– Я так не думаю, но…
– Вот именно, но! Идет разложение государства, уничтожение нации. Нравственность – основа семьи, фундамент государства, скатилась на ноль. Дальше ждет нас еще худшее – мы превращаться будем в жвачных животных, безразличных ко всему, падких до скотского. Скотские отношения между людьми будут нормой, о семье речь не веду – как таковых их не будет. Будут животные страсти называть любовью! И не только называть, но навязывать нам будут, убеждая, что это верх человеческих отношений, избавляющих человека от дурацких предрассудков.
– Что теперь делать? – в испуге расширила зрачки Валентина Ивановна.
– Подержи арбуз!
– Какой арбуз?
– А вот такой! Не знаю! Это задача государства, а я всего лишь винтик в этом механизме!
– Почему оно ничего не делает?
– Оно занято мировой революцией. Ему не до мелких балалаек!
– Каких еще балалаек? Говоришь непонятно!
– Эзоповский язык знаешь? Это когда ты говоришь об одном, а понимать надо совсем другое.
– Опять ничего не пойму! – Валентина Ивановна готова стукнуть кулаком по столу.
– Эзопов у нас теперь столько, что не перечесть. Что говорят они нам – известно, что думают – можем только догадываться, соотнося с фактами; что будут делать – темный лес для темной массы.
– Оля, – приложив ладони к лицу, тусклым голосом вымолвила Валентина Ивановна, – мы с тобой уже немолодые, не о нас речь, а что будет с детьми нашими?
– Ну, я себя не считаю старухой, мне нет и сорока пяти, этого критического возраста, воспетого горе-поэтами и такими же песенниками. Так что я еще поборюсь за свое бабье счастье! И за их тоже, – махнула рукой в сторону детского игрового зала. – А за них особенно!
Апрель выдался суматошным. Повально переболели ангиной дети. Казалось, что воспитательницы глаз не спускают с детишек на прогулках. И кутают их даже больше, чем надо, и сосульки сбиты с крыш и навесов, а дети надрываются в сухом кашле. Эпидемия захватила весь город. Как не защищалась Валентина Ивановна от этой напасти, не убереглась, занесла в свой дом заразу. Дети слегли одновременно, но болели не так сильно как детсадовские. Температура 37, легкий кашель, слабый озноб.
«Не заразить бы внука, – беспокоилась Валентина Ивановна, представив больным маленького Толю. – Совсем кроха, не дай Бог! Лучше бы и не приезжали сейчас, а летом нашли время».
Приехали и с порога удивились.
Пообнимались, перецеловались, повосхищались, и когда успокоились, Лиза, кивнув на комнату, где по-хозяйски вели себя Коля и Кира, спросила, как выстрелила:
– Кто это?
– Это? – переспросила Валентина Ивановна и тут же ответила: – А, из детсада дети.
– Вижу, что не котята. Ты их на время привела?
– Да, – согласно кивнула Валентина Ивановна, – пускай поживут тут.
– Потом обратно вернешь? – пытала дочь, предчувствуя неладное. – Родители их заберут? Совсем ничего не понимаю. При чем тут родители?
Вмешался Василий.
– Что ты пристала к человеку, как фриц к партизану? – сказал он жене. – Других вопросов у тебя к матери нет, что ли? С порога – допрос!
– Я знаю, что делаю! – оборвала его Лиза. – Прошу мне не указывать!
– Господи! – всплеснула руками Валентина Ивановна, – не хватало нам еще перессориться из-за пустяков. Раздевайтесь, умывайтесь да праздновать будем встречу!
За стол уселись, когда в домах зажглись огни. Василий поставил на стол бутылку марочного венгерского вина и бутылку водки.
– Анатолий тоже пил только водку. Две-три маленьких рюмочки – не больше, – сказала Валентина Ивановна и как-то со стороны посмотрела на зятя.
– Сегодня можно и расслабиться, – отозвался зять. – Отпуск! Встреча! И главное – никаких тревог и полетов.
– Ну, да, – согласилась Валентина Ивановна, но как-то нехотя. – Полеты – это главное! Анатолий никогда не делал того, что мешало полетам. Перед ночными полетами мы собирали детей и уходили куда-нибудь, чтобы не шуметь во время их отдыха. И огорчать своих мужей перед полетами женам строго запрещалось, замполит за этим следил.
Василий широко улыбнулся.
– А в другое время огорчать можно было? – спросил он.
– Старались обходиться без этого. Не всегда получалось, но старались.
– Хорошо, что хоть старания были. Теперь этим некоторые пренебрегают.
Лиза сверкнула глазами в сторону мужа.
– Ну, продолжай, – сказала она. – Только говорить надо все и начистоту. Может, кому-то что-то тоже надо делать иначе. Например, не задерживаться в гаражах с друзьями.
– Союз гаражных братьев – святой союз, – не переставая улыбаться, ответил Василий.
– Конечно, в гараже хлестать спирт – святое дело, а жена и ребенок – второстепенное.
– Анатолий всегда спешил домой, – поддержала дочь Валентина Ивановна. – Всегда занимался делом: готовился поступать в академию, с дочкой занимался, читал ей сказки, рисовали, да мало ли чем полезным можно заниматься. А попойки – удел, простите меня, ленивых и ограниченных.
– Чкалов, Покрышкин, Кожедуб и море других, не имея высшего образования, летали и дрались как боги. И управляли войсками не хуже академиков.
Сказав это, Василий передернул плечом, что было знаком его несогласия со словами жены и тещи.
– Не думаю, чтобы высшее образование сделало их хуже, а вот что добавило бы ума – это точно. – Лиза встала, резко двинув стул в сторону, подошла к сынишке, ковыряющему пальцем в ухе старой куклы.
