– Ваше Величество, как же легко вас обмануть. Эти работяги прекрасно умеют корчить из себя что угодно. У них нет ни чести, ни нравственности. Уверен, стоит вам лично заглянуть в их дела, как вы убедитесь, что решения были вынесены предельно справедливо. И как вы будете выбираться из создавшегося положения? Вы уже нанесли опасный удар по вашим преданным слугам. Достаточно и этих ссылок, против которых я, между прочим, ничего не высказал. Но если начнётся ещё большая смута… – Князь Мешерие покачал головой, не договаривая. – Мы сейчас стоим на пороге очень сложных государственных процессов. Нужно хотя бы советоваться перед тем, как совершать такие опрометчивые шаги, если вы их даже не осознаёте. Ваш отец никогда бы не позволил черни командовать им.
Оставшись наконец один, Аурелий ощутил, как дрожит от напряжения. Казалось, оно пронизывает каждый нерв, и грохот, с которым слуга затворил за министром дверь, оставил душу в опустошении. Резко вскочив, император зашагал по кабинету. Вернувшись за стол, он взялся за бумагу, которую перед этим писал, но вскоре отложил и велел подать чай. Сладкий напиток тоже не принёс облегчения, и было видно, что каждую секунду Аурелий по-новому переживает полученный от князя выговор.
– Как он может знать, что сказал бы мой отец в данной ситуации?! – возмущался он вечером перед примеряющей новые наряды Шиа. – Что плохого в том, что я выслушал их прошение? Для чего я тогда здесь нужен? Келсий был суров ко всем, не только к бедным.
– Я вообще не понимаю, как ты терпишь такое отношение к себе, – не отрываясь от отражения, проговорила эльфийка, прикладывая к тканям украшения. – Тебе себя не жалко?
– Я не успеваю собраться, чтобы ответить, – раздражённо дёрнул плечом Аурелий. – Я же не могу считать своё мнение единственно верным. Поэтому, когда слышу критику, сперва пытаюсь разобраться в ней. Вдруг я действительно где-то допустил ошибку?
– Тебе нужно больше верить в себя, – улыбнулась ему в зеркале Шиа.
– Это получается, только когда ты рядом. – Аурелий приблизился, обнимая эльфийку и целуя её в волосы.
Таким образом – возвращаясь к изначальной теме – молодая графиня Вельц-Шарр, дожидаясь суда в заключении, пережила немало горя. Одно только то, что ей ограничили свободу и привычные удобства, заставляло её чувствовать себя униженно. А прочтя пару газетных заметок, она и вовсе пришла в смятение. Ловко выстроенные в единую смысловую цепочку интервью и факты расставляли в этой истории акценты вовсе не там, где ей хотелось бы. Ещё больнее ударил отказ князя Мешерие, который всё-таки приходился ей пусть очень дальним, но родственником, морально поддержать её. Поэтому в день суда в зал вошла осунувшаяся, подавленная аристократка, нервно озирающаяся в поисках родных: Вельц-Шаррам разрешили остаться в столице до вынесения приговора только под домашним арестом.
Её усадили напротив потерпевшей; можно было подумать, что уж эта-то эльфийка, втайне празднующая победу, абсолютно спокойна – однако Шиа тоже было, о чём переживать. На следующий после происшествия день Пьерше прислал ей записку, пригласив к себе в кабинет, и там, захлопнув все двери и окна, без предисловий отчитал:
– Суд! Да вы не представляете, в какой опасности находитесь! Немедленно рассказывайте, что произошло на самом деле. У нас, если возникает сомнение в правдивости слов свидетельствующего, судья может обратиться к императору, чтобы тот допросил норда лично, используя Дар. Поэтому, если вдруг возникнет сильное расхождение в ваших с графиней версиях, Аурелий заставит её процитировать диалог слово в слово – и тогда весь ваш разговорчик выйдет наружу. Как бы вы сами не упали в яму, которую рыли! Я понимаю, хотелось произвести впечатление, самостоятельно отправив несколько дворян в ссылку, но уж дальше-то можно было советоваться…
Однако после того, как Шиа пересказала беседу, граф Круазе вздохнул более-менее с облегчением.
– Ну, из этого ещё можно выкрутиться. Учтите, одна роковая ошибка – и вы навсегда похороните свою репутацию.
Поэтому, когда судья попросил Шиа огласить её версию событий, эльфийка отнюдь не пребывала в эйфории, хоть они с Пьерше и выработали единую линию поведения. И ответила так, как продиктовал ей он:
– Неделю назад, около полудня, ко мне приехали граф Вельц-Шарр и его дочь. Граф приехал лично извиниться за оскорбления, нанесённые мне ранее его семьёй, и просить о помиловании. Во всяком случае, он надеялся, что император примет акт его доброй воли во внимание. Однако молодая графиня Вельц-Шарр не демонстрировала никакого раскаяния. Полагая, что ей неловко в присутствии отца и княгини Брунгервильсс, я предложила поговорить наедине. В кабинете графиня продолжала молчать, на что я снова заметила, что она не выглядит раскаявшейся и мне крайне неприятно её ко мне отношение. В ответ на это графиня начала угрожать мне расправой от имени всей аристократии, посыпались оскорбления. Когда я заметила, что ничем не хуже её, графиня на меня напала.
– Каким образом?
– Она использовала магию, заставив мою одежду гнить. – При этих словах по залу пронёсся возмущённый гул. – Не зная пределов её магии, я контратаковала и поспешила покинуть комнату, зовя на помощь. Однако графиня выпустила иглы и ранила меня в плечо. Врач говорит, на этом месте останется шрам. На помощь мне пришла княгиня Брунгервильсс, и благодаря ей графиню Вельц-Шарр удалось обезвредить. Я также хочу обратить ваше внимание, что граф Круазе по доброй воле согласился выступать в суде от моего имени, и далее прошу предоставить слово ему.
– Принято, – кивнул судья. – Подсудимая, клянётесь ли вы перед лицом нашего владыки отвечать правду и только правду?
