Даниэла Торопчина "Гелиос"

Гелиос
Даниэла Торопчина

Бестолковая Аничка закрывает глаза и… Теперь она – убийца, застрелившая известного писателя. Ей нужно бежать? А куда? От себя самой вообще можно убежать?

Даниэла Торопчина

Гелиос

Глава 1

– Блять! – недовольно вскрикнула Аничка. Закрыла глаза и медленно выдохнула. Похоже, случилось плохое. – Сука!

В трёх метрах от неё раскорячился на полу мертвый старик. Она выстрелила в него. Она выстрелила в него? Да, точно, выстрелила. Даже попала, что ли? Так быстро упал, только поморщиться успел. Ужас какой. Она убила деда!

Впрочем, это были его проблемы. С хорошими людьми такого не случается, так что виноват сам. Вполне логично. Но, кажется, убийства людей в этой стране под запретом, так что нужно было бежать, бежать как можно скорее, но при этом не подавать виду, что ты бежишь.

«В кино это проще выглядело», – подумала Аничка, в ступоре стоя над телом. Через сколько приедет полиция? Она приедет вообще? Дом старый, стены, должно быть, толщиной с ее голову… Может, выстрел никто не услышал? А это куда, выбросить? В мусоропровод? Ай, какой мусоропровод! Оставить здесь? А отпечатки пальцев? А из квартиры как, через окно? Так шестой этаж…

Самые разные мысли путались в мудром Аничкином мозгу, а решения не было. Чтоб не стоять на месте, она притащила с кухни какую-то мокрую тряпку и принялась протирать пистолет. «Почему это все сложнее, чем в фильмах?» – пронеслось в голове. Девушка сунула оружие на дно рюкзака и пошла в ванную – смывать кровь.

Уже в ванной она обнаружила, что никакой крови на ней и нет: ни старика, ни ее. Кстати, как его звали? Гена, Гера? Гела – типа как Гелиос? Нет, Гелиос – это был его смешной псевдоним. Но Аничке следовало теперь выбраться из квартиры, а это смешнее.

Подошла к двери. Тихо? Вроде. В глазке никого.

Повернула жучок, открыла дверь. Точно, никого.

– Всё, пока, дедуль! – крикнула Аничка в квартиру, где посреди гостиной лежал мертвец, и захлопнула дверь. Легко и ритмично побежала вниз по лестнице – походка каждой уважающей себя внучки, – на втором обогнала старуху – совершенно обычную, с лохматым щенком и в больших очках. Выходя из подъезда, подумала: «Зачем я с ним попрощалась, как с дедушкой? Вдруг у него не было никого?». Но мысль прикинуться внучкой своей первой жертвы (и даже почти не соврать!) показалась ей грандиозной. Как смело и ново! Гордая собой, душегубка (ей нравилось это слово) свернула в соседний двор и вызвала такси.

Поезд через четыре часа, чем заняться? Аничка, споткнувшись, вылезла из машины и машинально направилась внутрь вокзала.

– Ёптвоюмать! – внезапно возникшая мысль остановила ее у самой двери. В рюкзаке все еще лежал пистолет; пришлось развернуться.

Оставить в укромном месте? Утопить в реке, подбросить кому-то? Выбрала реку. На метро до набережной десять минут, но там шмонают всех с рюкзаками, так что придется пешком. Четыре километра все-таки меньше, чем от шести до пятнадцати.

Внизу, у самой реки, никого не было. Оно и не мудрено: холодный сентябрьский ветер похабно залезал под одежду и заставлял вздрагивать и трястись. Сейчас бы куда-нибудь в тепло и чаю… «Сколько людей меня сейчас видит? Слева МГУ, справа Кремль и летающий мост, напротив завод с кучей труб. Сколько здесь камер? Москва же вся в камерах», – Аничка изо всех сил старалась сосредоточиться, но получалось плохо.

Она села на скамейку у самой воды и уставилась на дрейфующую в ней чайку. Что делать дальше? Вот так просто достать пистолет и выбросить в самом центре города? Вряд ли.

Гениальный план зрел минут пять.

С собой была пара яблок – внутри рюкзака Аничка перепрятала их в пакет и туда же, на дно, погрузила тяжелый ПМ. Положила пакет в ногах, чуть приоткрыв; достала из него фрукт. Впереди было сложнейшее – убедительная актерская игра.

Лицедеить Аничка не умела, но пыталась: несколько минут с аппетитом жевала грязное, чуть подгнившее яблоко, и вдруг – не менее бездарно и почти натурально – подавилась. Задыхалась она так честно и старательно, что случайно толкнула пакет ногой. Сразу в воду, правда, он не упал, так что пришлось закашляться снова и поддать ему посильнее – если так можно говорить о пакетах. Финал спектакля был так же плох, как начало, но отыгран был от и до:

Изумление.

Как же так?

Раздражение.

Вот я дура!

Депрессия.

Занавес.

Пора сваливать.

– Пока, дедулич. Гелиос, или как тебя там. Я ни в чем не виновата, так что иди нахуй.