– Не хватало нам еще ссоры, – сказала Валентина Ивановна. И по тому, как прозвучал ее голос, дочь и зять поняли: пора заканчивать ненужную пикировку.
«Что-то не так у них, – горестно поджала губы Валентина Ивановна. – У нас с Толей так не было».
Отпуск пролетел в один миг. Вот и настала пора прощаться с детьми и внуком. За две недели сжились настолько, что, казалось, так всегда вместе и жили. В самом привилегированном состоянии прибывал Толенька. Ну, мама – это привычно, она всегда рядом, папа реже мелькал перед глазами, но зато громко и шумно было с ним. А вот бабуля, это совсем другое. Она почти как мама, только временами лучше ее. Она и подсунет что-то сладенькое, да и солененькое из ее рук тоже запоминается. На руках у нее, как на колыбели: тепло, уютно, даже в сон клонит. У мамы с папой совсем не так. Они хватают, несут на улицу, швыряют в коляску и мчатся куда глаза глядят по кочкам и ухабам. Потом выдергивают из коляски и несутся по лестницам. В руках у них сумки, сетки, пакеты… Шум, гам, суматоха кругом. Ужас! С бабушкой и на улице прелесть. Медленно-медленно катится по дорожке коляска, чуть покачивая тебя. По сторонам деревья, дома, сверху ничем не заполненное пространство голубого ситцевого цвета – это небо. В небе летают маленькие птички, а когда устанут, то отдыхают на ветках деревьев или на земле. Им тоже радостно, они поют на маленьких серебряных свирелях свои, но и человеку понятные, мелодии.
Бабушка смотрит на внука и гадает, кем же он будет, когда вырастет? Хорошо бы быть ему врачом, хирургом, например. Сколько бы он людей спас от неминуемой смерти! А кардиолог? Чем он хуже хирурга? Сколько бед приносят людям сердечно-сосудистые заболевания! Хорошо быть конструктором, изобретать самолеты, корабли, строить здания. Хорошо быть летчиком! Дед – летчик, отец – летчик, и сыну быть им? Мне кажется, надо бы что-то другое найти, с полетами не связанное. Что? Идти в артисты? Леоновым, Тихоновым, Ульяновым, Басилашвили трудно стать, потому что там талант от самого Всевышнего, а играть роль простачка – загубить на корню жизнь.
«Почему мы так шарахаемся от рабочего, хлебороба, вроде, они ниже нас? – вдруг пришла мысль Валентине Ивановне в один из таких прогулочных дней. – Они обеспечивают нас всем необходимым, а мы презираем их! Мы, кто зернышка не вырастил, презираем тех, кто, обливаясь потом, не чуя усталости, кормит нас булками с изюмом за жалкие наши кривляния на сцене, за бестолковые песни, стихи, книги? И при этом наш спаситель в тени, а мы на виду у всех в своей роскоши, в своем недосягаемом величии. Мы показываем дворцы звезд нашей туманности и сторонимся жалких лачуг деревенских жителей, которые по праву должны жить во дворцах. Только за мою жизнь сменилось несколько вождей, а в жизни простого люда все те же проблемы, все те же беды. Бегут во все стороны дети хлеборобов, чтобы не повторить судьбы своих родителей, бегут в надежде, что ждет их за границей деревни звездная жизнь. Наяву же, все гораздо проще и хуже. Династии врачей, военных, артистов, рабочих, хлеборобов, пожалуй, наиболее приемлемое, чего следует придерживаться в выборе профессии», – заключила Валентина Ивановна и долго всматривалась в спокойное личико внука, далекого от ее размышлении…
– Быть, наверное, и этому летчиком, – улыбнулась бабушка внуку.
Вот и такси стоит у ворот. В доме суета, шум, крик.
– Где моя сумочка с документами? – кричит дочь. – Это ты ее куда-то сунул, не подумав!
– Не думая, совать вещи куда попало – это твое любимое занятие, – отозвался на обвинение жены Василий. – Попробуй подумать, может, не так это и плохо.
– Опять умничаешь! А сын твой с одной обутой ногой! Пока обуем вторую, таксист плюнет и укатит.
– Я сейчас скажу ему, что скоро выйдем, – кинулась к двери Валентина Ивановна.
– Скажите, Валентина Ивановна, что выйдем, а скоро или не очень не говорите, потому что найдем документы, обуем ногу наследнику, и тут выяснится, что обули в разные ботинки. Найдем одинаковые, но они будут меховые зимние, – ровным спокойным голосом вещал зять.
– Вот они где, и кто их сюда сунул, – держит в руках сумочку с документами Лиза. – Кому это понадобилось!
– Ты потрудись заглянуть туда, может, там нет того, что у нас потребуют дотошные проводники при посадке в поезд?
– Почему только мне все это надо? – поджала плечи всклокоченная Лиза. – У других мужья как мужья, а тут все на мне!
– Да, действительно, почему все на твоих хрупких плечах? Если бы поубавить тебе прыти, то, по-моему, от этого все были бы только в выигрыше – каждый бы занимался своим делом и не мешал другим.
– Пробовала уже «не мешать».
Вернулась Валентина Ивановна.
– Таксист сказал, что подождет, – успокоила она дочь и зятя.
– Прекрасно! – отозвался зять. – Поезд тоже без нас никуда не тронется с места – билеты у нас.
Вывалились шумной толпой из избушки, уселись в такси отъезжающие, остались провожающие. Такси запылило вдоль кривой улочки, виднелась прощально махающая рука дочери.
Валентина Ивановна вошла в дом и поразилась, каким он стал пустым. Несмотря на то, что повсюду валялись разбросанные вещи, он казался большим, пустым и необычно звонким. Даже тяжелый вздох отзывался криком.
