Номвиль с облегчением вздохнул, выпроваживая следователя в коридор.
– Слушаю.
– Чей труп находился в доме вашей сестры?
– Когда? То есть, я хотел сказать, что я никого не видел… труп, у Эмки, как, как это?
– Как, как… прикопан в сундуке со всеми египетскими почестями.
Неподдельный ужас, перекосивший физиономию старика, вывел его из списка подозреваемых лиц.
Борщ удался на славу. Евдокия Ивановна Кошкина любила хлопотать по хозяйству. Ей нравилось, когда её Степушка был сыт и доволен. Готовила она вдохновенно и очень вкусно. Если бы Степан Кузьмич не уважал физкультуру и не тратит столько сил на работе, он давно бы превратился в круглого толстячка с лоснящимся от жирка лицом. Каждый раз супруги давали себе клятвенное обещание кушать после шести чисто символически. Расстановка и калорийность вечерних блюд не противоречили таким намерениям. Но приготовленная пища была такой вкусной и разнообразной, что со временем Степан Кузьмич, махнул рукой на килограммы и добавил к своему утреннему моциону парочку упражнений на укрепление мышц брюшного пресса и приседания.
К первому блюду прилагался румяный курник. Хотя в принципе, он был вполне самодостаточным и сытным блюдом, объединяющий золотистой пышечкой переложенные внутри жареными грибками и куриной грудкой масленые блины. Если ещё в эту благородную компанию припустить домашнюю сметанку, гурман не устоит. Аромат обеда распространился по всей квартире Кошкиных.
Евдокия Ивановна, подошла к секретеру мужа и достала уже знакомую её, египетскую книжицу. Уж очень было интересно, что там будет дальше с этой женщиной, объявившей себя царем – фараоном. Вот ведь были времена. Как только она на такое решилась, носить накладную бороду, мужскую одежду, оставаясь при этом очень красивой и привлекательной женщиной? А то, что она была такой, не оставалось сомнений. Рядом с нею находился мужчина, который её любил и готов был для неё на всё.
Это Сенмут, простолюдин, дошедший благодаря своим талантам до самых верхов власти и знати. Как такое было возможно? Безродный сын провинциального бедного писца становится жрецом? В своей гробнице Сенмут напишет: «Я был величайшим из великих по всей стране. Я был хранителям тайн царя во всех его дворцах, советником по правую руку владыки. Я был полезен царю, верен богам и беспорочен перед народом».
Он начал своё стремительное восхождение ещё при правлении отца Хатшепсут Тутмосе I. Этот мужчина любил её так, что придумал грандиозный мифический спектакль, во время которого ожившая вдруг статуя бога Амона поклонилась Хатшепсут, признав тем самым её дочерью бога. А это означало, что она должна заботиться о благополучии Египта, о его процветании. Вопрос о том, может ли женщина управлять Египтом, в тот момент был решен положительно. Чем впоследствии она отблагодарит, ответив взаимностью своему фавориту? Годы любви, заботы и нежности перечеркнут подозрительность и недоверие. Своей рукой она отправит его на казнь без права быть погребенным в гробнице, без права на последнее объяснение перед вечной разлукой.
Что стало с её сердцем? Оно сделалось каменным после смерти дочери, которую с такой родительской заботой воспитывал, любящий её Сенмут? Никакие заслуги не отменили её решение покарать его. Близость к божественным чревата для смертных. Всё забывается и превращается в прах за считанные секунды. Ослепление, вспышка ярости, подогреваемая тлеющими угольками страха быть преданным, однажды поглотит самое важное и дорогое, при этом уничтожив себя самого.
