Хэвен недоуменно смотрит на нее.
– Мы же не будем заходить далеко, я и сама боюсь заблудиться…
– Все равно нет.
– Кто тут у нас трусиха?
Иви поправляет съехавшую шапку и еле заметно хмурится.
– Веришь ты или нет, но даже взрослые туда не ходят. Я знаю, что все это глупости, детские страшилки, но, когда ты на них вырастаешь, начинаешь смотреть на вещи иначе.
Чертенок внутри Хэвен навострил уши и с интересом готовится слушать.
– Так это какая-то городская легенда?
– Вроде того.
До дома Иви они идут молча, и в какой-то момент Хэвен не выдерживает.
– Ты мне расскажешь или нет?
– Зависит от того, будешь ли ты смеяться.
Хэвен закатывает глаза.
– Обещаю не смеяться. И я люблю страшные истории.
К разочарованию Хэвен, легенда, которую рассказывает ей Иви, не оказывается ни страшной, ни интересной. Непонятное древнее зло, живущее в лесу. Никто не знает, как оно выглядит, поэтому родители по-разному описывают его своим детям. Иви мама говорила, что это оборотень со светящимися в темноте красными глазами и острыми зубами. Он любит кушать детей, которые плохо себя ведут. А Кэсси папа рассказывал про уродливого одноглазого великана.
Хэвен почти теряет интерес к истории, но все же невзначай спрашивает про черную тучу, но Иви непонимающе смотрит на нее, давая понять, что слышит про это в первый раз.
Придя домой, Хэвен находит свой вчерашний рисунок и использует его вместо растопки для камина.
Глава 11. Ты другое, Хэв
Происходящее кажется ей чем-то нереальным.
Ее тело будто свело судорогой, она пытается изо всех сил приподнять голову, но ничего не выходит.
В ужасе она думает, а вдруг поврежден позвоночник?..
Родители стоят в нескольких метрах от нее, но их голоса доносятся до нее так, как если бы она было погружена под толщей воды.
Она слышит, как незнакомый ей голос говорит то, что воспринимать она не в силах.
Нет.
Он не может быть… Он не может быть мертв.
Она знает, она видела его.
Он был жив.
Папа обхватывает голову руками, словно тоже не может этого слышать.
На нее он даже не смотрит.
Все снова меняется.
Она сидит на кровати, ее маленькие ножки в красных туфельках болтаются в воздухе и не достают до пола. Время от времени она поглядывает на большой платяной шкаф у стены – самый большой шкаф, который она когда-либо видела. Она с интересом разглядывает вырезанные на красном дереве узоры – ветки с длинными остроконечными листьями и устроившихся на них диковинных птиц. Каждая птица сидит на своей ветке, повернув клюв в сторону. И только одна из них, та, что выше всех остальных, лишь легко касается ветки одной когтистой лапой, а ее крылья распахнуты, будто она готова взлететь. Каждый раз, когда она просыпается ночью, в темноте она смотрит на эту птицу и воображение рисует ей, как она взлетает вверх над платяным шкафом и устремляется в окно, к Луне.
Про себя она смеется. Ками рассказывала ей страшную историю про шкаф в ее комнате. Будто по ночам, стоит ей задремать, дверцы шкафа бесшумно открываются (хотя обычно они скрипят!) и из черной пустоты появляется жилистая белая рука с длинными красными когтями. А потом…
- Когти красные от крови! – Ками кривит страшную, по ее мнению, рожицу, а затем наигранно смеется. Хэвен тоже смеется. И ничего ей не страшно.
- Тебе все это просто приснилось, глупенькая, – возражает она. – Или ты вообще это придумала, чтобы меня напугать!
Ками морщит свой аккуратный носик. А потом ее голос меняется.
- И ничего я не придумала. И мне не приснилось. Оно там было. Оно приходит ко мне каждую ночь.
Хэвен не верит ей ни на секунду, но по ее спине пробегает холодок.
Она сглатывает, чтобы ее голос не дрожал.
- И что… Что оно делает?
Ками смотрит как-то странно, ее ясные голубые глаза уставились не на нее, а как будто сквозь…
- Ничего, – ее голос такой тихий.
Если она и пыталась ее напугать, то у нее бесспорно получилось. Хэвен чувствует, как по ее коже бегут мурашки. На мгновение ее охватывает страх, и она хочет попросить Ками замолчать. Но детский интерес оказывается сильнее.