– Да… да, разумеется. Но всё было не так! – Графиня чуть заикалась от волнения. – Это она оскорбила меня при встрече, специально зазвав в кабинет, чтобы отец не мог заступиться за меня. И стала угрожать, что если я расскажу всем об этом, то лишусь головы за клевету. В ответ я всего лишь напомнила, с кем она разговаривает. Но ей было всё равно – эта эльфийка заявила, что она лучше любого норда! Хотите знать почему? Потому что ей не надо пить кровь императора, чтобы быть независимой от его воли. Поэтому она уже лучше любого из нас и единственная достойна быть императрицей. – Это заявление тоже не осталось без внимания публики, вызвав громкие перешёптывания. – Признаю, здесь я не смогла сохранить спокойствие духа, но я… я не собиралась нападать на неё! – воскликнула нордианка, пристально вглядываясь в окружающие её лица: судьи, императора, прокурора, графа Круазе, родных. – Я не собиралась причинять вред! Я лишь хотела показать её место, потому что по-другому не получалось, – уже не так уверенно закончила она.
– Спасибо, – буднично поблагодарил судья. – Есть ли сейчас какие-либо вопросы к потерпевшей?
– Да, разумеется, ваша честь, – поднялся со своего места адвокат графини. – Шиа, скажите, в вашей версии произошедшего всё звучит складно – но почему вы умолчали о том, что граф Вельц-Шарр преподнёс вам в тот день подарок? Насколько мне известно, вы не приняли его сразу, передали на обследование княгине Брунгервильсс. Значит ли это, что вы уже находились в конфликте с графиней и заведомо были расположены к ней неприязненно?
– Моё поведение было продиктовано соображениями безопасности, – спокойно промолвила эльфийка. – Графиня уже не раз демонстрировала свою враждебность – и не только на словах. Я боялась, что ожерелье зачаровано и способно навредить мне.
– Вы признаёте, что повлияли на решение императора отправить семью Вельц-Шарр в ссылку? – безапелляционным тоном продолжил допрашивать адвокат.
– Полагаю, об этом судить не мне, – холодно вскинула подбородок Шиа. – О решениях императора спрашивайте у него самого.
– Но ведь вы сами ранее заметили, что Вельц-Шарры приехали к вам в надежде, что вы замолвите за них слово. Значит, вы состоите с императором в довольно близких отношениях?
– Личная жизнь не имеет к этому ни малейшего отношения, – прежде, чем Шиа успела ответить, инициативу перехватил Пьерше. – Возмутительное поведение графини Вельц-Шарр подвергалось осуждению многими из нас на зимнем балу. Предложить иностранке бокал с кровью – одно это достойно сурового наказания. И если Вельц-Шарры нанесли визит потерпевшей с корыстными намерениями, это не значит, что она имела возможность их удовлетворить, Ваша честь!
– Вопрос отклонён, – подтвердил судья. – У вас ещё есть вопросы к потерпевшей?
– Нет, Ваша честь.
– Благодарю. Граф Круазе, ваши вопросы к обвиняемой?
– Да, разумеется. – Пьерше ответил лёгким полупоклоном, выступая вперёд с обворожительной улыбкой. – Графиня Вельц-Шарр, скажите, пожалуйста, для чего вы выпустили иглы, если не собирались нападать?
– Потому что меня ослепили и я опасалась за свою жизнь, – раздражённо отозвалась графиня. Вопрос казался ей нелепым.
– Но вы же предполагали, что ваша магия напугает хозяйку квартиры? Возможно, именно этого эффекта вы и добивались? Атаковав первой, вы должны были понимать, что ответные действия – не более чем защита и способ бегства?
– Но вы же видели её поединок во дворце! Она вполне могла и напасть на меня! – Забыв, что перед ней стоит не просто такой же аристократ, как и она, сорвалась подсудимая. Благочинная игра эльфийки, которая в тот день усмехалась ей в лицо, и мучительное ожидание в камере исчерпали её терпение. – И она лжёт, лжёт, строя из себя невинность во плоти! Она наслаждается моим унижением!
– Тишина в суде. – Судья тяжело ударил молотком, и этот чересчур громкий, грубый звук заставил графиню Вельц-Шарр вздрогнуть.
– То есть, зная, что противница способна ударить в ответ, вы всё равно атаковали? – изумился Пьерше. – Значит, потенциально вы были готовы к драке?
Графиня Вельц-Шарр смешалась. На самом деле, она и сама с трудом могла ответить, как далеко заходила её злость. Было ли там место подлинной кровожадности? Или всего лишь вышла из-под контроля мелкая пакость?
– Я… я не знаю. Я не думала о последствиях, – выдавила она наконец. – Но точно не собиралась каким-либо образом угрожать её жизни.
– А вот это ваше обвинение, что Шиа якобы мнит себя лучше всех нас и только она достойна быть императрицей, – она формулировала это именно такими словами?
– Она рассуждала про обряд испития крови, – фыркнула графиня. – Это можно отнести к любому из нас!
– Возможно. Но в материалах дела написано, что она лишь сравнивала себя с вами.
– Она это подразумевала.
– Подсудимая, отвечайте по существу вопроса, – строго напомнил судья.
Графиня Вельц-Шарр вздрогнула, в её глазах сверкнуло бессильное возмущение.
– Так говорила или нет? – сладко улыбнулся граф Круазе.
– Нет, она ничего не говорила о том, что достойна быть императрицей, – сквозь зубы процедила дворянка. – Это лишь мои предположения.
– Ваша честь, уважаемая публика, я хочу обратить внимание на то, что в рассуждениях Шиа об обряде венчания скрывается доля правды, – воззвал Пьерше. – Император Белой империи действительно обладает безграничной властью над каждым нордом, кроме императрицы. И все иностранцы, приезжающие в нашу страну, находятся вне этой иерархии. Безусловно, то, что Шиа назвала себя лучшей, было ошибкой, однако смысл её послания остаётся неизменным: она не считает возможным, чтобы с ней обходились, как с существом второго сорта. Учитывая, что буквально перед этим Шиа выслушала поток оскорблений, подлинный посыл её высказывания, пусть и эмоционально окрашенного, прочитывается вполне отчётливо. Вы же не отрицаете, что называли её уродливой, нищей? – точно опомнившись, прервал свой монолог граф Круазе.
– Не отрицаю, но…
– А как вообще начался ваш разговор? Вот вы пришли в кабинет, и что она вам сказала? – Ловко выудив из графини единственную нужную фразу, Пьерше тут же перебил её, ставя перед новым вопросом.
