Эйлин Фарли "Гостья"

– Еще вот что… Ты и твоя мама – семья. Без меня. Вот пусть так и будет, – эти слова окончательно испоганили мне настроение. – Поэтому не вздумай брякнуть «папа» или «батя», когда будешь готов произнести зубастым ртом первые слова, ясно?

Мелкий в ответ раскраснелся как рак. И я подумал, что он обижен и злится…

Но НЕТ!!!

Блядь! Он обсерился. Жидко обделался, не успел я отойти и на пару десятков метров от дома.

– Ах ты маленький… – Я еле сдержался, чтобы не обматерить его. – Ну всё, тебе хана, мелкий! Считай, что ты первым объявил войну, хотя я просто объяснил условия мирного сосуществования, – прошипел я, в раздражении доставая запасной памперс и влажные салфетки. – Я сделаю это только ради нее, гаденыш пакостный. Война так война!

Ты серьезно собрался воевать с младенцем, Викинг?

О, да! Еще как!

Глава 10. Двое

Меня чуть не разорвало изнутри от слез, когда Ян улыбнулся и протянул ручонку к своему биологическому отцу!

Я чуть не умерла, когда Викинг вышел на прогулку со своим родным сыном, даже не подозревая о том, какую тайну я скрываю.

Тайна навсегда. Не сметь рассказывать ему! Он привяжется к тебе и ребенку, будет обязан вам всю жизнь.

Боже! Да Викинг добровольно шел на это, думая, что Ян – это ребенок его бывшего лучшего друга. Немыслимо благородный поступок от чудовища, с которым мы творили страшные греховные вещи когда-то…

Наше вожделение к телам друг друга. Казалось, с той поры прошел не год с небольшим, а целая вечность. Казалось, что я ссутулилась, постарела, поблекла, выцвела. Викинг же за это время невероятно преобразился.

Адская несправедливость, не так ли?

Он возмужал как внешне, так и внутренне. Сделался из похотливого самца, который всё еще мнил себя подростком в душе, настоящим мужиком…

Мужиком, который даже не собирался глядеть на тебя так же страстно, с искрами желания, как было раньше, «Астафьева»?

От лютой досады я простонала и закусила почти до крови губу.

Какой там сон?! Викинг ворвался в нашу жизнь. Гость, вломившийся без спроса. Нет, хозяин. Хозяин логова вернулся и опять занял любимое пространство. Под личиной порядочного человека вторгся в нашу и без того неспокойную, трудную и одинокую жизнь. Можно ли ему вообще верить?

Мужик. Мужчина. Отныне в доме их было двое. И да, я пошла на поводу у Викинга, потому что мне требовались сон, отдых, защита и помощь. А еще мной овладело желание хоть один день не быть в статусе измотанной матери-одиночки. Нежеланной и ненужной бабы, которая забила на себя, поставила на себе крест.

Я уступила самому ненавистному в мире персонажу. Да, монстр отправился выгуливать типа чужого младенца. И, самое интересное, что я, до того готовая броситься в окно, доверила Викингу самое ценное, что у меня было.

Неподражаемый, остроумный мерзавец в два счета уболтал меня.

Так же, как и тогда, когда ты сама заявилась в темную гостевую комнату в первую вашу ночку?

– Блядь блядская! – вновь простонала я, чувствуя давно переставшую вырабатываться влагу между ног.

Чтобы смыть с себя похоть, я поднялась и отправилась в душ, что стоял особняком в углу участка. Мне отчаянно хотелось тщательно и долго намыливать шампунем голову, чтобы вымыть мыслишки насчет изменившегося до неузнаваемости Викинга.

Ты же точно помнишь эту циферку: двадцать семь сантиметров? Помнишь-помнишь, как он дразнил тебя, называя запретным словом из пяти букв, начинающимся на «К»…

Ка-пец!

Глава 11. Засранец

Пацан спал долго, пока я изнывал от лютой скуки и набирающей силу полуденной жарищи. Чтобы мой враг не запрел или не получил солнечного удара в мелкую тупую башку без извилин, я снял с него чепец и приспустил одеяло. Он так крепко дрых после того, как обсерился, что я даже испугался. А вдруг помер?