«Как они несносно живут, – огорчалась Валентина Ивановна, приводя дом в порядок. – Разве можно так жить, чтобы все с криком, с надрывом! Я же ее не учила этому! А чему я ее учила?»
Валентина Ивановна села на табурет, как была, с тряпкой в руках. Задумалась. Она видит маленькую Лизу, которая то в садике, то в школе, потом в институте; потом она из девочки в коротеньком платьице вдруг сразу превратилась в строптивую девушку с нахмуренными бровями.
«Почему она стала такой? – спрашивала кого-то Валентина Ивановна. – Я же все отдавала ей. Она была у меня главным в жизни. Я же ради нее…»
За размышлениями, за работой она не заметила, как пришло время бежать за детьми. Они уже ждали ее. Одетые, притихшие, сидели на обтесанном под сиденье бревне и поглядывали в ту сторону, откуда всегда спешила их мама. Как только показалась Валентина Ивановна из-за угла здания, дети тут же кинулись наперегонки к ней. Сграбастав их, она крепко зажмурила глаза; слышала детское дыхание, частый стук их сердечек, ощущала медово-молочный запах кожи.
В первый год ввода «ограниченного контингента войск» в Афганистан был сбит вертолет Ми-8т, командиром экипажа которого был майор Василий Гордеев. Кроме членов экипажа, на борту были пять медицинских работников. Летели в отдаленный кишлак, где случилась вспышка непонятной инфекционной болезни.
Гроб с телом мужа Лиза встретила в Липецке. Здесь же решила и остаться жить пока у мамы, а потом, когда дадут квартиру как вдове погибшего офицера, переедут туда с сыном и ожидаемой дочкой, забрав с собой и маму.
В январе родилась дочь. Были опасения, что нервные потрясения, связанные с гибелью мужа, скажутся на здоровье ребенка, но этого не случилось. Девочка была здоровенькой и укладывалась в параметры: 51 см, 3,5 кг. Аппетит тоже на зависть, сон крепкий и безмятежный. Назвали малышку в честь отца – Василисой.
Валентина Ивановна и дочь почти не разговаривали между собой. Блуждали как тени по пустому дому. Обходились малыми словами и только по делу. Каждый носил переживания в себе, глубоко спрятав их от посторонних.
«Как ей, бедняжке, нелегко! – горевала мать за дочь. – Двадцать три года, вдова с двумя маленькими… Что можно горше придумать человеку. Только бы мне не свалиться, хоть в чем-то им буду поддержкой. А если, не дай Бог, свалюсь сама… Нет, только не это!»
С квартирой получилось удачно. Выделили трехкомнатную в хорошем районе. И главное, недалеко от работы Валентины Ивановны. И Лизе работу нашли – заведующая несекретным делопроизводством горвоенкомата.
– Была заведующей продовольственным складом, медстатистом, воспитателем, была писарем отдела кадров, – с ухмылкой поделилась новостью Лиза с матерью после звонка из военкомата. – На этом, наверное, моя служебная карьера и закончится. Зачем только я корпела над учебниками пять самых лучших в моей жизни лет.
– Да, доченька, – как можно ласковее отозвалась Валентина Ивановна, – у тебя редкая профессия. Ее и в большом городе не всегда встретишь, а в гарнизоне так и думать нечего. Маркшейдер! Надо же такое слово придумать!
– Бог с ним, с этим словом, важно, что вляпалась туда по своей глупости, – махнула рукой Лиза.
– Да, я пыталась тебя отговорить, но ты была неумолима, – покачала головой Валентина Ивановна. – За подружкой погналась. Кстати, не знаешь, где она?
– Знаю, что вышла замуж за шахтера, и больше ничего.
– Ну, хоть так. При деле или рядом с ним. Ты же…
– И мне тогда казалось это романтикой. Горы угля стране! Терриконы! Песни-гимны! Шахтер Богатиков, шахтер Соловьяненко! Герои труда! Цветы! Встреча из забоя стахановцев! На деле все иначе. На деле кривые хибары, угольная пыль, водка и мат! Сплошной мат!
– Ну, не все, наверное, доченька, так плохо, – остановилась посреди комнаты Валентина Ивановна. – Должно же быть что-то и хорошее! Не может человек жить без хорошего! Это… это ненормально!
– Человек быстро привыкает к ненормальному, и нормальное становится ему ненормальным. Почти аксиома.
– Как можно привыкнуть к ненормальному, чтобы оно стало нормальным? Что такое ты говоришь! Как-то зло ты говоришь. Я еще в тот приезд заметила, что ты стала другой. Отчего это?
– От собачьей жизни, вот отчего! Все не так, все не этак!
– Что не так? Муж, ребенок, работа – что еще надо?
– Мама-мама, ты живешь в прошлом веке. А мне хочется пожить в этом, и так, чтобы кроме работы было что-то еще! Например, я хотела бы побывать в театре «La Scale», послушать вживую какого-нибудь современного Карузо, посидеть на теплом бережке ласкового моря, посмотреть, хотя бы посмотреть, на парусные яхты в дымке морской… Я же вынуждена работать на вонючем складе, жить в панельном доме с кривыми потолком и полом, мерзнуть зимой, изнывать от жары летом. Это что, мой удел, моя судьба? Чем я хуже какой-нибудь Марлен, у которой есть все для счастья, а у меня нет ничего человеческого!