– Что она ожидала увидеть меня в более жалком состоянии! – зло выпалила подсудимая. – Это, по-вашему, нормально?!
– Хорошо, а вы ей что ответили на это?
– Что все узнают, какая она на самом деле.
– И всё? – вкрадчиво уточнил Пьерше. – Нет, не утруждайтесь, я могу процитировать, – махнул он рукой, перелистывая бумаги. – «А я уж думала, ты и вправду блаженная. Теперь все узнают, какая ты змея». Заметьте, – обратился он к судье. – Сразу два оскорбления, тогда как потерпевшая высказала лишь личную оценку. Учитывая, что графиня Вельц-Шарр и прежде оскорбляла потерпевшую, представьте – как бы вы отреагировали на месте Шиа, когда эта дворянка приехала бы к вам в гости? Вы встретили бы её с распростёртыми объятиями? Или желали бы увидеть хоть каплю раскаяния?
– Я понял вас, – кивнул судья. – Ваше Сиятельство, у вас остались ещё вопросы к подсудимой?
– Да, последний. Я бы хотел, чтобы она описала, каким, по её мнению, должно быть достойное поведение дворянки. Считает ли она, что при любом разногласии нужно распускать руки? Бросаться на представителей других рас, указывая им «их место» в Белой империи? Считает ли она, что остальные должны брать с неё пример?
Завершив этим немым вопросом выступление, Пьерше умолк. Не помогли графине Вельц-Шарр и допросы свидетелей – более того, они ощутимо ухудшили её положение, ибо никто из её круга не был тесно знаком с эльфийкой. Напротив, те, чьё расположение Шиа успела завоевать, рьяно защищали её, расписывая всевозможные достоинства – в том числе уступчивость и мягкий нрав. Несчастный граф Вельц-Шарр также был вынужден признать, что Шиа встретила его крайне радушно, проявив всякую обходительность.
Чувствуя, как петля осуждения сжимается, молодая графиня Вельц-Шарр в ужасе оглядывалась со своей скамьи на гудящих, как улей, зрителей. От оков, прежде казавшихся всего лишь уродливым унижением, по рукам теперь поднимался мертвенный холод. Одно за другим перед ней проносились видения: позорного, пугающего заключения, её семьи в ссылке, дальнейшего пренебрежения и забвения всеми, кого она прежде считала подобающими себе по статусу, отсутствие знатных кавалеров и блистательной светской жизни – неотъемлемой части её существования. Это было чересчур жестоко и невообразимо – хуже смерти! Графиня чувствовала, как её начинает трясти, как тошнота подкатывает к горлу, как сердце разрывается на куски при одной только мысли о том, что её приговорят. Догадываясь, что родные сидят неподалёку, едва сдерживая рыдания, она ни разу не повернулась в их сторону: принять свершающуюся судьбу было слишком тяжело.
Когда судья вернулся в зал, графиня Вельц-Шарр была бледна и, поднимаясь перед оглашением приговора, ощутимо покачнулась на ногах. Взгляд её стал стеклянным, устремлённым в никуда. Сжавшись, она ждала. Молилась и не верила, хотела кричать от ужаса и не могла пошевелить ни единым пальцем.
– После тщательного рассмотрения предоставленных доказательств, а также приняв во внимание мнение обеих сторон, суд пришёл к следующему: признать графиню Вельц-Шарр виновной в необоснованном применении магии, а также умышленном причинении вреда здоровью потерпевшей. Учитывая имеющиеся отягчающие обстоятельства, она приговаривается к двум годам заключения и дальнейшей ссылке за пределы столицы.
Помещение огласилось неистовыми аплодисментами. Сойдя со своего места, Шиа направилась к выходу в сопровождении графа Круазе и княгини Брунгервильсс. Эльфийка шествовала, окружённая чествующей её толпой, но внимала только Пьерше, который продолжал ей что-то тихо объяснять. Их серьёзные лица, обращённые друг к другу, напоминали будничный диалог деловых партнёров. То, как она проходила в придерживаемые для неё двери, как поворачивала голову к собеседнику, как возражала или соглашалась, – каждый из жестов Шиа был пронизан уверенностью, и становилось понятно: пусть и без короны, она уже обрела влияние и поддержку, и если раньше кто-то об этом не догадывался, то теперь-то всё стало кристально ясно.
Торжественное шествие омрачилось лишь одним – издав слабый крик, графиня Вельц-Шарр без чувств упала на пол, вызывая некоторое замешательство. Шиа тоже остановилась, и в её взгляде через плечо не отразилось ни торжества, ни злорадства – лишь сознание достигнутой цели. Но даже это выражение быстро сменилось скукой, как если бы её заставили вспоминать о прошлом, которое не заслуживало внимания.
* * *
– Что ж, теперь ваши противники будут гораздо прозорливей, – подводил итоги Пьерше, пока они направлялись к выходу. – Все поняли, чего вы стоите. Отныне вам следует быть начеку вдвойне.
– Ничего страшного, рано или поздно всё равно к этому бы пришло, – пожала плечами эльфийка. – Я и не питаю иллюзий, что другие аристократы будут настолько глупы, как эта графиня. А кроме того, я теперь знаю, что не одна: у меня есть вы. – Глубокие, как два омута, зелёные глаза Шиа весело сощурились.
– Уже настолько мне доверяете? – В голосе графа зазвучали снисходительные нотки.
– Я хорошо вас изучила.
Пьерше резко повернулся к эльфийке, которая вернула ему самодовольную усмешку. Снова появилось дежавю, будто они играют в какую-то игру. Намётанный глаз графа прошёлся по смуглым плечам, которые скрывало парадное платье, по округлым скулам и карамельным губам – да, эльфийка была симпатична. Она… Но в чём её цель? Пьерше сбивала с толку эта резкая смена настроения. Вроде бы Шиа должна быть полностью поглощена Аурелием – но иногда начинало казаться, будто понятие любви для неё незнакомо. А Пьерше… Пьерше не мог оставить свои привычки сердцееда. Это было всё равно что перестать дышать.
– Когда это вы успели? Я бы тоже хотел узнать вас ближе.