Я приложил два пальца к его ноздрям и выдохнул с облегчением. Спит. Отлично! И я автоматом записал себе это в личную победу, которая ознаменовала начало новых отношений с Астафьевой.

Чудных, ебанутых отношений, от которых никакой пользы, а только геморрой?

Но раз дал слово пацана, то держи, блядь!

Полина. Я не ассоциировал ее с той сладкой девочкой, которую так вожделел в прошлой жизни. И это ужасно беспокоило! Дать зарок служить бабе, которая не вызывает сексуального интереса… Жесть!

Но почему не вызывает?

Мелкий засранец. Пухлый Пацан в коляске – вот причина. Он изуродовал мать, лишил свежести, он обсасывал ее некогда упругую маленькую грудь. И, в конце концов, он ведь вылез у нее из влагалища. Я даже поморщился, представив эту душераздирающую, во всех смыслах, картину…

Огромный Пацан нахально лезет, пыхтя, а затем, уже находясь на подходе, вытягивает вперед руку и показывает мне из промежности (которую я когда-то страстно хотел), средний мелкий палец.

«Фак ю, маза фака, дядя Вик!»

Гребаный сынок Титова. Проклятый сам Титов, который вечно забирал всё, вечно был на шаг впереди. Но с этим Пацаном он превзошел, мать его, сам себя!

Он сломал мою жизнь. Они оба, он и мелкий, отбирали то, что я желал получить. Им удалось! Я вообще не хотел баб. И та, которая раньше являлась самым желанным в мире существом, отныне стала последней, на которую бы встал член. Потому что эта женщина насквозь пропахла грудным молоком и слюнями мелкого ушлепка, который спал целую вечность, а мне так хотелось пить или съесть мороженое, но я не мог оставить вампиреныша одного без надзора перед входом в небольшую дачную палатку у дороги.

От досады я чуть не рычал! Я стоял в тени у самого въезда в садовое товарищество и играл желваками от злобы и жажды, изучая такую привычную табличку «СНТ “Свобода”».

Завидев ее в детстве из отцовской машины, я радовался настолько, настолько может радоваться ребенок. Но отныне это выглядело форменным издевательством! Я был в плену у мелкого кровососа, боже!

И на одно мгновение в голову даже закралась мыслишка: «А ну этого Пацана к черту? Может, бросить его прямо тут и смотаться, сбежать, добраться до Норвегии, до Тронхейма, чтобы продолжить жизнь бирюка, монаха, поедающего дичь и подтягивающегося на дубе-турнике минимум тридцать раз за заход».

– Нет! – рявкнул я на себя за такую подленькую (но довольно разумную) идею. – Лучше подумай, где здесь будешь тренироваться, – шепнул, когда Пацан зевнул.

Боже, во что ты ввязался на эмоциях?! Херов благородный Викинг из Тронхейма.

Глава 12. Подвиг

Покорить сердце женщины. Убийство чудовищного волка Фенрира[7 - В скандинавской мифологии огромный волк, сын Локи и Ангрбоды.] или победа в каком-нибудь рыцарском поединке.

Подвиг, Полиночка. Самый настоящий! Пахнущий кисляком сбродившего в желудочке Яна молока.

– На вот, – не скрывая брезгливости, Викинг сунул мне грязный подгузник, как доказательство верности и серьезности намерений.

Весьма непонятных намерений, Поля…

Я так и не смогла сомкнуть глаз, несмотря на то что этой парочки (которая, похоже, прекрасно спелась?) не было четыре с лишним часа. С напускной холодностью я спросила, поспал ли ребенок. Викинг кивнул, опустошая третий по счету стакан воды.

Ответственный Викинг страдал всё это время от жажды и голода. И я посчитала справедливым предложить кофе и яичницу.

К жуткой досаде, он отказал!

Не первый раз отказал. Он опять выставлял границы, но уже другие. И ты знаешь, по какой причине, блин…

По всем разумным законам, этот его жест должен был порадовать. Однако после пылкой речи Викинг как-то изменился, стал замкнутым и задумчивым. И это съедало и без того израненную душу отчаянием и иступленной обидой!