- Оно ничего не делает. Просто стоит и смотрит. Смотрит на меня. А я не могу пошевелиться. Я хочу позвать маму, но у меня ничего не получается. А потом я засыпаю. А когда просыпаюсь утром, все уже хорошо, и мне кажется, что это был всего лишь страшный сон. Но следующей ночью оно опять возвращается. Мне страшно, Хэв. Каждый раз, когда я хочу рассказать об этом кому-то, меня будто что-то останавливает.
Хэвен размышляет над ее словами. В ее маленькой голове зарождается вопрос. Что-то не складывается в рассказе Ками.
- Но ты же говоришь об этом мне прямо сейчас.
Ками придвигается ближе, ее губы около ее уха, совсем как когда они рассказывают друг другу секреты, которые больше никому нельзя знать.
- Да. Тебе можно. Ты другое, Хэв.
- Другое? – она не понимает, что это значит. Поэтому ей становится обидно. – Я не другое.
- Другое, Хэв. Оно сказало мне.
Она думает. То, что говорила ей Ками, не звучало, как выдумка. Вдруг это действительно было? Вдруг она действительно знает? Иначе что она имела ввиду, когда говорила, что она, Хэвен, – другое?
Другое – это что?
Хэвен понятия не имеет, что это значит.
Но раз он так сказал, значит так оно и есть.
Несмотря на все, что говорила о нем бабушка, она ему доверяет.
Она хмыкает. Красных когтей у него нет, это Ками точно выдумала.
Она подходит к окну и смотрит, смотрит не на лес, не на вечнозеленые вековые сосны, а глубже, глубже, туда, где…
Ее так сильно тянет в лес, к нему… Так сильно ей хочется увидеть его снова…
Но она обещала, обещала бабушке.
Ночью, перед тем как заснуть, она еще долго вглядывается в темно-синее небо, покрытое россыпью звезд, смотрит на верхушки сосен, которые сейчас кажутся ей темными башенками на волшебном замке, и говорит так тихо, что сама еле различает свой голос:
- Не приходи к Ками. Приходи ко мне.
Джек рисует пальцами солнце из каши на столе.
Мама обратила бы на это внимание, если бы не была занята разговором по телефону. Она говорит с лечащим врачом Клавдии, но делает это слишком тихо, чтобы Хэвен не различала отдельные слова.
Она могла бы прислушаться, но если честно… Если честно, будь новости хорошие, мама не говорила бы вполголоса. А плохие она слушать не хочет.
Она все же вытирает тряпкой рисунок Джека, игнорируя его возмущенный визг.
Есть совершенно не хочется, но она все же решает сварить себе кофе. Ее оценки в школе оставляют желать лучшего, особенно после 35 баллов за тест по истории из 100, не хватало ей еще заснуть сегодня на уроках.
Хэвен наливает сливки в чашку и следит за тем, как причудливо они смешиваются с черной жидкостью.
Мама неожиданно кидает телефон на стол, он пролетает по всей его гладкой поверхности и со звоном врезается в кувшин с водой. Джек испуганно пищит и начинает беспокойно возиться в своем стульчике.
– Прости, милый, прости! – мама, спохватившись, быстро хватает его на руки.
– Что случилось?
Хэвен вдруг накрывает волна паники; если с бабушкой все плохо – она этого не переживет. По крайней мере, сейчас.
Джек успокоился и зарылся носом в мамины волосы, а она с силой прижимает его к себе, будто прикрываясь им, как щитом.
– Ночью у нее останавливалось сердце. Но сейчас… Сейчас все хорошо.
"Ничего не хорошо", хочет ответить Хэвен, но только выдавливает из себя некое подобие улыбки.
Маму она этим не обманет, но и та не обманет ее своими дрожащими руками.
От мыслей голова идет кругом. Хэвен вдыхает полную грудь холодного воздуха, старается дышать медленно, через нос, но видимо интернет врет – ей это не помогает.
"Возьми уже себя в руки".
Через два поворота она встретится с Иви и…
Нет, сейчас она этого не выдержит. От мысли о том, что сейчас только начало долгого дня, в течение которого необходимо будет общаться со всеми, улыбаться и, черт возьми, учиться, ей становится только хуже.
Ноги сами меняют направление. Она не знает, почему, просто чувствует, что ей нужно быть там. Что там она найдет ответы хотя бы на часть своих многочисленных вопросов.