– Настолько близко вы изучить меня всё равно не сможете.
– Почему?
– Потому что это доступно лишь Аурелию.
И снова перемена. Вытащила имя друга, точно козырь, мгновенно смешивая палитру диалога. Впрочем, они уже вышли на крыльцо. Пьерше зорко вгляделся в ожидающие на бульваре кареты, за утро размесившие снег в грязную кашу. Нарядная белая крупа сохранилась только на фасадах зданий, щедро облепленных сверкающими на солнце сосульками; из ртов фыркающих лошадей поднимался полупрозрачный парок. Зима развернулась в полную силу и морозы трещали нещадно – зато прибавилось, как сейчас, и солнечных дней. Яркий свет играл на лицах закутанных до самого носа прохожих, заставляя их щуриться, искрился на утоптанных, поскрипывающих тротуарах. Где-то поблизости раздавалось привычное шарканье дворника.
– Почему кажется, что так тепло, а на самом деле холодно? – жалобно вздохнула Шиа.
Климат Белой империи по-прежнему доставлял ей неудобства, хоть ежедневные дрессировки белого волка и вынуждали волей-неволей проводить по многу часов на улице.
– Видите вон ту карету, с красным верхом? – указал Пьерше на стоящую в отдалении пару лошадей. – Садитесь в неё. Княгиня Брунгервильсс, а для вас, насколько мне известно, приготовлена отдельная лошадь.
С тех пор, как Аурелий по неосторожности дал волю своему гневу, его отношения с Арэйсу окончательно испортились. Княгиня в его присутствии каменела, и из неё невозможно было выдавить ни слова, а Аурелий стремился услать её куда-нибудь подальше, ограничиваясь для этого короткими обезличенными приказаниями. Страх и неловкость застыли между ними уродливой массой молча проглатываемых эмоций. Шиа всегда ощущала в этом свою вину. В тот день, когда случилась трагедия, она обнаружила Арэйсу после ухода Аурелия обессиленно лежащей в кресле. Вечерние тени сгущались, размывая очертания. Призрачно белели только лицо и кисти рук княгини, придавая ей сходство с брошенной кукловодом марионеткой.
– Прости, я тебя подставила… – робко произнесла эльфийка, встретив её немигающий взгляд.
– Это не имеет никакого значения. – Голос Арэйсу задеревенел, став скрипучим, как несмазанные петли. – Рано или поздно это произошло бы, вы – лишь одна из миллиона случайностей.
– Мы же договаривались на «ты».
– Это слишком тяжело. Думать о тебе, как о друге, испытывать к чему-то привязанность, во что-то верить. – Княгиня устало вздохнула. – Я больше так не могу.
– Но разве ты так сможешь? – У эльфийки дрогнул голос. – Быть в абсолютном одиночестве?
– Я просто хочу умереть! Я просто хочу умереть! Я просто хочу умереть! – вдруг исступлённо закричала Арэйсу, сползая на колени и сотрясаясь в рыданиях.
Её вопль ещё долго звенел в ушах Шиа. Потом, конечно, их отношения постепенно вошли в прежнее русло и Арэйсу вела себя так, будто вообще ничего не произошло. Она любила повторять, что отсутствие розовых иллюзий – вот путь к хладнокровию. Так и теперь, услышав слова графа Круазе, княгиня кивнула и взяла под уздцы привязанного к упряжке коня. После схватки с графиней Вельц-Шарр она полностью перешла на брючные костюмы, в которых было удобно двигаться во время боя, а потому верховая езда не представляла для неё сложности.
Шиа же скользнула в отворённую лакеем карету, и тут же навстречу ей потянулись ладони Аурелия, помогающего усесться поудобнее.
– Как всё прошло? – спросил с волнением император.
– Вельц-Шарр приговорили к двум годам заключения. – Шиа стянула меховую шапку, бросая её на противоположное сиденье. Карета тронулась. – Как же устала! Там было ужасно душно. А на улице, наоборот, холод… как это вы говорите?
– Волчий.
– Вот, волчий холод, бр-р-р! А вообще я удивилась, когда ты прислал записку, что тайно заедешь за мной. Ты же обычно по вечерам или в выходные свободен, – удивлённо заметила Шиа.
– Я решил, что нам нужно отметить окончание судебного процесса. Сейчас приедем, расслабимся, я помогу тебе согреться. – Аурелий шутливо подмигнул ей, но эльфийка запротестовала.
– Нет-нет-нет, я завтра еду в гости, и мне надо выбрать подарок.
– Ну Шиа, – расстроенно протянул Аурелий. – Как же так!
– Предупреждать надо. Я же не сижу в башне, ожидая тебя целыми днями! Вот как я завтра появлюсь с пустыми руками?
– Пусть Арэйсу купит, – предложил Аурелий, но, видя, что возлюбленная не особо рада такому варианту – гонять почём зря княгиню, вдруг улыбнулся. – Ладно, давай на спор? Если мне не удастся поменять твоё мнение до приезда домой, то так тому и быть – настаивать перестану.
Эти слова подействовали магически: зелёные глаза Шиа сощурились, в них вспыхнул огонёк.
– Идёт.
– Я знаю, что ты никогда не откажешься от вызова, – ухмыльнулся Аурелий.
– Вот ты и нашёл моё слабое место, – не удержалась от смеха эльфийка, тогда как император придвинулся, нахально зарываясь в складки её юбки.
Зажимая эльфийку в углу кареты, Аурелий с упоением целовал её ухо, шею, ключицы – миллиметр за миллиметром, – затем рванул меховой кафтан и вместе с ним платье, обнажая плечи. Времени, чтобы выиграть спор, было в обрез, но они уже успели прекрасно выучить все чувствительные места друг друга. Шиа не сопротивлялась, только предупреждающе упёрлась в Аурелия руками, точно сдерживая лавину его страсти, и прикрыла глаза. Само вожделение, с которым тот сжал её, не могло не заронить искры пламени и в её душу. Оно и льстило, и напоминало о её собственном желании обладать этим чудесным мужчиной, в котором робость каким-то образом уживалась с пылким сердцем.