Жалкая-жалкая мать-одиночка, по сути, совершенно ненужная ему. Обуза, которую он взял на себя лишь по причине того, что испытывал угрызения совести, а вовсе не из-за…

Любви, Полечка? Забудь!

Он нашел предлог отлучиться из дома. Забрать чемодан и купить сим-карту, и я была вообще не уверена, что он вернется. Он уже один раз подло и малодушно предал. Поэтому, как только он вышел, я принялась умолять всех существующих богов, чтобы Викинг не вернулся. Чтобы он снова выбрал гадкий путь труса и предателя.

Причина холодности? Это ведь лежит на поверхности.

Сын, которого он считал чужим ребенком. Мальчик – плоть и кровь Викинга. Удивительно странные понятия Викинга о благородности и любовь к разным кодексам, замешанная на страсти к нарушению всех допустимых норм и морали. Он пытался балансировать. Он вновь балансировал. Но теперь уже не между мужской солидарностью и страстью к недоступной женщине. Он находился где-то между жалостью и чувством долга за прошлые грехи.

Этот факт впился мне в сердце таким раскаленным шилом, что так и хотелось крикнуть ему вслед: «Не приходи, не появляйся тут! Заклинаю! Ты животное, которое снова втаптывает меня в грязь, унижает, заставляет чувствовать себя жалкой и нежеланной!»

Чудовище, которое когда-то задыхалось от страсти и возводило меня на пьедестал как самую красивую и вожделенную, теперь швырнуло оземь, даже не подозревая, что сын, который стал для него невидимой преградой, ЕГО сын!

И я как никто заслуживала стоять на том пьедестале. Быть уважаемой, почитаемой, королевой, божеством.

Нет, никогда-никогда не открывать ему тайну! Пусть поиграется в благородного воина-защитника, плевать. Пусть и правда отработает за прошлые грехи и предательство. Не переломится, в конце концов, ведь. Даже если он и скорефанился с Яном, то всё равно это для него чужой ребенок. Так тому и быть.

Быть навсегда!

Глава 13. Существа

Я больше не хотел ту девушку, которая когда-то заставляла мой член взрываться в темноте от прихлынувшей спермы. Этот факт удручал, обескураживал, вызывал в душе какую-то пасмурную погоду…

Сдержанные обещания. Да, я вернулся в такой чужой дачный дом, где обстановка тоже не привнесла в сердце ни одного теплого мотива. Астафьева…

Боже, какая холодная металлическая фамилия!

Астафьева повыкидывала из дома то, что когда-то составляло для меня счастье, радовало какой-то неизменностью. То, что было ценным, потому как не менялось годами. Моя берлога с кучей детских воспоминаний. Дом, который должен быть пропитан запахом сырости, идущей по вечерам с болот, ароматом жареной картошки и дымком костра. Запахом старых пожелтевших книг. И кваса, что приятно щиплет нос и холодит горло после катаний на велике по летней жарище…

Астафьева уничтожила почти все! И упорно продолжала при мне в том же духе. Я кипел, бесился от ярости, когда она ворохом вываливала по вечерам вещи в тлеющий костер в огороде. Она была такой хмурой, злой, замкнутой и безразличной, что я дико злился из-за ее неблагодарности. И миллион раз пожалел, что дал слово пацана, которое можно нарушить только с пришествием седой старухи с косой. Что и говорить, надо было убежать тогда, когда я услыхал из окна плач мелкого засранца. Пацана, которым пропах дом, Астафьева и я.

Да, я вставал к нему по ночам, совал ему в раздражении бутылку подогретого на плите грудного молока Астафьевой. Я нехотя брал его на руки и легонько стучал по спине, чтобы выгнать из его тельца отрыжку и газы.

