– Ему было всего двадцать. У него была девушка, Роузи, они встречались еще со средней школы. Они даже придумали имена своим будущим детям. Он не должен был быть на том шоссе. Он оказался там из-за меня.
Раньше ей казалось, произнеси она эти слова вслух, то окончательно утонет в чувстве вины. Но сейчас ее накрывает волной освежающего облегчения.
На лице Камиллы одновременно отображаются разные эмоции, и у Хэвен вновь возникает ощущение дежавю – в детстве Ками всегда так выглядела, когда пыталась понять, что чувствует. В голове у Хэвен проносится мысль, что вот сейчас девушка развернется и уйдет, но она вдруг бросается к ней и обнимает руками за шею.
Ее губы дрожат у ее уха.
– Мне очень жаль, Хэв.
И теперь это правда.
Когда Камилла отстраняется, ее глаза полны слез. Хэвен тоже хочется расплакаться, потому что в этих синих глазах она узнает ту маленькую испуганную девочку, которая шепотом рассказывала ей про монстра из шкафа. Будто читая ее мысли Ками говорит:
– Я тоже должна кое-что тебе рассказать. Это, – она потирает пластырь на лбу, – не Тайлер, нет, конечно, не он. Это… другое. Вчера ночью кое-что произошло.
– Что? – Хэвен затаивает дыхание.
Она чувствует себя совсем как в детстве, когда они доверяли друг другу свои самые сокровенные тайны. Только сейчас все куда серьезней. Реальней.
– Помнишь, в детстве я рассказывала тебе про свои кошмары?
Камилла делает паузу, ожидая от Хэвен ответной реакции.
Хэвен кивает. Да. Это она помнит.
– Так вот. Теперь я не уверена, что это были всего лишь сны.
Звонок об окончании урока кажется им оглушительным, и они одновременно вздрагивают. Через пять минут у них геометрия, но Камилла тянет ее на улицу, а Хэвен готовится слушать.
***
Цель оправдывает средства.
Камилле это известно, наверно, лучше, чем кому-либо. Она придирчиво осматривает свое тело в большом зеркале. Все бы ничего, но за последние две недели их ссоры с матерью перешли на какой-то новый уровень, а отец звонил всего раз. Зато эта стерва, ох, простите, его новая жена Дженнифер, звонит чуть ли не каждый день. Будто после двенадцати непринятых вызовов нельзя догадаться, что она не хочет с ней разговаривать. Что она ее никогда не простит. Она так перенервничала за это время, что набрала почти два килограмма. Теперь ее бедра кажутся больше. Она раздраженно захлопывает дверь шкафа, выключает свет, оставив включенным только свой любимый ночник с движущейся каруселью, и падает на кровать. К горлу подкатывает ком. Через месяц у нее кастинг в Нью-Йорке, она так много работала, чтобы попасть на него и не может позволить себе облажаться. Развод родителей выжал из нее все силы. Отец был единственным человеком, которому она действительно доверяла и, наверно, единственным, кого она по-настоящему любила. Он же предал ее доверие. А ее отношения с матерью из холодного нейтралитета перешли в открытую войну.
Нет, все!
Ей только расплакаться не хватает, чтобы завтра утром в школе ходить с распухшими красными глазами и давать дурочкам Иви и Кэсси очередной повод для сплетен. Она надевает наушники и включает "God was never on your side" Motörhead на полную громкость. Она не уверена, верит ли в Бога, но если он все же есть, то сейчас он явно не на ее стороне. Рядом на покрывале лежит учебник по физике, она достала его еще днем, чтобы подготовиться к завтрашнему опросу, но сейчас ей однозначно не до учебы. Поэтому она просто закрывает глаза, обратив все свое восприятие вслух и сосредоточившись на звучании песни. Еще немного и она раствориться в ней, и все остальное будет неважно…
Камилла вскакивает на кровати. Сердце отбивает бешеный ритм. Она не может понять, почему проснулась, и что ее напугало. Из-за занавесок просачиваются матовые лучи лунного света и причудливо смешиваются с теплым желтом светом от ее крутящегося ночника, в наушниках играет другая, медленная и плавная музыка, что-то из первых песен Ланы дель Рей. Она оглядывает комнату, чувствуя, как сердцебиение постепенно приходит в норму.
От чего она проснулась?..
Грохот, кажется, разрывает полумрак в комнате. Камилла скидывает наушники и прислушивается. Звук однозначно доносился снизу, она пытается представить, чтобы это могло быть, но в голову ничего не приходит. Мать вернется только послезавтра. В их фамильном особняке никого кроме нее нет.
И тут ее осеняет. Паулс!
Она скидывает одеяло и слетает вниз по лестнице. В темном коридоре ярко светятся два желтых кошачьих глаза.
– Мне опять ругать тебя, Паулс?