Ей снятся такие странные сны в последнее время. Вот, например, сегодня. Что за Ками? Ее подруга из детства? Но почему она никогда раньше о ней не вспоминала? И где она сейчас?
"К черту все это. Хуже уже точно не будет".
Глаза закрыты, дыхание равномерное. Так спокойно внутри ей не было давно. Она буквально не слышит ничего, кроме шума ветвей на ветру. А для нее это почти что тишина.
Хэвен открывает глаза.
Что дальше?
Она стоит на заснеженной дорожке возле леса; протяни руку и дотронешься до шершавых стволов сосен. Хэвен растеряна. Минуту назад она спешила сюда, ощущая необычный прилив энергии, все внутри нее ликовало от осознания того, что двигается она в нужном направлении. Сейчас же все это куда-то исчезло. Она больше не чувствовала уверенности в своих действиях. Чертенок внутри нее тихо и взволнованно скулил, умоляя ее вернуться назад и пойти в школу. Прогул – последнее, что ей нужно. Борясь с собой, Хэвен все-таки делает один, пробный шаг вперед. Попытка не пытка. Шаг, еще один, потом еще…
Воздух в лесу какой-то другой, чистый и разряженный, и как будто еще более холодный. Солнечные лучи с трудом протискиваются между тяжелых пышных сосновых ветвей и рисуют светлые линии на снегу.
И тишина. Мертвая, всепоглощающая тишина. Ей кажется, она даже не слышит шума сосновых веток. Чертенок внутри нее съежился и с головой забрался под одеяло. А Хэвен снова почувствовала это. Стойкое необъяснимое ощущение того, что она находится там, где всегда должна была быть.
Глава 12. Лес
- Почему Русалочка? – она обиженно надувает губки.
«Русалочка» – далеко не самая любимая ее сказка, а еще есть принцессы и покрасивее.
Он бросает на нее хитрый взгляд из-под упавшей темной пряди волос.
- Потому что ты на нее похожа, Хэв.
- А вот и не похожа! – она близка к тому, чтобы расплакаться. Ей не нравится Русалочка, ее раздражают ее слишком яркие красные волосы, ей нравится Рапунцель, ведь ее волосы блестят, как чистое золото. Рапунцель настоящая красавица. Хэвен так хочется быть похожей на нее, а не на эту глупую…
Он нежно прижимает палец к ее губам.
- Вспомни, что сделала Русалочка.
Ее ресницы мокрые от проступивших слез, и он смахивает подушечкой большого пальца одну из них.
– Русалочка вышла из моря на сушу, хотя это было запрещено. И полюбила человека, хотя не должна была.
Хэвен хочет возразить, что она бы никуда из дома не ушла, и уж точно не стала бы влюбляться в глупых мальчиков, но он ее перебивает:
- В этом Вы с ней и похожи. Суете свои маленькие носики туда, куда не следует.
Пускай она не Русалочка, но сейчас она точно влезла туда, куда не нужно было. Как она вообще здесь оказалась?
Нет, Хэвен отлично помнит, как шла по какой-то виляющей тропинке и потом необъяснимым образом оказалась на огромной поляне, со всех сторон окруженной одинаковыми высокими соснами. Сейчас же она оглядывается назад и больше не видит никакой тропинки. Сейчас она уже сомневается, была ли она вообще, или же это ее воображение нарисовало тропинку на белом снегу.
Завладевшее ею в начале леса ощущение снова будто испарилось. Хэвен смотрит на экран телефона. 9:47. Она должна сейчас, как нормальный ребенок, слушать мистера Питерса на экономике, а не бродить по лесу, как сумасшедшая. Тем более, похоже, что она заблудилась. Внутри нее вскипает злость. Но если на кого ей и стоит злиться, так только на саму себя. Да, ее воображение иногда бывает слишком ярким, да, иногда ей снятся непонятные ей самой сны, но не стоит забывать о том, что около полугода назад она пережила худшую ночь в ее короткой жизни. Мисс Форбс говорила, что пережитый стресс может влиять не только на ее сны, но и на общее восприятие окружающего мира.
Она говорила: все это – последствия катастрофы. Со временем они пройдут. Однажды утром она проснется и все снова будет, как прежде. Все, что ей нужно делать – это не давать воображению завладеть ее разумом. А что же она делает сейчас?