– Не так уж и плохо стали мы жить, – Валентина Ивановна не знала, что говорить дочери, вроде и так все понятно было в жизни, и тут такое услышать. – Война сколь нам навредила. Надо было возрождать фабрики, заводы, строить дома. Сразу где всего взять столько, надо подождать, потрудиться, потом…
– Это «потом» сколько живу, столько и слышу. Мне двадцать три года, а я хожу в пальтишке из шинельного сукна мужа. Мне бы в шубке норковой покрасоваться пока молода да пригожа, а я в шинельном сукне и в пир, и в мир, и в добрые люди.
– У других и этого нет…
– И я об этом! – выкрикнула Лиза. – Почему, я спрашиваю, мы так хреново живем? Мы что, прокляты? Почему мы, победители, живем хуже во сто крат побежденных? Сказать, что наш народ ленив и туп, не скажешь. Он трудолюбив и талантлив. Значит, такие руководители, что постоянно наш бронепоезд в тупик загоняют, а потом оттуда пятимся вслепую. И опять тупик.
– Наша страна в окружении… – несмело пыталась Валентина Ивановна сказать то, что знает из телевизора и прошлых политинформаций. – Армия сколько требует. Другим странам социалистического лагеря надо помочь стать на ноги.
– Господи! Мама! Да очнись же ты! Посмотри кругом! Поверь мне, дурочке, как только нас клюнет жареный петух, а он обязательно клюнет, тогда наших, так называемых братьев, сестер, друзей по лагерю, как корова языком слижет! Все слиняют и продадут нас с потрохами!
– Ну, не знаю… Может, и так. Может, ты и права.
– Еще как права!
– И что теперь делать предлагаешь?
– А ничего!
– Что, так все и оставить?
– Так все и оставить! Если сразу и много дать нам воли и всего человеческого, то мы сойдем с ума, взбесимся. Нас понесет обязательно не туда, и мы разрушим то малое и доброе, которое живет в нас сотни лет. Мы тогда не приобретем то, что нам хочется, и потеряем то, что имеем.
– Не так и мало мы имеем, – встрепенулась Валентина Ивановна. – У нас ракеты, свои самолеты, поезда и пароходы тоже прекрасные. Лучшие писатели – русские! Один Пушкин чего стоит!
Лермонтов! Некрасов! Пусть спорный Есенин, а мне он очень нравится! Такая задушевная лирика. «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…», «Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло…» Разве не тронет даже зачерствевшую душу его «Письмо к матери»? Без этой песни и Сличенко был бы другим. Что и говорить, много у нас хорошего. А какие самоотверженные русские воины! Их не надо приковывать цепями к пулемету, они и без цепей не уйдут с позиций. Хорошие у нас люди, чего уж тут говорить!
– Кто бы спорил, мама! Только почему-то с хорошими людьми обращаются по-скотски: труд, труд, труд! Войны, кровь, труд – и больше ничего ему не светит!
– Без труда, доченька, ничего просто так не получается.
– Еще студенткой я заинтересовалась работами Маркса, потом Ленина. Поняла, что на смену капитализму обязательно придет более прогрессивный, справедливый общественный строй – социализм и коммунизм. Жили мы при начале социализма надеждой, что все будет для трудящихся, живем при позднем уже социализме, развитом, как говорят, вроде тот, начальный, был недоразвитым, но все еще надеемся, что будем жить как у Христа за пазухой. А живем, извините за бестактность, за непатриотизм, в дикой бедности.
Жилье – развалюхи, дороги – колея по пояс, купить билет на самолет или поезд – надо быть героем СССР, не говорю больше о шубе, но купить мужской костюм, чтобы можно было выйти в нем в люди – кукиш вам! Нет таких костюмов. Есть много чего под таким названием, только это не костюмы, а что-то из области улучшенной спецодежды. Слава Богу, авиаторам повезло: у них комбинезоны приличные, куртки тоже удачные, вот и не снимают они их ни на аэродроме, ни в городке, ни на охоте, ни на прогулке. Малое подспорье комбинезону – спортивный костюм. Все! На этом гардероб самого передового и идейного офицера заканчивается!
Если бы только это было бедой, а то ведь, если покопаться, чего еще не вытянешь на показ. У военных хоть дисциплина да ответственность, они не заражены пьянством, как другие. Пьянство это такое зло, что хуже и не придумаешь. Рушатся семьи, страдают дети, гибнут люди, а избавиться от этой заразы никак не получается. Пускай бы, какой работяга пил до умопомрачения, а то же пьют и ученые, и артисты, и художники. Знают, что нельзя пить, и все равно пьют! Как избавить народ от этого, ума не приложу. Суровые меры не помогают, убеждения не доходят, не знаю!
Вот так и живем! Малую толику для себя же не можем сделать, а о большом и говорить не стоит!
– Может, придет к власти кто другой и все изменит к лучшему? – тихим боязливым голосом спросила Валентина Ивановна. – Коммунист какой-нибудь настоящий. А что, начали дело, пускай и доводят его до задуманного.
– «Вот приедет барин, он нас и рассудит!» Так что ли? Опять надежда на хорошего царя? – Лиза насмешливо посмотрела на мать.
– От руководителя много зависит, – решила постоять за свои убеждения Валентина Ивановна. – Иван Грозный, Петр Первый, Екатерина Вторая, Сталин…
– Все-все-все! Не продолжай дальше!
– Почему, не продолжать? И при Брежневе неплохо живем. Есть, конечно, за что упрекнуть, так это с каждым такое может быть, страна-то, вон какая огромная. Климат суровый, снег да пески со скалами сколько места занимают. Это почему-то многими не учитывается. Вот дай им море с пляжем, дай им апельсины-мандарины да вина заморские…
– А что в этом плохого? Разве не имеет права человек отдохнуть по-человечески после труда? Потрудился хорошо – отдыхай на все сто! Или отпуск загубить работой на грядках?
– Не знаю, – отмахнулась Валентина Ивановна, – мы раньше так не думали!