Сенмут хотел быть погребенным рядом с нею, в тайной гробнице без часовни сверху, потолок которой представлял собой первую в истории человечества астрономическую карту звездного неба. На ней были запечатлены небесные светила, планеты, звезды. Они делили своим присутствием египетский год на двенадцать секторов – месяцев. Каждый, из которых в свою очередь подразделялся на дни, а последние состояли из двадцати четырех часов. Для современного человека в этой карте не постижимым для понимания было расположение двух созвездий, Сириуса и Ориона. На погребальном потолке эти два созвездия находились в противоположных направлениях. Что наталкивало на мысль, в случае астрономической точности карты, о случившейся земной катастрофе, в результате которой произошли такие невероятные звездные перестановки, юг и север поменялись друг с другом своими небесными местами.
Царственный супруг Хатшепсут не годился ни в какое сравнение с мужчиной, который сделал сам себя достойным и великим. Царь был болезненным, хилым, безвольным. За всю свою жизнь Тутмос II не совершил ничего выдающегося. Если не считать одного, после себя он оставит сына от наложницы, продолжателя царской династии, Тутмоса III. Однако, для того, чтобы править Египтом, быть сыном царя оказывалось не достаточно.
Первое условие выполнено, необходимо соблюсти второе, жениться на девушке царского рода. На престол Египта мог взойти только мужчина, наследник по женской линии. Для этого Тутмосу II – сыну наложницы, потребовалось жениться на Хатшепсут – дочери царя и царицы Египта. Дворец правителя Египта, как тысяча и одна ночь сказочницы. Десятки комнат, много женщин и очень много интриг. Если бы только Хатшепсут родилась мальчиком. Ей не пришлось бы ничего придумывать, она бы стала следующим правителем Египта после своего отца. Он умер, когда ей исполнилось двенадцать лет. Только в ней текла чистая царская кровь, но она вышла замуж за сына наложницы, став обычной женой безвольного правителя.
Чтобы было с нею, без разумного и влюбленного Сенмута? С его гениальной способностью договориться с кем угодно: с армией, которая недолюбливала Хатшепсут, со жрецами, которые так никогда и не простят ей казнь Сенмута, и даже с неприступными номархами, которые обладали при фараоне действительной властью. Этот достойный муж так и не женится и не оставит потомство. Что считалось редкостью для египтянина. Так мог поступить только больной или проклятый богами человек.
Евдокии Ивановне стало жалко этих египтян. Всё как обычно, как во все времена. Безвольный правитель, амбициозная красавица – жена.
Готовясь к путешествию в загробную жизнь, Хатшепсут позаботится о нем, отдавая самое лучшее. Для погребения Сенмута приготовят царский саркофаг. Это непозволительная роскошь с её стороны, но такова была воля женщины фараона.
Его спустя тысячелетия археологи обнаружат пустым. Она лишит Сенмута жизни и этого своего царского дара.
Возможно, была ещё одна причина, благодаря которой решилась участь несчастного Сенмута. Божественная Хатшепсут влюбилась. Имя этого мужчины не сохранилось для потомков, но она назовет его так: «Ближайший и бесценный друг царицы, тот, кому доверяют самое сокровенное. Тот, кто близок очам и сердцу царицы».
– Ты, Ванюша, больше так не делай! Старый я уже стал. В следующий раз и не подниму. Сам должен понимать, пади не маленький, ноги поломанные. А как срастутся не так? Что делать будем? Ломать?
Иван ничего не отвечал. Он снова лежал на кровати с закрытыми глазами. Ему было стыдно.
– Ванюшка, никак спишь? Ты уж пожалей меня старика. Что молчишь? В горле пересохло? Накричался тут один. Может водички?
Иван утвердительно кивнул головой. Вода показалась ему такой вкусной и приятной, как-будто ничего лучше и не существовало на белом свете. Она струилась вовнутрь больного тела прохладой и благодатью. Вот так бы пил и пил бесконечно, но стакан опустел. И Ваня, отдавая его незнакомому мужчине, впервые внимательно рассмотрел его.
– Спасибо. Как вас зовут?
– Иоанн.
– Это значит Иван? Значит мы с вами тёзки?