Очень скоро дыхание эльфийки стало неровным. Ладонь императора, наконец-таки разобравшись в лабиринтах ткани, скользнула вверх по обнажённому колену. Полностью отдавшись во власть нежных ласк, Шиа незримо следила, как любимые руки оглаживают её тело. Прикосновения распаляли даже сквозь ткань. Затем – она даже не успела собраться – пальцы, поглаживающие под юбкой кожу бедра, скользнули ниже, оттянув исподнее бельё. Шиа рвано выдохнула, вздрагивая он пронзившей её неги:
– Хитрый, это против правил!
– С тобой все средства хороши, – последовал наглый ответ.
«И от кого только успел набраться? От меня, что ли?» – весело усмехнулась про себя эльфийка, но особо размышлять об этом не хотелось: удовольствие стремительно нарастало. Упёршись одной рукой в край сиденья, она чуть приподнялась, чтобы обеспечить возлюбленному больше доступа к своему телу.
– Ладно, за подарком пусть сходит Арэйсу, – сдалась она через некоторое время.
Карета вздрогнула, останавливаясь, и Шиа чуть не упала из-за неудобной позы. Аурелий вовремя подхватил её, прижимая, растрёпанную, к себе.
– Приехали, идём. – Он быстро оправил наряд эльфийки, скрывая следы их вольности, и помог спуститься. – Оставь нас! – бросил он на ходу Арэйсу, которая только-только спрыгнула с лошади.
Та, поняв, кивнула. Прикрывая косами раскрасневшуюся от поцелуев шею, Шиа с заливистым хохотом забежала по крыльцу в дом, Аурелий – за ней. Ещё в прихожей, едва сбросив верхнюю одежду, они накинулись друг на друга. Заведя за спину Шиа ладони, Аурелий нащупал застёжки платья, и оно с шелестом соскользнуло к её щиколоткам. Была ли в доме кухарка, могла ли случайно заглянуть в прихожую горничная – здравый смысл выветрился из их разума за эти краткие минуты.
Много позже, когда первые минуты нежной близости прошли и каждый погрузился в собственные переживания, Шиа снова задумалась о своём поведении с Пьерше. Отчего в его присутствии она загоралась ещё одним чувством, ещё одним желанием? Оно не было дополняющим. Аурелий обладал поразительным сочетанием нежности и темперамента, каждый раз поражая Шиа, и эльфийка про себя искренне полагала, что равных ему нет. Но что же тогда? Точно разные личности жили в ней и одна не исключала другую.
«Возможно, – решила Шиа, вспоминая остроумное замечание Аурелия в карете, – дело в том, что я не могу оставить без ответа брошенный мне вызов». А Пьерше был этим самым вызовом. Демонической, опасной игрой, требующей самообладания. От одной мысли об этом кровь Шиа возбуждённо закипала. Возможно, если бы она разок узнала графа Круазе чуть ближе, это погасило бы её интерес. Если бы она была одна… Шиа обернулась, посмотрев на Аурелия, который дремал рядом на кровати, подложив под голову локоть, – такой кроткий, такой преданный, доверивший ей самые потаённые уголки своего сердца. Нет, она не могла ранить своё сокровище. Единственный, чьи чувства она не могла бы растоптать в этом мире, – это он, ведь Шиа знала, что более нежной и отзывчивой души просто не существует. «Мой, только мой», – с удовольствием подумала она, потягиваясь и обнимая ладонями его лицо, точно желая запомнить эти черты ещё лучше.
Веки Аурелия дрогнули, и он проснулся, улыбаясь.
– Я никогда не сделаю тебе больно, – серьёзно прошептала эльфийка.
– Что? – Император недоумённо приподнялся на локте. – О чём это ты?
– О том, что ты мне дороже всех на свете. – Шиа придвинулась, переплетая свои пальцы с его. – Поэтому верь мне.
Глава 2. Вожделение
Министерство просвещения было одной из тех государственных структур, которая претерпевала за последние десятилетия множество изменений. Ещё по велению императора Келсия был открыт новый отдел по международному сотрудничеству для «…образования подданных Наших, а также распространения культуры нордов за пределами Белой империи», и даже кронпринц принимал участие во встрече студенческих делегаций с эльфийских островов. Однако если новые отделы занимались тем, что им было поручено, с надлежащим рвением, то центральная структура несколько отставала в передовых идеях.
Расположившись в одном из старинных зданий, где некогда находился гостиный двор, позже перестроенный и усовершенствованный под нужды государства, главное управление Министерства долгие годы выполняло формальную работу, довольствуясь тем, что было установлено предыдущим поколением чиновников. Опрятные белые коридоры, скромно украшенные бледными гипсовыми бюстами исторических деятелей, могли бы стать олицетворением чистоты стремлений и помыслов, но ассоциировались скорее с нудностью и бездействием городской больницы.
Назначение баронессы Сепиру Шертхесс на пост руководителя встряхнуло это сонное царство, где поправки опечаток в старых учебниках были пиком ежегодных прений. Не каждый мог выдержать суровые требования дворянки, чья молодость нисколько не умаляла крутого нрава. Баронесса Шертхесс отличалась предприимчивостью, резкостью манер и высокими темпами работы, вынуждая подчинённых поспевать за собой.
Кабинет, который достался ей в личное пользование, служил образцом моды прошлого века: монументальная мебель, отделка из тёмного дерева, тяжёлые багровые портьеры и двухъярусная гроздь люстры из янтаря под высоким потолком. Апогеем был чёрный блестящий стол в два метра длиной, с хрустальным пресс-папье. Всё в этом кабинете казалось чересчур огромным, довлеющим над посетителем бюрократической мощью. Только ширококостный, плотный чиновник, которого всегда много, который гудит густым басом, который лениво вертит в своих толстых, украшенных перстнями пальцах автоматическое перо, прежде чем поставить размашистую подпись на прошении, мог бы органично смотреться в этой обстановке.
И тем не менее в свой первый же день Сепиру Шертхесс – эта среднего роста нордианка, которая могла поместиться в оставленном её предшественником кожаном кресле целых три раза – безо всякой робости разложила личные принадлежности по кабинету, и с тех пор Министерство погрузилось в атмосферу страха. Заурядность внешних данных баронесса Шертхесс с лихвой добирала воинственностью духа. Её сухой, чеканящий слова голос, если она кричала, доносился даже из-за плотно закрытых дверей, её колкость совпадала с угловатостью мебели, а стальной взгляд давил на подчинённого заодно с помпезной обстановкой кабинета.
