… Моя трудовая книжка, с записью о моём увольнении по собственному желанию, паспорт с погашенной пропиской, военный билет, в котором стояла отметка о снятии с учёта, комсомольский билет с учетной карточкой…
Всё могут Товарищи в штатском! Пообещал – сделал! Правда, среди документов лежал и мой больничный с записью о моём психическом расстройстве и история болезни. Ну, это мелочи жизни, потом уничтожим…
Теперь я обалдел окончательно!
Зачем возвращаться в психушку и докладывать Товарищу в штатском о том, о чём лучше не докладывать? Все документы на руках, теперь куда угодно можно смотаться!
От внезапно свалившегося счастья, у меня, наверное, поехала крыша, поскольку очень быстро я вляпался в очередное несчастье.
Я шел, приплясывая и кувыркаясь от радости, потерял бутылку коньяка и чтобы обмыть такой успех, заявился в забегаловку, где без лишних слов ткнул служебное удостоверение Товарища в штатском бармену. Тот испуганно забегал глазами, а я недвусмысленно показал на бутылку водки. Бармен, продолжая испуганно бегать глазами, трясущимися руками налил мне стопарик.
Когда я уходил со стопариком водки, краем глаза заметил, что бармен мне в спину показал огромный язык. Но я был так доволен, что даже не обернулся.
За столиком, где я примостился, употреблял спиртные напитки интеллигентный в прошлом, а ныне оборванный мужичок, внезапно обратившийся ко мне с загадочным вопросом:
– Молодой человек, у вас была в детстве мечта?
Я поперхнулся водкой, задумался и вспомнил!
– Была! – воскликнул я, – Заглянуть в общественный женский туалет!
– Мечта, это святое, – продолжал задумчиво мужичок, – поэтому к ней надо настойчиво стремиться и идти всю жизнь… Но не каждый, к сожалению, может найти волшебный ключик к двери, за которой скрывается мечта…
– А у меня есть волшебный ключик! – воскликнул я, допив водку. – Вот он!
…и извлёк волшебное служебное удостоверение.
– Да-а-а, – задумчиво протянул мужичок, – это действительно волшебный ключик. Ну что ж, молодой человек, дерзайте! В путь! На поиски мечты своего детства!