– Выходит, что так.
Старичок поправил подушку, усадив больного повыше.
– Ты теперь, Ванюша, мой крестник.
– Я не крещеный.
Ивану на мгновение показалось, что теплая приветливая улыбка старца исчезла, а небесно-голубые глаза сделались серьезными.
– Не крестил меня никто.
– Может, ты не помнишь? Многих маленькими родители крестят, после рождения.
– Моим родителям было не до этого.
Он закрыл глаза и снова представил лицо матери светлое и родное, а потом наваждением возникла она… эта женщина.
– Повезло, когда маленький. Не надо выбирать. Родился и уже с Богом.
Старчик Иоанн поставил стакан на стол, и, глядя в окно, что-то тихо запричитал, понятное только ему одному. Потом подошел к иконе Спасителя, перекрестился.
– Не всегда, Ванюша, не всегда. Ведь оно как бывает: родился, крестился, женился, может, на что и сгодился, помер и потом Бога узнал.
Он сказал это так сочувственно и проникновенно, как если бы скорбел об этом человеке.
– Разве он один такой?
– Кто?
– Кто помер и Бога узнал. Разве мы не так?
– Не так, совсем не так.
Старичок перекрестился, и в глазах его снова засветились теплые маячки.
– Вот, Ванюш, послушай, Сама Богородица тебя своим покровом укрыла. Ты в какой день надумал мысли свои черные, знаешь? Вижу, что нет. Собор Пресвятой Богородицы. Царица наша Небесная, углядела тебя, Матушка наша!
Он перекрестил Ивана, поправил одеяло и погладил его по голове.
– Вся нынешняя твоя жизнь – это Её промысел и заступничество. Вот как, скажи мне, ты за этот выступ мог зацепиться? А потом на основание бывшего фонаря, как тебя на несколько метров занесло? Как ты там задержался, если без чувств был? Молчишь? На рельсы кулем свалился уже тогда, когда поезд прошел. Я стою, смотрю, глазам своим не верю. Молюсь Ей, Царице Небесной… молюсь Преблагословенной… молюсь Пресвятой Пречистой… а ты весишь, не шелохнешься. Да, вот такие дела, Ванюшка. А что я мог сделать? Ты прыгать собрался, я тебе кричу, да какой там. Вижу, летишь уже камнем вниз. Я к мосту бегом, как мог. Бухнулся на колени, не успел, думаю, глаза закрыл, и зову Её, заступницу нашу. Так пока поезд ехал, глаз не открывал. А потом смотрю, лежишь ты. Аккуратненько так головой на насыпь. Побежал к тебе, сердечко послушал, Ванюша, а ты живой.
– Откуда вы взялись на мою голову?
– Ты, Ванюшка, знаешь что, не дури! И глазищами меня своими не буравь, без толку затея. Смысла нет, за жизнь цепляться? Это ты, парень, брось! Слышал, что я тебе сказал, брось! Его искать надо?
– Кого искать? Кого?
Иван вспомнил свой черный день другой жизни, как она пятилась назад и смеялась ему в лицо. Он вспомнил, что случилось потом. Как он бежал на этот мост, спотыкался, падал, вставал и снова шёл из последних сил. Его тело, как и тогда, начала сотрясать дрожь.
– Кого искать? Я спрашиваю, кого? Бога?
– Я про смысл, Ванюша, про смысл. Ты верно не там за ним ходил. Не по тем дорожкам.
– Чепуха всё это, слова одни!
– Конечно, слова. А как без слова? С него всё началось. А Бог, сынок, Он сам нас найдёт, ты только сердце приготовь, чтобы оно для милосердия билось.
– Где, оно – это ваше милосердие? Где это ваше хваленое милосердие?!
Он одержимый бедой, бил святыми словами наотмашь, разуверившись во всём. Иван уставился в потолок. На губах застыл третий вопрос, самый острый и страшный.