С горечью Хэвен думает, что давно так сильно не была в себе разочарована. Она разворачивается, делает шаг и…
Нога застывает в паре сантиметров от земли. Против ее воли изо рта вырывается что-то наподобие приглушенного хрипа, как если бы она пыталась кричать, уткнувшись лицом в подушку.
Мозг понимает; тело парализовано, но не так, как было после аварии. Сейчас все в ней застыло. Ей кажется, кровь перестала течь по венам. А ее сердце… Ее сердце больше не бьется.
Черные голые ветки сплетаются вместе и спиралью уходят в нависшее над ними безжизненное белое небо. Несколько раз она моргает, давая глазам привыкнуть. Хорошая новость – она снова может двигаться. Ноги и руки немного покалывает, как после легкого удара током. Она морщится; это неприятное ощущение, но лучше так, чем не чувствовать ничего. Хэвен поднимается на ноги и в растерянности оглядывается. Вокруг нее все те же снежные сугробы и вековые сосны, но только теперь они больше не покрыты пышными зелеными иголками. Теперь их ветки, тонкие и длинные, как паучьи лапки, спутались друг с другом и зарешетили свод неба. Первое, что приходит ей в голову, это что она, окончательно потерявшись, забрела в умирающее сердце леса. Она оборачивается, пытаясь вспомнить, откуда пришла, потом оглядывается еще раз, но не видит ни намека на тропинку, которая и привела ее сюда. Лишь одинаковые черные обугленные стволы деревьев. Без своих зеленых одеяний они выглядят зловеще, и Хэвен невольно ёжится. Она делает неуверенный шаг вперед, потом еще один, ноги сами ведут ее в неизвестном ей направлении.
"Лучше так, чем стоять на месте".
Сколько бы она ни шла, пейзаж вокруг нее не меняется. Все такое серое и безжизненное, будто потерявшее цвет. Она может различать только белый, серый и черный. И снег, падающий с неба, какой-то необычный. Хэвен ловит одну из снежинок и растирает ее между двумя пальцами. Снежинка вместо того, чтобы растаять, оставляет на ее коже серый след. Это что… пепел?
"Ты ведешь себя глупо, остановись на секунду и подумай!", просит ее чертенок, но она с ним не согласна. Каждый мускул в ее теле напряжен и настроен на бегство. Ее останавливает только то, что она не знает, куда ей надо бежать.
– Эй! Эй!
Наконец-то. Нашелся идиот (кроме нее), решившийся прогуляться здесь.
В метрах пятидесяти от нее между черными стволами мелькает чья-то фигура. Сердце Хэвен бьется сильнее.
– Эй! Подождите!
Ее голос охрип от холода, поэтому человек не слышит ее. Тогда она переходит на бег, высоко поднимая ноги над толстым слоем снега. Бежать дается с трудом, ее как будто что-то тянет назад, как во сне. Но она все же оказывается почти рядом с ним, в тот же момент, когда он поворачивается, видимо, услышав, как она звала его, их взгляды приковываются друг к другу, и ее ноги подкашиваются. Она понимает, что сейчас упадет, но этого не происходит. Будто что-то сзади бережно поддерживает ее тело, не дает ей упасть.
Ее дыхание прерывается. Сердце замирает.
Потому что сейчас перед ней стоит ее брат.
– Джеймс? – свой голос она не слышит.
На нем та же одежда, что и в ночь его смерти. Темные потертые джинсы, голубая футболка с Баттерсом из Южного Парка и ужасная фиолетовая кожаная куртка, которую она ненавидела сколько себя помнила. Сейчас его одежда, темные волосы и оливковая кожа неестественно выделялись на фоне снега и деревьев. Будто только они сохранили цвет.
Она не думает. Снова начинает бежать навстречу, и в этот раз ее ничто не сдерживает. Но что-то не так. Она замедляется.
– Джеймс!
Теперь она слышит свой крик. Слышит и видит, что с ним не так. Сама поза неудобная, конечности расположены под не совсем правильным углом. Будто он пытается принять естественную позу, но не знает, как это делается. Будто ему объяснили, как нужно стоять в теории, но он никогда не делал этого на практике.
Головой она понимает, это все нереально, он нереален, происходящее ей всего лишь снится. Но в ее сердце, в ее все еще любящем его сердце, кислотой растекается тоскливое отчаяние. Ей будто снова, как в первый раз, приходит осознание того, что его больше нет. Чтобы сейчас здесь ни происходило, кого бы она перед собой ни видела, это не стоит ровным счетом ничего. Потому что это не вернет его к жизни.