– Вот и плохо! – подловила на слове дочь. – Если б подумали, то нам бы теперь иначе жилось. Лучше бы жилось.
– Так делайте, если такие умные да резвые! – твердости своего голоса удивилась Валентина Ивановна. – Сделаете, и вашим детям будет сладко жить! Но и мы не зря жили! Попробуйте хоть десятую долю того сделать, что сделали мы! Говорить все горазды.
Валентина Ивановна уволилась, так, решили они, будет лучше: и дети пристроены, и Лиза работает, и пенсия, какая-никакая, есть. Должны прожить безбедно. Домик на берегу решили не продавать пока, а использовать под дачку в летнее время. Детишек много, им нужен простор, приволье, да и самим в земле поковыряться тоже нелишне. Глядишь, какой огурчик с помидорчиком со своей грядки на стол попадет, копейка сэкономится.
Через год Лизу посватал сорокадвухлетний майор из военкомата, она, даже не посоветовавшись с мамой, отказала. Дома проговорилась через год.
– А что, он совсем никудышный? – спросила Валентина Ивановна.
– Да нет. Нормальный. Как многие, – безразлично ответила дочь.
– Не поторопилась с отказом? – осторожно полюбопытствовала мать. – Офицер все же, детей надо воспитывать, самой без мужа жить с двадцати лет… Надо было подумать хорошенько.
– Вот я и подумала. Отец детям он относительный, муж для меня – нелюбимый. Остается – офицер. Через три года он уже пенсионер, офицер, но запасной. Вот и весь расклад.
– Тебе, доченька, видней, – тяжело вздохнула Валентина Ивановна. – Я ведь тоже рано осталась без мужа, знаю, как это плохо. Да, я сильно любила твоего папу, и сейчас часто вспоминаю, только не каждый понимает, как тяжело приходить в пустой дом и знать, что никогда сюда уже не войдет дорогой тебе человек. И так изо дня в день. Выть от тоски хочется, а нельзя: ребенок все видит, все понимает. Клянешь себя долгими ночами, что не все делала для него, что излишне невнимательной была к его интересам. Многое всплывает, есть за что себя упрекнуть, но поздно. Нет его, чтобы попросить прощения, и никогда уже не будет.
Дочь обняла мать, крепко прижалась щекой к ее щеке, горькие их слезы слились в один вдовий ручеек.
– Ох, уж эта бабья доля! – виновато улыбнулась Валентина Ивановна, размазывая слезы по щекам.
– Мы маемся, но хоть живем, – глядя в пустой и темный угол, сказала Лиза, – а их нет. Молодых, здоровых, веселых, шумных нет, и никогда уже не будет. Вот это горе!
– Не будет, – чуть слышно отозвалась Валентина Ивановна.
– Каждая вещь напоминает о них, а это страшнее всяких ссор. Вот чем плох брак по любви. Любимого забыть невозможно, он постоянно с тобой, в твоей душе, в твоей совести. Хотел бы сделать что-то не то, ан нет! Совесть тут как тут, смотрит на тебя с укором.
10 ноября 1982 года умер Леонид Ильич Брежнев. Был пасмурный день. Отпраздновали 7 ноября как-то вяло, без грома и оваций. Пронесся слух, что Брежнев очень болен, но не верилось, что так уж сильно он болен, чтобы придавать этому значение. Кто-то, может быть, и задумался о его судьбе, о его значении и роли в государстве. Прошел войну в окопах Малой Земли, не был трусом; любили ли его, или только уважали солдаты и офицеры, трудно сказать. Политотдельцы как-то в стороне были от масс, они вроде бы и в массах живут, вроде бы знают подноготную народа, но как-то однобоко. Знают беды людские, но оставляют люд один на один с этими бедами? Как-то не вяжется со смыслом. А вот что касается мировых революций, то они тут доки, каких свет мало видал. Брежнев, молва идет, прост был в обращении с низшим сословием, а кто к нему обращался из малоземельцев за помощью, если обращение доходило до него, всегда помогал.
Перед обедом в отдел кадров зашел майор Крутиков, он все еще надеется заполучить руку Лизы, присел на стул, закинул ногу на ногу, долго смотрел на затылок склонившейся над бумагами Лизы.
– Что, Елизавета Анатольевна, ждать нам теперь? Какие потрясения ожидают страну? – спросил майор, не дождавшись, когда Лиза обратит на него внимание.
– А какие могут быть потрясения? – в свою очередь поинтересовалась Лиза. – Страна верным курсом идет к коммунизму.
– Скажу вам как военный, на проторенной дороге чаще всего ставят враги мины. А врагов у нас не убывает, а прибывает.
– Значит, мы сильные и успешные, а это не всем нравится.
– Да, сильные и успешные, – после минутного молчания повторил Крутиков. – Такие сильные и успешные, что даже не верится. Афган с крестьянами в опорках на босу ногу, с дедовскими кремневыми ружьями не можем покорить за три года. Представьте теперь, если бы мы связались с НАТО? Не связываемся только потому, что страшно.
– Почему тогда НАТО не нападает на нас, если мы такие слабые, а они сильные?
– Они для этого достаточно умные.
– Какие же умные, если не видят выгоды?
– Вся беда их в том, что они понастроили небоскребов, это ж сколько мусора после них убирать.
– Ядерная война? Я правильно поняла?
– В недогадливости вас не упрекнешь.
– Спасибо за комплемент, Андрей Андреевич. А что вы думаете о ближайшем будущем нашей страны? Рассвет нам ждать или закат?
– И то, и другое не исключаю. Мы на макушке шара, с одной стороны рассвет, с другой – закат. Наше положение неустойчивое, это из физики, вот куда свалимся, там и будем.