– Где этот ваш…
Старчик закрыл ему рот маленькой, сухой ладошкой. И тихонько запел:
«Во Царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем.
Блажени нищии духом, яко тех есть Царствие Небесное.
Блажени плачущии, яко тии утешатся.
Блажени кротции, яко тии наследят землю.
Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся.
Блажени милостивии, яко тии помиловани будут.
Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят.
Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся.
Блажени изгнани правды ради, яко тех есть Царствие Небесное.
Блажени есте, егда поносят вам, и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради.
Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех».
И как-будто бы кто-то невидимый взял его злобу, взял Иванову черную беду двумя руками, сжал покрепче и приподнял легонько так, над головой. И она, беда эта Иванова, вдруг стала чем-то инородным, существующим островком вне его самого и этого странного старика. Да, кто он вообще есть, что обладает такой силой? Мысли его постепенно стали путаться, глаза закрылись и он задышал легко и ровно, забывая обо всём.
– Вот и поспи, Ванюша, поспи. Слаб ты ещё, мил человек, со своим злом тягаться. Всему своё время. Довольно каждому дню своей заботы.
Глава 4
Кошкин медленно передвигался по кабинету, давая тем самым возможность посетительнице прийти в себя. Следователь не любил эпатажных людей. На них приходилось тратить в несколько раз больше времени, которое у сыщика было на вес золота.
Дама неопределенного возраста в огненно-красной юбке и такого же цвета, спускающихся ниже пояса бусах, нервно поправляла рыжие волосы. Своим присутствием она, непостижимым образом заполнила весь кабинет. Пальто Эмилия Хлебникова оставила при входе на вешалке, шарф ядовито зеленого цвета там же на стуле. Сумку, напоминающую торбу разместила слева от Кошкина, а сама уселась справа. У Степана Кузьмича от неё уже рябило в глазах. Всё бы ничего, но в звуковом плане происходила такая, же вакханалия. Дама вздыхала, охала, принялась было рыдать, но наткнувшись на холодный взгляд Степана Кузьмича, передумала.
В течение этого часа Кошкин знал про эту Хлебникову практически всё, и ничего из того, что ему бы хотелось, он не услышал. Разговоры о тетке, прекращались на полуслове.
– Эмилия Генриховна, вас назвали в честь вашей тёти?
– Возможно, такое редкое и пронзительное имя. Вы не находите?
Кошкин ничего не находил и тем более что-либо пронзительное. Она размахивала перед его лицом костлявой рукой в подобных по окраске бусам, гремящих браслетах. Степан Кузьмич взял дырокол, и со знанием дела вложил его в руку Хлебниковой. Та замолчала и уставилась на предмет в своей руке.
– Это мне?
– Да, держите его ровно, двумя руками.
– Это же …я правильно понимаю?
– Всё верно. Не отвлекайтесь. Просто держите ровненько, это поможет вам сосредоточиться на поставленных вопросах.
– Это что, специальное приспособление?
– Да, но оно не для всех.
– Да?
Кошкин хотел было ответить, что оно конкретно и исключительно для вас.
– Для очень неординарных женщин.
– О, какое понимание, спасибо! Действительно в моей жизни практически всё неординарное. Причем с самого начала. Когда я родилась…
– Эмилия Генриховна, это очень интересно, но давайте поговорим о вашей тёте. Как часто вы общались? Не припомните, когда это было в последний раз. Какое у неё было настроение? О чем вы говорили?
– Не помню.
– Не помните, о чем говорили, или, когда это было? Что конкретно вы не помните?
– Я с этой вашей штукой совсем не могу сосредоточиться.
– Эмилия Генриховна, вы по каким-то причинам не хотите говорить о вашей тёте? Она вас чем-то обидела?
Хлебникова сверкнула глазами и треснула дыроколом по столу. Провела рукой, гремящей браслетами, вдоль горла.