Она не может больше сдерживаться и плачет. Какая к черту разница, ей просто больно.
Хэвен прижимает ладони к лицу, как в детстве, по ее телу проходит мелкая дрожь. Его руки смыкаются на ее спине и начинают укачивать ее точно так же, как ее мама укачивает Джека. Она поднимает голову и смотрит в его глаза. Черт, да это же его глаза, серо-зеленые, с золотыми линиями, как лучи солнца, отходящими от радужки. Если она спит, то одновременно худший и лучший из ее кошмаров.
Уголки его губ приподнимаются. Так он никогда не улыбался. Его губы будто пытаются сформировать улыбку, но не знают, как это делается.
Когда он начинает говорить, его голос тоже звучит не так.
– Что с тобой, Хэвен? Неужели, ты готова расплакаться? Неужели, я переоценил тебя, и ты настолько слабая?
"Хэвен", звучит в ее голове голосом ее мамы, папы, учителей в школе, друзей в Нью-Йорке, звонким голосом Иви, но никак не голосом ее брата.
"Русалочка". Это она ожидает услышать, это у нее ассоциируется с настоящим Джеймсом. Это слово было в их семье под запретом после его смерти. Через неделю после аварии мама переключала каналы на телевизоре в ее палате, и на одном из них шел диснеевский мультфильм про Ариэль. Тогда Хэвен стошнило прямо на пол.
Он наклоняется ближе, его губы почти у самого ее лица, и она чувствует на себе ледяное, как ветер в Стрэнджфоресте, дыхание.
– Русалочка, верно?.. Но ты же не думаешь, что я это он?
Хэвен еще долго не может встать, когда приходит в себя. Она лежит на земле, боясь пошевелиться, уставившись на медленно покачивающиеся на ветру пышные зеленые ветви высоко над ее головой и чувствуя, как тает забившийся под куртку снег.
Неожиданно для себя она сразу находит дорогу к дому. Когда она, затолкав мокрую куртку поглубже в шкаф, заходит в гостиную, то сразу сталкивается с раздраженной мамой. Такой недовольной она давно ее не видела.
– Знаешь, если ты собиралась прогуливать школу, могла бы предупредить меня, что так поздно придешь домой.
Она говорит очень тихо, медленно, отделяя паузой каждое слово. Хэвен понимает, она не хочет ссориться, не хочет портить их только-только наладившиеся отношения. Снова.
Она смотрит на огромные старинные часы над камином с вырезанной из дерева фигуркой лисы на большой стрелке. В детстве она могла подолгу пялиться на эту глупую лису.
Без пяти минут девять вечера. Сколько же она пробыла в отключке?
– Извини, – коротко бросает она. – Я не подумала.
Мама открывает рот, чтобы ответить, но тут же его закрывает. Хэвен понимает, она не привыкла к такой ее реакции. Не истерика, а спокойное извинение. Остановившись перед лестницей на второй этаж, она оборачивается и добавляет:
– Прости. Мне жаль. Этого больше не повторится. Обещаю.
Через минуту, прикрыв дверь в свою комнату, Хэвен сворачивается клубочком на кровати, обнимает одеяло из разноцветных лоскутов и думает, что обычно, когда люди сходят с ума, они этого не замечают. Что же не так с ней?
В бок утыкается что-то теплое, она поворачивается и притягивает Джека к себе. Он смотрит на нее своими красивыми карими глазками из-под длинных светлых опущенных ресниц и обвивает маленькими ручками ее шею. Он будто все понимает.
Она улыбается.
– Спасибо. Правда, спасибо.
Она смотрит в его глаза какое-то время, такие спокойные, умные, даже взрослые глаза и, не удержавшись, добавляет:
– Когда же ты, наконец, заговоришь, чтобы я смогла поговорить с тобой о том, о чем не могу поговорить с остальными?
Глава 13. Ками
Пробуждение утром больше похоже на попытку вынырнуть из трясины. Чем больше она старается выбраться из вязкого сна, тем сильнее ее засасывает в его мрачную глубину. Пару минут Хэвен тратит на то, чтобы позволить глазам привыкнуть к солнечному свету. Такой раздавленной она давно себя не чувствовала. Ощущение похоже на то, что она испытала, когда приходила в себя после наркоза, почти полгода назад. Вот только тогда у нее была официальная причина пропустить школу.