Не каждый был способен выдержать такой темперамент, что повлекло существенную перестановку кадров. Новые коллеги неукоснительно относились к начальнице с пиететом – в основном из инстинкта самосохранения. И входили, предварительно поплевав через левое плечо и помолившись Близнецам-Создателям.
Сегодня же секретари и вовсе передвигались на цыпочках, остерегаясь повысить голос даже в половину тона – а всё потому, что в кабинете баронессы тоже царила непривычная тишина. «Да уж, когда у тебя репутация трудоголика, создавать иллюзию крайней занятости проще простого», – хмыкнула про себя Сепиру, в очередной раз окидывая взглядом письменный стол, на котором царил строжайший порядок. Никто бы не поверил, что по-военному прямая, читающая черновик новой образовательной программы, чтобы затем беспощадно исполосовать его замечаниями, баронесса Шертхесс на самом деле витает мыслями совсем в иных сферах.
Вчера вечером, возвращаясь поздно с работы, Сепиру обнаружила в своём почтовом ящике конверт с поздравительными открытками. Такого рода письма не удивляли: пользуясь положением и властью, баронесса и прежде то и дело помогала попавшим в затруднительное положение гражданкам, а теперь тем более, и благодарственные посылки стали обычным делом. Усталая Сепиру засунула конверт во внутренний карман пальто и вспомнила о нём только на следующий день в карете.
Письмо пришло от пострадавшей в пожаре швеи, которой Сепиру некогда помогла найти временное жильё. В качестве сувенира прилагалась открытка с чёрно-белыми иллюстрациями, нарисованными тушью. Одна из них привлекла внимание Сепиру больше всего: мужчина и женщина, застывшие в порыве стремительного танца. Причудливые, перетекающие одна в другую линии чувственно обрисовывали тела партнёров, и дело, может быть, было даже не в самом танце, а в каком-то особом интимном переживании, которое смогла передать рука неизвестной художницы.
Эта открытка теперь лежала перед Сепиру, неумолимо увлекая в мир иных размышлений, вовсе не относящихся к образовательным проблемам империи. Уловка «убрать с глаз долой» не работала: спрятанная в ящик стола, картинка жгла воображение ещё сильнее, разрастаясь новыми страстными образами, и в конце концов баронесса не выдержала, вернув её на место. В результате стрелки показывали уже три часа дня, а Сепиру так ничего и не сделала, в который раз уже перечитывая черновик проекта – однако дальше первого абзаца разум ничего не воспринимал.
– Ваше Благородие.
– Ну что ещё? – Сепиру вздрогнула и, с трудом вырываясь из объятий раздирающей её изнутри истомы, подняла взгляд навстречу секретарю с запечатанным конвертом на блюде.
Опомнившись, она незаметным движением отправила открытку под лоток с чистой бумагой. Однако вытянувшийся перед ней секретарь был слишком напуган, услышав недовольный тон начальства, чтобы заметить хоть что-либо необычное.
– Прошение от содружества университетов, в отделе сказали перенаправить вам. И… и вы просили подать обед. Вносить? – неуверенно закончил он.
– Ах да, конечно, спасибо. – Опомнившись, Сепиру забрала письмо, шлёпая поверх целой стопки. – Пусть несут. И если кто ещё придёт сегодня – скажите, что я занята до конца дня. – Она кивнула на лежащий перед собой черновик.
– Будет исполнено, Ваше Благородие.
«Несите скорее обед, и больше туда никому ни ногой! Она работает», – услышала баронесса уже за закрывающейся дверью полуобморочный шёпот подчинённого и вздохнула. Да что они все такие нервные?
Прислуга, аккуратно поставившая дымящиеся тарелки с едой, тоже вышла, растворяясь за пределами её мира. «Бездна, как хочется жарких объятий, раствориться в их головокружительном мареве, – подумала Сепиру, с тоской окидывая взглядом черновик, который по-прежнему оставался перед ней. – Как тяжело! И почему сегодня не выходной?»
Открытка вновь возникла перед её мысленным взором, ещё более реальная, чем прежде, так что на неё даже не понадобилось смотреть. Это были не просто тела – за ними скрывалась какая-то жизнь, предыстория, индивидуальность, замаскированная художником в скоплении однотонных линий. Сепиру нестерпимо хотелось проникнуть в их тайну, и, откинувшись на спинку кресла, она гадала, что связывало этих персонажей. Быть может, этот танец был своеобразной безнадёжной гонкой, где ни один не позволял себе остановиться, опасаясь оказаться проигравшим. И тем не менее без остановки не могло произойти сближения. Вечная пляска. Как ненасытные поцелуи, в которых скользит равнодушие, как осенний листопад, который вспыхивает, но тут же вянет в руках…
– Проклятье!
В черновике осталось дочитать лишь несколько заключительных листов. Две недели она корпела над этим документом, надеясь, что уж сегодня-то поставит жирную точку. И вот – на финишной прямой мозг упорно отказывал в последнем усилии.
Было уже четыре с половиной часа, черновик всё так же лежал перед Сепиру нетронутым, а вникать в пункты и параграфы не находилось никаких душевных сил. Сухие канцелярские рассуждения о комплексном развитии учащихся казались бессмысленными закорючками на бумаге. Чудовищная сила наваждения, которое не признавало ничего, кроме собственного удовольствия, уничтожала любые рациональные доводы. Дома, наедине с собой, Сепиру могла бы справиться со вставшей проблемой, но на работе – без шансов…
Чарующие образы, один откровеннее другого, туманили воображение, сковывая, усыпляя, обессиливая в сладостной неге. Наслаждение это было слишком велико, чтобы не подчиниться ему безраздельно и полностью. Удивительно, как всё то значительное, на чём строилась жизнь Сепиру, бледнело, безропотно уступало дорогу всего лишь одной эмоции. Она была наполнена неистовым вихрем вожделения, сметающим всё на своём пути, и оно же дарило жажду жизни необыкновенной силы, для которой не было ничего невозможного.
«Некромант прокляни этот черновик! Всё, мой рабочий день окончен. В конце концов, я целую неделю возвращалась домой к одиннадцати, и разве я не имею права устроить себе в пятницу небольшой праздник?» – сдалась баронесса и заперла документы в ящике стола.