– Не хитрите, Андрей Андреевич, – погрозила Лиза пальцем, оторвавшись на миг от бумаг. – Говорите начистоту, чтобы мне не обмануться. Не то брякну где-нибудь несуразицу.
– Если хотите, мой совет: нигде, никогда, никому, ничего не брякайте. Спокойней жизнь будет. Удивляйтесь, хихикайте, глазки закатывайте, ничего и никого, кроме погоды и американцев, не ругайте.
– Вы мне прямо жизнь премудрого пескаря предлагаете.
– Из-за любви к вам. Другому даю право выбирать свой путь самому. А вас мне жаль.
– Нет причин, Андрей Андреевич, для жалости. У меня все хорошо. Есть мама, дети, крыша над головой, есть голова. Все есть.
– Счастливый вы человек, Елизавета Анатольевна! Ну, что ж, Бог вам в помощь. И все же, надумаете, скажите, буду рад хоть чем-то помочь.
– Спасибо, Андрей Андреевич! – крикнула Лиза в спину уходящего Крутикова.
У подъезда своего дома Лиза встретила Валентину Ивановну с детьми. Коля и Кира возвращались после занятий в школе, а Толика и Василису Прекрасную бабушка вывела на улицу погулять, пока погода позволяет, заодно и в гастроном забежала, хлеба и молока прикупила. Молоко и хлеб – самый ходовой продукт в доме. Кира и Коля, а с ними и Толик с Васютой, пьют кружка за кружкой молоко в прикуску с хлебом. Хлеб любой идет за милую душу, а батон с изюмом – лакомство!
– Мама, надо детей приучать к мясу, – как-то посоветовала Лиза Валентине Ивановне. – Мясо надо для роста и развития мозга.
– Самое правильное, есть то, что хочется, – убедительно заявила Валентина Ивановна. – Организм человека – сложная штука, умная к тому же, и не станет просить то, что ему не надо. Пусть едят хлеб, пьют молоко, а придет время, будут есть мясо.
На кухне, уже после ужина, за чаем завели разговор о Брежневе, заодно вспомнили Сталина, Хрущева, погадали, кто будет следующий, не сошлись во мнении, но не огорчились, и решили: хуже не будет, хуже некуда. Но, как оказалось потом, они очень ошиблись – бывает и хуже. Еще как хуже!
– Я помню смерть Сталина, – сказала Валентина Ивановна, вращая на столе стакан с чаем. – Настоящее светопреставление. Люди не знали, что будет дальше, они пребывали в смятении. Были уверены, что бед не избежать, и защитить страну уже некому – все слишком мелки, что ли, по сравнению со Сталиным. Долгое время было затишье. Как в мертвом доме жили. Кто управляет страной, как управляет – народу не понять. Неделя прошла, другая – живем, как и жили, месяц, год – то же самое. Как-то помалу успокоились, а скоро и забылось многое, без чего, думали, не прожить, не устоять. Мне шестнадцать лет, я учусь в восьмом классе, мечтаю о поступлении в институт, как тут не отвлечься от всеобщего народного горя. Я скоро, данность молодости, забыла о том, что Сталин – наше все, и видела перед собой новую интересную жизнь студентки. В пятьдесят четвертом поступила в мединститут. Там узнала, кто такой Хрущев, каким был Сталин. Узнала, испугалась и не поверила. Сейчас говорят, с Хрущева начался упадок нашего государства, а я скажу, что он много сделал для народа, и, главное, дал ему глоток свежего воздуха. «Хрущевская оттепель» показала, как много значит для народа свобода мыслить и без боязни высказываться. Были и у него просчеты, и немалые. С колхозами, деревнями, укрупнениями, дурацкими налогами на крестьян за теленка, поросенка. За дерево и то надо было платить! Но при нем страна выскочила впереди всех в космос! Мы создали атомную бомбу! Радовались при этом искренне, что мы теперь под надежной защитой! Так оно и было. Мы знали, что Америка на нас не посмеет пойти войной, потому что тогда она перестанет существовать. Это знание подкреплялось делами – конфликты разрешались мирным путем. Уверена, Хрущев был патриотом страны, был, насколько мог, руководителем народа, который, по его словам, стоял уже одной ногой в коммунизме. Мы все стремились, а Хрущев больше всех, догнать и перегнать Америку во всем, а «по молоку и яйцам» – в первую очередь. Тогда же появилось много баек и анекдотов по этому случаю. Помню один. Спрашивает партийный работник колхозника: «Ты готов догнать и перегнать Америку?» Колхозник ему: «Догнать готов, а перегонять не стану!» «Почему?» «Чтобы заплаты на заднице не показывать им».
Посмеялись, и Валентина Ивановна продолжила:
– По-моему, он ошибку сделал со своим разоблачением Сталина, как тогда говорили: разоблачением «культа личности». Ну, был крут Сталин, да ведь тогда иначе трудно было выжить. Сколько разных народов, группировок, политических течений, воровства, грабежей, тайных врагов было в стране – не перечесть. Чуть зазевался – получай оплеуху. Может, не так уж круто надо было держать народ в узде. Теперь лишили народ кумира, хуже того, примера для подражания. Ставится под сомнение вся политика нашего государства. Появились сомнения вообще в социализме! Стали заглядываться на Запад, на Америку, сравнивать с собой. Появились вопросы, как у тебя сейчас: почему мы живем в передовом обществе, но у нас жизнь хуже, чем в загнивающем капитализме? Машину не можем купить, если даже сумели накопить денег, почему? Купили машину – не можем купить аккумулятор или колесо? Почему мы не можем сшить такие сапоги, какие шьют Италия или даже Польша? Почему я не могу съездить на отдых на какой-нибудь остров? Почему я врач или учитель получаю за свою работу копейки? А врач и учитель – основа здорового морально и физически человека будущего! Да много чего лезло в голову и не находило нужного ответа. Успокаивали себя тем, что всем сейчас трудно, но будет скоро хорошо!