Ее звонкий голос эхом отскакивает от стен, и на мгновение сквозь это эхо Камилле слышится какой-то другой, чужой шепот. Но она тут же отбрасывает от себя пугающие мысли.
Кот наклоняет голову набок, заострив серые уши. Она хочет взять его на руки, но вот он уже исчез в темноте коридора.
Камилла делает глубокий вдох. Ее нервы ни к черту.
На кухне она наливает себе стакан воды и оглядывает полки с посудой. Вроде этот дурной кот ничего не разбил. За окном мерно качаются ее детские деревянные качели, и на минуту она задерживает на них взгляд, погруженная в свои мысли. На стекле, обрамленное лунным светом, неярко вырисовывается ее лицо и правая половина кухни – нечеткие очертания шкафа для посуды, холодильника и кусочек края обеденного стола, от которого вдруг отделяется белый бесформенный палец и тут же пропадает в темноте.
Стакан вдребезги разбивается об пол, десятки мелких осколков рассыпаются по гладкому мрамору. Она поворачивается и застывает. Под тонкой полупрозрачной белой кожей сжимаются и расслабляются мышцы, проступают кости, она может разглядеть синие набухшие линии вен. Ей кажется, оно смотрит на нее; в черных впадинах на лице виднеется что-то отдаленно напоминающее человеческие глаза. Ее буквально парализует от страха, головой она понимает, что нужно бежать, слева остался кусочек пустой кухни с выходом в гостиную, а потом в коридор и на улицу. Перед глазами она четко видит план побега, но не может заставить себя сдвинуться с места.
Камилла стоит, уставившись на существо… И вдруг оно срывается с места.
Из ее горла вырывается хриплый гортанный звук, больше напоминающий бульканье, чем крик, и она вырывается в темную гостиную, затем в коридор и, распахнув дверь, оказывается на улице…
Ночные фонари, подъездная дорожка, подаренная папой на ее шестнадцатый день рождения белая ауди начинают кружиться перед глазами как фигурки в ее ночнике, и земля уходит из-под ног.
Сначала она не понимает, где находится и в каком положении ее тело. Она будто застряла в невесомости. Только что она стояла на ступеньках дома, теперь же ее тело обездвижено лежит на холодном мраморе кухни.
Нет, не может быть, она вырвалась…
«Не беги».
Этот голос, больше похожий на шипение, звучит в ее голове.
Прямо над собой она видит туго обтянутый белой кожей череп с глубокими черными туннелями вместо глазниц. Черное облако вокруг существа вбирает в себя матовое лунное свечение и оставляет ее одну в кромешной тьме.
Нет. Не одну.
Камилла не хочет слышать этот леденящий кровь голос, но он все же звучит в ее голове…
***
– Что оно сказало?
Маленький чертенок внутри Хэвен забился в угол и испуганно скулит. Ее не столько пугает рассказ Камиллы, сколько то, что звучит он слишком знакомо. У нее в который раз за день возникает ощущение дежавю. Будто Камилла рассказывает ей что-то подобное далеко не в первый раз. Хэвен прочищает горло и повторяет свой вопрос:
– Что оно сказало?
– Этого я не помню.
Камилла отворачивается и снова машинально поправляет пластырь на лбу, и Хэвен догадывается; она наверняка врет, но заставлять ее говорить то, что она не хочет, она точно не будет.
Они сидят на школьном обеде за отдельным столиком; Камилла проигнорировала своих подруг, а Хэвен – Иви и Кэсси, и теперь девушки перешептывались за соседним столиком, изредка кидая в их сторону любопытные взгляды.
В любой другой день Хэвен бы такая бестактность возмутила. Ее не особо волновало чужое мнение, но она ненавидела, когда ее обсуждали за ее спиной. Но сейчас это как-то отошло на второй план и не было важно. Сейчас с Камиллой она чувствовала что-то такое, о чем она давно позабыла. Ощущение родом из детства. Связь, которая возникает только при настоящей дружбе. И хоть они так давно не общались, хоть Хэвен и не сразу вспомнила Камиллу, ей казалось, будто одиннадцати лет их разлуки вовсе не было. Будто так, как она разговаривает с ней сейчас, она разговаривала с ней всю свою жизнь.
Камилла снова обнимает ее – такая нежность, кажется Хэвен, ей не свойственна. Она пытается вспомнить, какой была Камилла в детстве, но разум в тумане, и воспоминания спрятаны где-то глубоко в нем. Почему же ей так сложно вспомнить…
Хэвен зажмуривается. Каждый раз, когда она пытается погрузиться в свои детские воспоминания, голова начинает болеть. Камилла все еще прижимается к ней, схватившись за ее руки как за спасательный круг, и до Хэвен доходит; сейчас ей просто нужен кто-то рядом. Как же иногда ей бывает сложно понимать других людей… Она обнимает ее в ответ.
