В джазе только демоны. Верлибры / черновики

живут скучно, практично.

стоят в очереди на квартиру в новострое смерти.

в геморрое обыденности, на одной

и той же планете.

проросли кишкой в бетон

жаркий вечер, лиловый как окунь в тазике с водой.

а мы до сих пор воландаемся

вне квантовой физики любви Господа к нам,

вне закона

о сохранении души.

***

дни выпадают из жизни, как птенцы из гнезда —

большеголовые, сонные

хряскаются об асфальт.

мутная пленка мерцает в черных глазах.

из повседневного – новые книги, да тебя обнять.

еще при жизни мы становимся прозрачными,

как медузы.

как пригоршни бриллиантов, выброшенные в Ниагару.

сейчас я – незавершенный второй том.

и скоро явится Гоголь.

***

греческая церковь Иисус на фресках

держит букварь страницами к нам

как у окулиста буквы большие читай

что видишь вслух

а на ногах его красивый педикюр

и раны на лодыжках вертикальны

алеют точно жабры

***

я обнял эти плечи

и притянул к себе сад

женщины с кобылами волос

голубыми пульсарами

леопардами в чащах ресниц.

мгновенно запах моря нет показалось.

комната разломана как апельсин

***

зимнее утро как смятая сигарета

с просыпанным табаком

с песком желтого фильтра на тротуаре

и следами собачьих лап в мелком неуютном снегу

грязном и тщедушном и дворник курит

возле мусорных баков

как венецианский гондольер с картины Дали —

и проступает красота утра

как синяя густая кровь сквозь марлю

как сияние сквозь плесень на иконе

богоматерь в супермаркете

капля ртути в луже

***

низкий туман поднимается из яра карабкается

войлочная жемчужная сороконожка

ползет на локтях

на мягких лапах как надувной паровоз

отгрызает тела деревьям по пояс

отрывает брюшко муравьям домам

превращает девушку с ротвейлером в шумный кокон

так исчезает материальность

все поглощает вальсирующий танк-туман

сминает и пережевывает гусеницами

и предметы растворяются

растворяются отворяются

как сухари в горячем молоке

как мусор в царской водке

***

потуши свет и уходи.

сидела на диване подтянув колени к подбородку

натянув футболку до пяток

раскосая зеленоглазая статуэтка

египетской богини-кошки.

а газовый рожок на кухне

дрожал прозрачно-синими зубами

будто мелкие челюсти кошки

глядящая на синиц на падающие листья

сквозь стекло закрытого окна.

одна одна.

полоска света под дверью сузилась как зрачок

ящерицы.

и длинные тени одиночества ползли на абордаж —

слепые аллигаторы с тапками в зубах.

***

она чувствует в себе тирана

как виолончель струну которая растет

становится толще с каждым днем.

скоро она станет толстой и сильной как трос

и сорвет крепление сердце

разломает всю музыку к черту.

***

пирс умирал как ребенок обхватив себя за колени

обваливаясь в море спинами, отражениями свай

раз за разом отслаивающимися

парусниками

а яхты шелестели как накладные ногти

вертикально под пальцами ветра

и за мучениями пирса наблюдал

затонувший жук-катер с оторванными лапами

и затопленный автобус

***

жизнь игра.

нужно заиграться.

понимать когда делать шаг, когда ждать

хода судьбы.

улица залита лунным холодцом.

и осенние листья как высушенная саранча

щелкает мелкими легкими челюстями.

девушка, нацарапанная иглой

на шагающих льдинах воздуха, и ветер

как прозрачный сенбернар

ворошит лапами и влажным носом листья,

и за ним тянется отпущенный поводок.

водомерки любопытства на лице,

еще миг и мы всех спугнем.

значок церкви Х. приколот к груди

на фисташковое пальто.

почему все так сложно? почему

в жизни два Бога, два мага, два Эйнштейна?

постоянно соревнуются, импровизируют,

выпендриваются,

мешают друг другу.

ты заговорил. правило первых секунд.

сухой дождь листьев. так осыпаются витражи

в церкви, когда уходит Бог

и приходит чувство,

будто это уже однажды было —

это пространство сохранило теплоту наших тел,

как суеверная лисица – икебану из костей и перьев.

движения рук,

эхо сказанных слов.

даже шаги совпали, неуловимый звук улыбки —

когда вы ни с того ни с сего

улыбнулись одновременно друг другу.

только это было весной,

только значок «Цой жив» на футболке

и её глаза полны жизнерадостного любопытства:

ребенок еще не втянул как черепаха

голову в панцирь.

ее волосы плясали как саламандры

в синем огне. кеды, джинсы, рюкзак.

а что сейчас?

—

судьба как пианист в танке.

залит по горло бетонным раствором.

залит по зубы бетонным раствором.

раствор практически застыл.

раствор застыл.

но пальцы подергиваются

как птенцы в скорлупе.

я сделаю все, чтобы вселенной

было интересно со мной играть.

шахерезада, тысяча и один верлибр.

шахид, обвязанный поясом

из собачьей шерсти, красные статуи в саду

будущего

вырезаны из динамита.

***

перерезаешь стропы сна,

небрежно складываешь парашют, шелковый купол.

вещи вспыхивают, как магнезия на старинных фотоаппаратах,

когда их осознаешь.

шкаф, стол, компьютер, комод.

а она, жаворонок, уже приготовила завтрак,

овсянка, яичница. новый день

новый шаг в синюю бесконечность.

и паркет под нами дрожит, упруг

будто доска-трамплин на вышке бассейна:

как же здорово соскальзывать

в горизонтальную пропасть нового дня,

вдвоем, взявшись за руки.

лягушонком прыгает свет на подоконнике.

первые часы сознания,

несколько минут

настоящего дня

рождения.

любовь к жизни – зеленоглазая девочка-ведьма,

и у нее вся сказка впереди.

сегодня ее не изнасилуют и не сожгут.

в шкуре льва

нет, он не умер. не выписался.

не спился.

просто уехал в потустороннюю Канаду,

устроился лесником в Огарко.

это неуемное дикое желание забыться, измениться,

сбежать и снова найти себя.

одни мускулы и медленная ярость. и хвойные леса.

темно-зеленые иглистые драконы стоят стоймя

со сросшимися – перепонки воздуха – треугольными крыльями.