– Да, скоро будет хорошо! – Лиза в задумчивости покачала головой. – Интересно, при царе мы тоже жили хуже всех?
– Я при царе не жила, а вот дедушки Стефан и Терентий жили. Дедушка Стефан погиб на войне, а Терентий кое-что рассказывал, да я как-то мало интересовалась. Помню, хвалил царя. Наверное, было ему за что хвалить. Да и что они могли знать о жизни в других странах? Ковырялись в поле, не разгибая спины, детей рожали и берегли – вот и весь их интерес. Дед говорил, что в лаптях ходили, в овчинных полушубках, ткали холсты и шили портки с рубахами. Зимою отдыхали от тяжкого труда, гуляли свадьбы, пили самогон. Не роптали на жизнь, наверное, нравилась она им такая, какая выпала на их долю.
Лиза улыбнулась чему-то, хитро посмотрела на маму, дождалась, когда она выскажется и заговорила:
– Мне мой жених рассказал анекдот. – Валентина Ивановна, наморщив лоб, посмотрела на дочь. По реакции на слова дочери можно было понять, что она не одобряет такого поведения с женихом или вообще с какими-то мужчинами, когда они рассказывают при ней анекдоты. – Червячок-сын спрашивает червяка-папу: «Скажи мне, папа, я родился в коровьей лепешке, а мог я родиться в яблочке?» Папа-червяк отвечает: «Мог, сынок, мог. Но родина, пойми, прежде всего!»
– Конечно, похожа наша Родина на лепешку, и люди-червячки недовольны своим житьем в ней. Только и в яблочке червячок не видит белого света. Он все точит-точит, и только для того, чтобы жить в темноте. Вылез на свет, и тут же попал в клюв птичке. Понесла птичка червячка, чтобы накормить птенцов. Птенцы выросли и полетели уничтожать вредных червячков и мошек. Так и в нашей жизни: люди-червяки живут только для того, чтобы поесть, а люди-творцы живут для того, чтобы мир был краше. Человек-творец и в лепешке найдет возможность проявить себя.
– Например? – сузила глаза Лиза.
– Нам в наследство от царизма досталась лапотная Россия, а человек-творец сделал ее передовой страной мира. Пройдет время, и страна будет самой передовой в промышленности, самой справедливой, обеспеченной всем не только необходимым, но и прекрасно сделанным. Не будет у нас, как ты говоришь, костюмов похожих на спецовку, а спецовки будут краше модельных одежд Парижа. «У нас все впереди!» – так говорили первые строители коммунизма, и они сделали многое, чтобы приблизить коммунизм. Второе поколение защитило не только свою страну, а всю хваленую Европу от Гитлера. Третье поколение восстановило разрушенную войной страну. Четвертое… – Валентина Ивановна задумалась.
– Что четвертому поколению предстоит сделать в стране, не заботящейся о своем творце? – не без яда в голосе спросила дочь.
– Вот этим и займитесь! Сделайте хотя бы для себя что-то хорошее! – Валентина Ивановна, при ее всегдашней выдержке, готова была сорваться на крик. – Не потеряйте хотя бы то, что до вас уже сделано другими, менее придирчивыми, но более думающими о Родине. Они жили по принципу: думай сначала о Родине, а потом о себе! Теперь общество стало с ног на голову и просит, даже требует, делать все для них, а о Родине можно вообще не думать. Откуда у вас такое иждивенчество? Чем вы живете вообще?
Тон разговора, обвинения, больно задели дочь. Она выкрикнула:
– Наши деды шли в бой, погибали и знали, за что погибают! Почему нашему поколению надо погибать на чужой земле за какую-то эфемерную идею? Ты мне на это можешь ответить? Можешь! Но мне ответ не нужен, я его знаю.
Чем закончился бы этот разговор, можно только догадываться. Но он закончился банально – маленьким членам пятого поколения пришло время почивать. Об этом они напомнили необычной тишиной.
Валентина Ивановна внезапно переключила внимание на соседнюю комнату.
– Какая-то непонятная тишина, – сказала она.
Лиза вскочила со стула и убежала в ту комнату, откуда распространялась страшная тишина. За дочерью устремилась Валентина Ивановна.
– Уснули на полу, – шепотом сказала дочь, укрывающая сынишку и дочь одеялом.
– И мы хороши, две дуры, – так же шепотом сказала Валентина Ивановна. – Нужна нам была эта политика. Без нас не разберутся.