Она все же заставляет себя пойти в душ, но как только поднимается с кровати, комната вокруг нее начинает вращаться, перед глазами плывут темные круги, и Хэвен безвольно оседает на пол. Сердце гулко стучит в груди, кончики холодных пальцев дрожат. А когда она оказывается в ванной и бросает взгляд на свое отражение в зеркале, то невольно охает. Ее глаза, огромные и потухшие, нависают над бледными щеками, под полупрозрачной кожей набухают синие венки. На мгновение она всерьез задумывается о том, чтобы сказать маме, что заболевает, тем более что это ненамного отличается от правды, но почему-то от мысли о целом дне, проведенном дома, ее начинает мутить.
На уроке искусства живописи либо стоит оглушительный шум, либо она начинает медленно сходить с ума. Голоса одноклассников тупыми ударами отдаются в висках. Хэвен морщится, на пару секунд закрывает глаза, пытаясь если не притупить боль, то хотя бы к ней привыкнуть, и собирает последние остатки сил вместе. Это задание она не провалит.
Она сверлит взглядом безжалостно чистый пергамент. Заданием было нарисовать главный страх своего детства, и поначалу ей оно показалось знаковым. Вот только сейчас она не может вспомнить абсолютно ничего. В ее голове царит сумрак.
Она переводит взгляд на пергамент Иви, на котором красуется полосатый свитер Фредди Крюггера, и не сдерживает усталого снисходительного смешка:
– «Кошмар на улице Вязов»? Серьезно?
– Самый страшный фильм моего детства. А что? Это лучше, чем у тебя. – Иви косится на ее нетронутый лист. – А ты чего боялась? Пустоты?
Пустоты. В голове Хэвен это слово звучит особенно жутко. По позвоночнику волной прокатывается дрожь и застывает у основания черепа.
Хэвен мотает головой, пытаясь стряхнуть сковавшее ее напряжение, и невольно встречается глазами с сидящей справа от нее Камиллой.
В горле у Хэвен застревает ком, когда Камилла смотрит на нее. Ее глаза выглядят бесконечно уставшими, будто она не спала несколько ночей подряд. Хэвен замечает черные следы от туши под нижним веком девушки и думает, что для Камиллы такая небрежность в макияже недопустима. Но вот рука Тайлера опускается на колено Камиллы, и та прерывает их неожиданный зрительный контакт. Выражение ее лица меняется, когда она смотрит на него, взгляд пронзительных синих глаз становится мягче, и в них загорается слабый огонек радости и удовлетворения, но она все равно выглядит подавлено. Что-то сегодня с ней не так, и это не дает Хэвен оторвать от нее глаз. Она присматривается к девушке, к каждому элементу ее одежды, к каждому открытому участку кожи, пока ее взгляд не останавливается на ее лбу, на длинной полоске бежевого пластыря у самого основания роста темных волос. Правой рукой Камилла то и дело поправляла падающую на лоб прядку, стараясь скрыть пластырь. Тут же Хэвен одергивает себя: чтобы это ни было – это не ее дело. Ее это не касается.
– Класс, внимание! – тишину разрывает задорный возглас мистера Дженкинса, и Хэвен невольно вздрагивает. Напряжение обхватывает ее грудь стальными тисками и не отпускает. – Десять минут до конца работы.
Она переводит взгляд на свой пустой пергаментный лист. От него так и веет отчаянием.
Может, у нее просто было хорошее детство, в котором не было кошмаров, а страшные фильмы родители смотреть ей никогда не разрешали? По крайней мере, ничего такого она не помнит. Перед ее глазами вдруг встает черная туча, и она моргает, пытаясь прогнать странное воспоминание.
То была всего лишь туча. Все остальное – ее глупое детское воображение.
В класс заходит миссис Ридли, о чем-то сообщает мистеру Дженкинсу и он, обратившись ко всем с просьбой доделать работу до окончания урока, выходит с ней в коридор.
Когда дверь за ними закрывается, Камилла срывается с места и пулей вылетает из класса. Хэвен не успевает понять, что послужило причиной ее поведения. Тайлер в растерянности смотрит ей вслед. Иви тянется через парту и начинает что-то возбужденно шептать на ухо Кэсси. Хэвен думает, что вот сейчас Тайлер встанет и пойдет за Камиллой, но проходит секунда за секундой, а он продолжает сидеть на месте, лишь удивленно поглядывая по сторонам. Хэвен чувствует возмущение. Неважно, какой стервой бывает Камилла, если ей плохо, она заслуживает поддержку. Поэтому она встает и идет к выходу, кожей спины ощущая недоуменные взгляды одноклассников.