Моя младшая сестра. Опыт, который не должен был мне пригодиться, ведь я не собирался жениться в ближайшие тысячу лет. И в дачном доме я увидел во всей, мать его, красе, что такое тухлая семейная житуха, когда всё вокруг крутится вокруг одно мелкого комка, состоящего из отрыжки, какашек и грязных подгузников…

С моей сестрой, правда, было иначе… Когда-то я был гораздо добрее, сочувственнее и заботился о ней со всей искренностью, ведь моя сестра болела. А родители постоянно пахали, еле-еле сводя концы с концами. Поэтому я хорошо знал, до какой температуры надо подогреть сцеженное молоко, как правильно запеленать и что необходимо предпринять, чтобы ребенок перестал хныкать и мучиться от газов. Разница в одиннадцать лет между мной и сестрой. Да, мне рано пришлось повзрослеть, прочувствовать на себе все прелести родительства, бессонных ночей и бедной убогой жизни.

Дерьмо, в которое ты теперь самолично загнал себя до конца жизни, придурок?!

А Астафьева всё продолжала и продолжала жечь и выкидывать вещи родом из детства. Продолжала сухо раздавать команды. И мне совершенно не хотелось растапливать ее холодное сердце.

Потому что я ее НЕ хотел.

И вовсе не потому что она изменилась внешне. Астафьева по-прежнему оставалась миленькой девушкой, просто с увеличившимися сиськами. До того она любила маски, она выглядела очаровательно, к месту в богатом доме Титова, что ли. В ней был лоск, шик. Уж не говоря о том, какой дикой она становилась в наших играх…

Всего этого не стало! Она была просто мрачной тенью и, вместе с тем, приторно-заботливой мамашей для Пацана.

И меня бесил Пацан, о чем я всенепременно сообщал ему на прогулках. Он раздражал тем, что был таким миленьким, типа смазливым.

Хоть в рекламе детского питания, блядь, снимай…

Я жил с двумя существами. С холодной, нежеланной женщиной и ее Пацаном, который улыбался мне во весь рот. С существом, которое так и норовило вырвать клок моей бороды под громкий заливистый смех.

Совокупность двух разных сущностей вызывала в душе лютейший, страшный диссонанс. Чужак для нее. Она такая чужая. И Пацан, который болтался у меня на руках или постоянно присутствовал в поле зрения…

Мелкий, который пытался повторить движения на брусьях своими ручонками, когда я подтягивался на турнике на одном из заброшенных участков.

Ян – две тупые буквы тупейшего, какого-то гейского имени.

Имени, которое я старался не произносить. Оно вставало в горле сладко-рвотным комом съеденного целиком кремового торта. Почему не Санек или Мишаня? Ясно почему: Титову точно понравилось бы что-то с ноткой выпендрежа…

А имя Елисей не выпендрежное?

Ни хуя! Оно сказочное, и к тому же я его не выбирал. Я не понимал, как Астафьева так могла назвать своего сынка.

Который, кстати, гораздо больше похож на тебя, чем на Титова. И этот факт бесит, пожалуй, больше прочих?

– Знаешь, Пацан, не повторяй за мной! – злился на него, когда тот кривлялся в коляске, пытаясь подражать. – Твой родной батя в школьные годы не любил спорт. Он был дрябловат, впрочем, как и ты сейчас. Твоя мамаша пичкает тебя молоком слишком много и часто. Поэтому тебя и пучит. Я не говорю ей об этом вовсе не из желания принести тебе муки, хотя так и подмывает это сделать, Пацан. Я один раз намекнул Астафьевой, что она перегибает палку с заботой…

Я остановился и подошел к Пацану, который тоже закончил свои нелепые и малоэффективные дрыганья.

– Да-да, видал, как она укутала. Да ты весь потный. – Я расстегнул его комбинезон. – Ты вырастешь смазливым и мягкотелым, обцелованный мамашей-стервой. Она выкидывает мои вещи из дома, который когда-то был моим, но из-за разногласий с вредной родней пришлось его продать. Я мог бы выкупить его, но не стал. Он держал меня, был чем-то типа малой родины. Это отвлекало в Норвегии. Да, Пацан, прикинь, я много лет пахал, чтобы свалить из Эрефии. Но теперь вынужден тут с тобой прозябать. И теперь уже в ее доме. Вот такая херомуть, Пацан.

На слове «херомуть» вампиреныш квакнул и расхохотался.

И это было забавно, да, дядя Вик?