В метаниях, переживаниях, исканиях большая семья Валентины Ивановны дожила до девяносто третьего года. Года выпуска Коли и Киры. У Толи выпускной в следующем. Ребята вымахали под два метра, не совсем под два, но хорошо вымахали, и Кира превратилась из Кощея Бессмертного, как называла в шутку ее Валентина Ивановна, в прекрасно сложившуюся девицу. Темно-русые густые волосы, серо-зеленые большие глаза, черные брови не могли не привлечь внимания парней. И ей было радостно знать, как она хороша. Мама Валя была на страже. Все чаще она заводила разговор на тему любви и верности. Приводила примеры из жизни известных людей, которые не смогли устроить свою личную жизнь, называла причины неудачных браков. В другой раз обсуждали тех, кто через всю жизнь пронес любовь и верность. Беседуя, Валентина Ивановна старалась вызвать у Киры желание быть откровенной с нею. Она знала, что откровение – путь к успеху в воспитании детей. Зная истину, можно решить любую задачу. У замкнутого человека – душа потемки, и много ли даст общение с таким человеком. Кира была открытой с детства. Ей не терпелось рассказать маме все, что она видела, слышала, узнала. Валентина Ивановна всегда выслушивала ее то восторженные рассказы, то возмущенные, даже когда было невмоготу из-за плохого самочувствия, она выслушивала, не подав и малейшего признака нежелания беседовать. Так и сложились у них доверительные отношения. Кира знала, что мама может и пожурить, но по делу; может и похвалить, иногда и авансом, зная силу доброго слова. Училась Кира тоже хорошо. Правда, неровно. Хуже получалось с химией и точными науками. Тригонометрию терпеть не могла! Но взяла усидчивостью. В противовес нелюбимым, очень хорошо получалось с гуманитарными предметами, особенно с литературой. Она даже попыталась написать роман о любви ученицы к преподавателю русского языка, и название придумала хорошее – «Сердца бьются в унисон», но на странице 43 запал ее иссяк, и преподаватель смотрелся уже не как романтический герой, а как скучный буквоед. Стихи получались лучше, но тоже не избежали штампов. Небо голубое, солнце красное, восходы и закаты со всеми цветами радуги, патриотизм вызывающе криклив… И тетрадь со стихами решила не показывать преподавателю литературы до поры до времени.
Разговор о профессии заводили несколько раз. Валентина Ивановна хотела видеть Киру врачом. Но не настаивала, щадя желания дочери. Кире не хотелось говорить маме, что медицина ей совсем не нравится. Она боялась обидеть ее отказом, не противоречила. Да и с химией, предметом нужным в медицине, были нелады. Учить латынь, только чтобы выписать рецепт? Целый язык – для рецепта! Учиться на преподавателя русского языка и литературы? Заканчивать институт, чтобы писать без ошибок? А что случится, если и напишу без института с одной-двумя ошибками? Мир перестанет существовать? Пушкин и тот писал с ошибками! А если изучать его для того, чтобы писать книги? Конечно, не помешает грамотность! Опять же, много писателей, которые пришли в литературу совсем с другой стороны, и они показали себя лучше литераторов-профессионалов. Ради того, чтобы знать, что за подлежащим должно идти сказуемое, а потом второстепенные члены предложения, надо корпеть над учебниками пять лет? Знать язык, знать правила написания книг, но не знать жизни – разве при этом можно написать хорошую книгу? Высосанная из пальца галиматья никого не удивит, никого не заинтересует. Фальшь раскусят с первых слов.
До экзаменов осталось три месяца, а Кира так и не знала, куда ее ветер занесет.
Коля будет поступать в Армавирское военное училище летчиков. Он уже прописан в военкомате, прошел медицинскую комиссию – никаких препятствий для поступления нет. Только бы выдержать конкурс! Вне конкурса будут суворовцы и те, что учились в аэроклубах. Тут Коля ничем не может похвастать. Остается удивить знаниями. Да и тут не совсем так, как хотелось бы. Не медалист. Твердый хорошист! Но таких будет избыток, а потому надо подштудировать математику и физику. Знать лучше, чем по школьной программе проходили. Брать уроки – нет лишних денег. Остается: купить справочники и пособия для поступающих в вузы. И Коля засел за учебники. До поздней ночи корпел над книгами, писал, чертил, считал, выводил формулы… Все давно видят не первый сон, а он с кружкой кофе на кухне «грызет гранит науки».
Валентина Ивановна не одобряла выбор Коли, более того, она была против. Двое погибших мужчин в семье – этого достаточно для объяснения причины ее протеста. Но она не настаивала, не отговаривала, а только в своей манере замечаний, примера, подсказки старалась сбить его с намеченного жизненного пути. Коля даже подумать не мог, что мама не хотела бы видеть его летчиком. Муж – летчик, зять – летчик, так кем же быть сыну? Вопрос излишний. Он будет летчиком! Даже если не получится в этом году, поступит в следующем. Год поработает на заводе, позанимается еще и поступит.
Выпускной бал прошел красиво и волнующе. Ждали долго момента расставания с детством, юностью, с вынужденным однообразием. Хотелось свободы! Полета ввысь! К солнцу! И в то же время, как грустно и тягостно от мысли, что уже никогда не будет у тебя привычных друзей, шумных школьных дней, тайной влюбленности, возникшей как из сказки. Вчера только была она девчушкой с рыжими косичками, веснушками на курносом личике, а сегодня это голубоглазая красавица с роскошной прической. Вчера он был вихрастый мальчишка-забияка, носился по коридорам как угорелый, на его курточке всегда не хватало пуговиц, зато с избытком было чернильных пятен, а сегодня это высокий, стройный парень-весельчак, душа класса.
Во время танцев к Кире подошел парень-весельчак, только был он почему-то более смущен, чем весел.
– Ты уезжаешь из Липецка? – спросил он Киру.
– Наверное. Не знаю пока, – ответила она, и как-то по-особому посмотрела на паренька. – А ты?
– Тоже пока не знаю.
– У меня мама не совсем здорова, – сказала Кира.
– У меня мамы совсем нет.
– Я знаю. Ты из интерната.
– Да, оттуда. Теперь надо где-то работать. Работать и учиться.
– В вечернем или заочном?
– На заочном, наверное, проще.
– Жить есть где?
– Обещают комнату в общежитии, потом, как освободиться какая-нибудь квартира, сказали, переведут.
– В общежитии не очень хорошо, говорят, жить.
– Многое зависит от самого. Опыт выживания имею, – усмехнулся, – не пропаду.
– У меня тоже есть такой опыт, – вдруг, совсем того не желая, открыла свою тайну Кира.