Аничка плюнула в реку и пошла к метро.

Глава 2

Кот пил третью порцию холодного кофе за утро, нервно тыча в него трубочкой и исподлобья разглядывая других посетителей. Он ненавидел их, ненавидел себя и ненавидел Аниту, ради которой ему пришлось выйти из дома в такую рань. Эта глупая девчонка всегда была не к месту: в десять лет ему пришлось поселиться с ней в одной комнате – батя тогда спутался с ее матерью-наркоманкой. В двенадцать отца посадили, он умер в тюрьме. Из-за нее! В двадцать два приходилось ждать ее третий час в кофейне на Грибоедова, потому что никого больше у нее, у него и у них обоих вместе не было.

У Анички было самое тупое лицо во всем Петербурге, когда она, озираясь по сторонам и сверяя каждый шаг с навигатором в телефоне, остановилась на мосту с крылатыми львами. Дура расшаперилась со своим рюкзаком посреди узкого прохода – пришлось срочно идти к ней.

– Пришибленная, ты возле памятника не могла встать?

Аничка закатила глаза и тяжело вздохнула. Исфандияр вечно был недоволен ею: она была то слишком громкой, то слишком неуклюжей, то слишком честной для того, чтобы спокойно сосуществовать с ним в одном мире.

Молодые люди сошли с моста и нырнули в открытую калитку экономического университета. Анита была здесь впервые, а вот Кот окончил целых два курса, – на третьем его отчислили за то, что довел до нервного срыва преподавателя психологии (по крайней мере, эту версию он сам любил всем рассказывать).

– Ну, порази меня, – парень не любил пустых разговоров.

– Помнишь, твой папа хранил у нас дома свой пистолет? – Аничка говорила медленно, параллельно придумывая, как бы поправильнее подать всю эту историю некогда сводному брату.

– Ну?

– Ну, я застрелила мужика и выбросила его в реку.

Глаза Кота округлились настолько, насколько это возможно при смешении внутри человека всех среднеазиатских кровей.

– Мужика выбросила?

– Исфа, ты тупой? Пистолет выбросила.

– А… Пардон, – молодой человек приложил руку к груди и в шутку поклонился. Неловкое молчание продлилось несколько секунд.

– Кого?

– Помнишь, после твоего бати у матери был пару лет мой третий отчим… Ну, до тебя, – Анита укорительно прищурилась.

– Андрюха? Надеюсь, ты не его?

– Да, да, Андрей. Не его, конечно, он нормальный был, сдох в прошлом году. Его отца.

– Хуя, – Кот достал из кармана две сигареты: одну закурил сам, другую отдал сестре. Девушка села на скамейку и, сделав пару затяжек, продолжила:

– Не помню, как его звали: Гена, Женя… Ну, помнишь, Андрей нас домой к нему возил, картины показывал. Он то ли художник там, то ли писатель, то ли просто какой-то богатый хрен…

– Ну?

– Ну вот, его.

Аничка понимала, что о причинах сего безумства она должна рассказать если не честно, то хотя бы душещипательно. Брат не поверит – значит, не поможет.

– Он меня насиловал. В детстве. Много раз, – девушка опустила глаза.

Она знала, куда давить. Ее первым в жизни любовником был отец Исфы – Аните тогда было девять. Это вскрылось, и если он сам прожил после суда недолго, то Кота чувство вины пожирало все эти десять лет. Аничка никогда не выпускала этот козырь из рук.

– Значит, правильно сделала, – Кот ненадолго обнял сестру и в знак утешения похлопал ее по макушке. Хотелось ткнуться лицом в ее волосы и заплакать, но было нельзя. – С чем тебе помочь?

Глава 3

Детям в их недолго прожившей, но все же семье, было принято давать забавные прозвища. Исмаил был пожестче, но страшно любил уменьшительные слова: своего Исфу он ласково звал Куском (по аналогии с русск., прост., презр. «кусок дерьма» – крайне непорядочный человек. Максимов, 215.), падчерицу – то крыской, то мышкой, то – особенно нежно – беззубой шалавкой. Зубов у девчонки и правда тогда почти не было: молочные выпали, а коренные не торопились расти. Хотя наедине, во время оральных ласк, отчим был этим скорее доволен и хвалил ее недостаток, при людях Анита, боясь быть обсмеянной, старалась не улыбаться. Статус же шлюхи она просто унаследовала от матери – в верности малолетней любовницы сомнений не возникало в силу возраста и неопытности.

Она, Аничкина мама, была из тех женщин, которые ласковы и с мужиками, и с мальчиками. Ей нравилось, когда муж переделывал ее имя на итальянский манер и называл Мамма Мия – была уверена, что это значило «моя Мия». Никто из мужчин до и после не говорил ей подобного, однако она сама обожала давать любовникам клички: с ее легкой подачи чуть после пятнадцати лет Кот стал не только Котом, но и самым крутым парнем в классе, хотя он и не любил вспоминать об этом. В дочери же с самого детства Мия видела лишь соперницу и обузу, и старалась совсем никак ее не звать.