Камилла сидит на подоконнике, обняв руками длинные ноги и уставившись в окно. Окна этой части коридора упираются во второй, старый школьный корпус, поэтому вряд ли она увлечена пейзажем.
Хэвен подходит ближе и, не успев хорошенько обдумать свои действия, кладет руку девушке на плечо. Камилла вздрагивает и поднимает на нее глаза. Они блестят от слёз, но она все равно пытается придать лицу жесткое выражение. Под таким напором кто-то другой уже давно бы убрал руку и ушел, но Хэвен не кто-то. Она садится рядом. Теперь Камилла выглядит растерянной.
– Я тебя не приглашала, – голос ее звучит по-детски обиженно.
– Я просто подумала, что у тебя что-то случилось. Я уйду, если хочешь.
Машинально Камилла поправляет волосы, прикрывая пластырь, и этот жест рождает внутри у Хэвен стойкое ощущение дежавю. Секунду она сомневается, а потом в ее голове как на ускоренной перемотке проносятся воспоминания. Вот маленькая Ками выдувает огромный мыльный пузырь, и Хэвен с хохотом пытается дотянуться до него, но он быстро опускается на землю и исчезает в высокой траве. Маленькая Ками заливается смехом и поправляет растрепавшиеся темные волосы точно так же, как это делает сейчас взрослая Камилла.
– Ками! – имя слетает с ее губ помимо ее воли, а на лице Камиллы вновь появляется тень обиды.
– В первый твой день в школе ты даже мне ничего не сказала. И потом тоже. Начала общаться с этими двумя и…
– Извини, – Хэвен пребывает в растерянности.
Значит, Камилла ее сразу вспомнила. Почему же ей потребовалась на это столько времени?
Она не знает, что еще сказать, поэтому выпаливает:
– Тайлер сделал это?
Взглядом она указывает на пластырь. Камилла недоуменно смотрит на нее, а потом фыркает:
– Что? Нет. Нет, конечно.
– А кто тогда?
– Никто. Я просто поскользнулась.
Камилла отворачивается, и Хэвен с горечью понимает – момент упущен. Если прямо сейчас она не предпримет хоть что-нибудь, то ничего от нее не добьется.
– Прости меня, – она старается, чтобы ее голос звучал максимально искренне. – Я узнала тебя сразу.
Ложь.
– Но я не подошла к тебе в первый же день, потому что…
Действительно, почему?
– Мне сейчас нелегко. У меня были… семейные проблемы. Я потеряла кое-кого.
Камилла сверлит ее взглядом.
– Три месяца назад мой отец ушел от нас. А знаешь к кому? К лучшей подруге моей мамы. Они дружили с детства. Она помогала мне с математикой. Она и мне была как лучшая подруга. И вдруг оказалось, что последние пять лет они тайно встречались. Каково, по-твоему, потерять двух близких людей в один день?
– Мой старший брат умер полгода назад.
Камилла грустно улыбается ей уголками губ и встает, поправляя волосы.
– Мне жаль, Хэв.
Это неправда.
Она собирается уходить.
Хэвен понимает, она закрылась от нее. Да и с чего бы Ками доверять ей…
– Я обещала, что не пойду, но все равно пошла.
Камилла останавливается.
– Куда пошла?
– На вечеринку. Полгода назад. Там почти все были старше меня, я обещала маме, что не пойду, но все равно пошла. А ей соврала, что остаюсь ночевать у подружки. Один парень на вечеринке начал приставать ко мне. Я закрылась в туалете и позвонила моему брату, Джеймсу.
Первые слова даются ей с неимоверным трудом. Будто внутри нее построили стену, и эта стена не позволяет словам выйти наружу.
– Джеймс повез меня домой на маминой машине. Всю дорогу я его отвлекала. В тот момент, когда мы столкнулись с грузовиком, он смотрел на меня. Последним, что он видел, было мое лицо. И он пытался улыбнуться мне. Пытался сказать, что все будет хорошо. Даже в тот момент он заботился только обо мне.
Она понимает, что сейчас происходит. Она в первый раз собирается произнести вслух то, что не могла сказать ни маме, ни психологу.