На улице её настроение сразу улучшилось. Заходящее солнце, несмотря на середину зимы, было очень яркое, словно весеннее. Пушистый рассыпчатый снег белоснежными горами высился на обочинах улиц, сверкал ледяной алмазной пылью на вывесках и фасадах домов, серебрил ветки деревьев. Кое-где во дворах полыхали налившиеся грозди рябины, и бурые стаи воробьёв наперебой чирикали, дерясь из-за сладкой добычи. Лёгкие сжались, вдыхая обжигающе-холодный воздух. Защипало губы, щёки, нос. Пришлось ускорить шаг, сунув руки в карманы, и вот уже внутри разливается тепло – а кругом белизна, и чистое голубое небо, и простор бульвара, и отражающееся в витринах золото солнца, и мелодичный скрип искрящегося наста, перемешанного с песком. Нога ступает на него мягко, не скользит.
Сепиру была счастлива, и радость переполняла её. Ей хотелось смеяться. Ей хотелось заполнить своим смехом весь мир. Невыразимая острота чувств ослепляла, доводя каждый нерв до предельного напряжения. Случись сейчас ураган, баронесса и тут бы нашла повод для ликования. «Я женщина, – с гордостью подумала она, ощущая, как желание пульсирует в глубине, окрашивая город в яркие, соблазнительные тона. – Я женщина. И как хорошо, что я – это я!» Не испытывая никакой охоты томиться в экипаже, она шествовала по заледеневшим улицам столицы. Впереди вдруг мелькнули знакомые рыжие волосы, припорошенные лёгким инеем: Кэрел не спеша шёл, отчего-то поглядывая по сторонам.
– Кэрел!
Князь обернулся, и уголки его глаз приветливо сощурились. Сепиру прибавила шагу, нагоняя друга.
– Что разглядываешь?
– Да вот. – Кэрел махнул, указывая на обрамляющий тротуар кустарник. На антрацитово-чёрных прутиках застыли, сверкая, точно драгоценные, прозрачные бусины льдинок. – Красота, скажи? Нарочно такое не изобретёшь. И вообще сегодня день такой… нарядный.
– Чудесный! – с чувством подхватила Сепиру. Они пошли рядом, каждый выдыхая густые облачка пара. – У нас в детстве с сестрой забава была, – вспомнила с улыбкой баронесса, – мы собирали по всей округе сосульки, а летом доставали их из холодильного погреба и клали дома в горшки с цветами.
– А я дожидался самых больших, чтобы изображать, что это меч или кинжал. Иногда специально для этого пытался подтапливать их своей магией, но меня сильно ругали, – рассмеялся Кэрел.
– Чтобы дом не спалил?
– Верно. У нас ведь очень разрушительные чары. Как твоя сестра?
– Пишет, что уже лучше. Два года прошло… Надеюсь как-нибудь с ней пересечься. Так ты прочёл ту книгу, что я тебе давала?
– Да, мне понравилась мысль, что предрассудки портят жизнь в равной степени всем: как женщинам, так и мужчинам. Нет одной выигравшей стороны – по крайней мере, духовно. Социально – может быть, но при всём материальном благополучии каждый из мужчин этой истории всё равно несчастлив. А если вдуматься в значение этого слова – «несчастлив», – то как много оно на самом деле значит! Ведь без чувства счастья мы не можем понять, зачем живём. Нет, серьёзно. Просто попробуй вообразить: однажды ты просыпаешься и понимаешь, что ничего, ничего из твоей комфортной жизни не приносит тебе удовольствия. Ты как будто зависаешь над зияющей пропастью. И сорваться в неё можешь в любой момент… – Кэрел умолк, о чём-то задумавшись.
– Помнишь все эти поверья, что доброе существо, умерев, упокоится без страданий, а злое будет долго мучиться в Бездне, прежде чем дух его исчезнет? – спросила Сепиру. Князь кивнул. – Когда я читала повесть, то думала, зачем нам, собственно, эта страшилка. Мы и так совершаем много ошибок, о которых потом жалеем… разве мы не расплачиваемся за них уже при жизни, на протяжении многих лет? Это смешно – грозить загробными карами, когда лучше всего мы наказываем себя сами. И понимаем это слишком поздно, когда остаётся пожинать плоды.
– Да, да. А ещё…
И они продолжали болтать о всяком, коротая дорогу до дворца. Брови у обоих покрылись коркой белых снежинок, а губы онемели, но ничто не могло помешать воодушевлённой беседе двух друзей весёлым пятничным вечером. Полчаса пути пролетели как пять минут. Они и сами не заметили, как миновали ограду придворцового парка, пока их не окликнули, заставив очнуться:
– Эй! Вы чего мёрзнете? – Пьерше, высунувшись из обогнавшего их экипажа, приветственно приоткрыл дверцу. – Залезайте ко мне.
Однако Сепиру задорно закричала в ответ:
– Сам иди к нам. Нас больше, давай вылезай!
Очевидно, графу не очень-то хотелось гулять по морозу. Тем не менее он с недовольной гримасой спрыгнул на аллею, велев кучеру продолжать путь без него, и присоединился к радостно улыбающимся друзьям.
– Ты чего это весь день в кабинете сидишь, а потом ещё и в карете прохлаждаешься? Надо в седле, поддерживать спортивную форму! Ишь, какой ленивый стал, – шутливо отругала его Сепиру.
– И вот неймётся вам целых десять минут по аллее топать, – проворчал в ответ Пьерше. – Такой мороз!
– А Кэрел говорит, что сегодня очаровательный день! – назидательно произнесла баронесса. – И я с ним полностью согласна. А ты что такой недовольный? На работе что-то произошло?
– Кэрел? Кэрел у нас лирик, ему можно. На работе всё прекрасно, сегодня с послом Кариэлинем хорошо поговорил, наконец-то дело двигается с места. Только пока тсс!
– Они нас поддержат против дроу?! – сразу же набросились на Пьерше оба друга.
– Да, – процедил тот сквозь зубы, так что даже Сепиру и Кэрел едва расслышали.
– Какой же ты у нас умница! – И баронесса от всей души потрепала друга по загривку.
Тот аж споткнулся.
– Ой, прости!
– А ты-то что такая радостная? – подозрительно сощурился Пьерше. – У тебя что случилось?
– Просто настроение хорошее.
– Влюбилась, что ли?
Сепиру заливисто расхохоталась.
– Пьерше, я знаю, что ты иногда говоришь дурацкие вещи, но чтобы такую глупость!..
– И ничего не глупость, тебе точно свидание назначили, – как будто бы оскорбился граф Круазе. – Обычно ты не настолько безумно-жизнерадостная.
– Ага, ты мне назначаешь. Почти каждую неделю к тебе на кофе заезжаю.
– Да я серьёзно!
– Ну и я тоже.
– Что, правда ничего не случилось? – не унимался Пьерше, с недоумением заглядывая Сепиру в лицо.
– Совсем ничего. Я просто собираюсь отлично отдохнуть сегодня вечером. – И баронесса весело подхватила друзей под локти.
«Налопаюсь дома круассанов, отмокну в горячей ванне, а потом почитаю на ночь какой-нибудь приключенческий роман – вот будет красота! Лучше некуда», – подумала она уже про себя.
Граф, в отличие от дружелюбно улыбнувшегося Кэрела, только вздохнул. В последнее время он и правда находился не в духе, и состояние это было тем хуже, что походило скорее на глухое раздражение, нежели на вспышку гнева. Пьерше догадывался, что причиной служила последняя встреча с матерью – предельно краткая, но от этого не менее болезненная. Разговор по душам с Аурелием снял напряжение лишь отчасти. Никогда, никогда прежде Пьерше не предполагал, что реакция матери – с которой, казалось бы, у него давно не осталось никаких отношений – настолько уязвит его. Эхо равнодушия, как отзвук фальшивой ноты, по-прежнему пронизывало будни, незаметно внося диссонанс. Что-то в них потускнело и отмерло, однако Пьерше никак не мог определить, что именно. Ведь он давным-давно смирился с положением дел в своей семье – или, вернее, с тем, что у него её нет.
Несомненным оставалось одно: Пьерше начал часто вспоминать родителей. Эти навязчивые, раздражающие обрывки прошлого всплывали перед глазами в любое время, в любой ситуации, вне зависимости от его желания. Оживали позабытые эмоции, возвращалась детская впечатлительность, будто ему снова девять лет, и вот уже его всего трясло, основательно выбивая из колеи.
Пьерше вздохнул, разматывая шерстяной шарф и расстёгивая пуговицы пальто: они уже направлялись по коридорам в императорские покои. Не успели друзья доложить о себе, как навстречу им вышла Шиа. Её распущенные волосы небрежно придерживала лента, а фигуру скрывало свободное платье, приталенное лишь у самой груди. Ажурный платок из тончайшего пуха по-домашнему обнимал плечи. Вольготный и разнеженный вид эльфийки заставил Пьерше неожиданно занервничать. Страхом и оскорблённой гордостью отозвались её недавние загадочные шутки. Да, похоже, не стоило ему ехать сегодня в гости. Отговорился бы кучей работы…
– Здрасьте-здрасьте, – зачем-то отвесив шутовской поклон, ляпнул он вместо этого. – Вас уже и от императрицы не отличишь.
Однако эльфийка лишь насмешливо фыркнула, давая понять, что считает развязную фамильярность неуместной.
– Что ещё за «здрасьте-здрасьте»? – Она отворила соседнюю дверь, недвусмысленно намекая, что император на самом деле близко и всё слышит. – Аурелий, они пришли!
В ответ на её крик издалека донеслось приглушённое «угу».
– Так и кажется, что она сейчас вместо «Аурелий» крикнет «дорогой», – шепнул Кэрел на ухо Сепиру.
– Ага, точно, – усмехнулась баронесса этой домашней сцене. И, обернувшись, шикнула второму другу: – Пьерше, ты чего?
– Что? – раздражённо переспросил граф.
– Сам на себя не похож! Хмурый, говоришь невпопад… Вон даже Кэрел за тебя шутить начинает.
Пьерше собрался было огрызнуться вновь, но тут в дверной проём просунулся светящийся добродушием Аурелий.
– Опять ссоритесь?
– А, вот, наконец-то! – с облегчением воскликнула баронесса. – Аурелий, сделай с ним что-нибудь. У него плохое настроение.
– Не надо с ним ничего делать, он и так хороший, – полушутливо возразил император, ободряюще помахав насупленному другу рукой. – Тем более каждый из нас может иногда выпадать из привычного ему состояния. Я вот сегодня тоже попал впросак.
И он кивнул на Шиа, которая на этих словах с негодованием погрозила ему. Аурелий смущённо отвёл взгляд.
– А что, что произошло? – хором заговорили все, жаждая подробностей.
– Да я её холодной водой облил. В бане.
– Ага, я чуть не умерла! – мигом оскалилась эльфийка. Видимо, эмоции были всё ещё свежи. – Как только ума хватило!
– Но ты же любишь всякое… я думал, тебе понравится, – очевидно, в сотый раз принялся оправдываться император.
– Ещё одна подобная шутка, и я тебя выгоню в твои любимые сугробы и обратно не пущу! Будешь закаляться хоть до вечера!
– Ну прости-прости-прости…
Друзья только покачали головами: они знали, может быть, не столь очевидную для посторонних любовь Аурелия к ледяным процедурам и знали, что он очень гордится своим умением выйти без одежды в тридцатиградусный мороз. Но устроить подобное развлечение эльфийке, которая и зиму-то видела первый раз в жизни? Зато теперь стало понятно, почему возлюбленные смотрелись настолько по-семейному: оба были одеты предельно просто, без изысков и лишних кружев, чтобы одежда не стесняла распаренного тела. И каждый из друзей вдруг ощутил – по тону, по движениям, – что незаметно на их глазах уже действительно сформировывается некая отдельная и независимая единица, со своими внутренними закономерностями. Здесь было меньше эпатажного и больше скрытого, интимного. И что в каком-то роде Аурелий сдвинулся от них на шаг в сторону, обретя новую личность, родившуюся именно в этих отношениях. Он изменился. Это было новое, странное чувство, и каждый из друзей переживал его по-своему.