Камилла продолжает говорить, и на это раз ее голос звучит бодрее:
– Я очнулась утром, на полу в своей комнате. Видимо я упала с кровати и ударилась головой о тумбочку, другого объяснения царапине я не могу придумать. Она была неглубокая, а край у тумбочки острый, так что это вполне возможно.
– Значит, ты думаешь, что тебе всё это приснилось?
Камилла прикусывает губу и молчит с минуту.
– Нет. Не знаю. То есть, я имею ввиду, это должен был быть сон. Я ведь проснулась в своей комнате, верно? Вот только странно одно. Когда я спустилась на кухню, весь пол был в осколках. Значит, стакан действительно разбился. Но, может быть, его разбил Паулс? У моего кота такой же ужасный характер, как и у меня. Да, это должен был быть Паулс. Другого объяснения произошедшему я не могу найти. И, если честно… Хэвен, это ведь похоже на обычный кошмар, так?
Камилла поднимает голову, Хэвен смотрит на нее и больше не видит в ее глазах ни тени страха. Она озадачена. Буквально полчаса назад Камилла была уверена, что все это произошло на самом деле. Почему ее мнение так быстро изменилось?
– Но ты же сама сказала, что тебе это не приснилось! Что это тот самый монстр, про которого мы говорили в детстве…
Хэвен замирает; слово "монстр" мигает в ее голове алыми буквами, так бывает, когда ее интуиция подсказывает ей, что она использует неправильное обозначение…
– Он не монстр, – слова вылетают сами собой, прежде чем она успевает осознать их смысл.
Камилла непонимающе смотрит на нее, да и сама Хэвен себя не понимает. Почему она это сказала? В ее памяти вдруг всплывает отрывок из ее сна, и голос маленькой Ками говорит: "Ты другое, Хэв".
"Другое".
– Он? – резко спрашивает Камилла и отстраняется от нее. – Ты сказала "он"?
"Да, – думает Хэвен. – Сказала".
– Он, оно, какая разница, – отмахивается она. – Важно сейчас не это, а то, что с тобой произошло.
Но внутри она чувствует – это тоже важно. В голове зеленым светом мигает: "он". Кто он?
Камилла выпрямляется. Ее поза расслабленная, в глазах снова зажегся свет. Хэвен хочется верить, что ей стало лучше после их разговора.
– Все это странно, Хэв, я согласна. Но я уверена, мы с тобой в этом разберемся. Пойдем, – она встает и берет ее за руку. – Мне еще столько всего нужно тебе рассказать!
Глава 14. Лже-Джеймс
Хэвен лежит на спине, глаза ее постепенно привыкают к темноте, дымом окутывающей ее комнату.
– Плохой сон, Русалочка?
Она садится на кровати, пытаясь разглядеть лицо Джеймса в тусклом лунном свете, и улыбается.
– Да так. Все в порядке. А ты почему не спишь?
Он садится рядом с ней.
– Думаю, я спал слишком долго.
Пару минут они сидят молча, и Хэвен начинает клонить в сон, но ее внимание неожиданно привлекает дверь.
– Она приоткрыта, – произносит она вполголоса.
Ее детский страх. Дверь должна быть закрыта.
– Там ничего нет, – успокаивает ее Джеймс. – Там всего лишь пустота.
Хэвен улыбается и вспоминает их давний разговор. Они спорили о бесконечности Вселенной, она сказала, что думает, что там, где заканчивается их галактика, ничего нет, а Джеймс тогда ответил ей:
"Не существует абсолютной пустоты, Хэв. На самом деле, все имеет свое начало и свой конец. За каждой дверью что-то находится".
Теперь она смотрит на эту дверь по-другому. Ей начинает казаться, что там действительно что-то есть.
– Там кто-то…
– Тшшш! Там никого нет.
Хэвен не верит.
– Нет, – она хватает Джеймса за руку. – Мне правда страшно. Мне кажется, там есть что-то. Что-то нехорошее.
На лице Джеймса расплывается улыбка, но до глаз она не доходит.
– Возможно, ты права. Но с чего ты решила, что это что-то нехорошее по ту сторону двери?
Хэвен замирает. И вдруг понимает, что больше не может держать его руку. Ее пальцы онемели от холода. Она все же встает с кровати и идет к двери. Она должна проверить, ей просто необходимо узнать, что там…
– Не стоит этого делать, – тихо, но настойчиво предупреждает ее Джеймс, когда ее пальцы касаются холодного красного дерева дверной ручки.
– Почему? – спрашивает она, и вдруг в ее голове будто рассеивается туман. Туман, который она до этого момента не замечала, исчезает, и она вдруг чётко осознает…
– Подожди, – ее голос охрип. Внутри все замерло. – А ты что здесь делаешь?
– Что ты имеешь в виду? – Джеймс встает с кровати, а Хэвен накрывает волной ужаса, перед глазами калейдоскопом кадров проносятся воспоминания.
Шоссе. Свет в глаза. Удар. И тишина.
– Ты мертв, – говорит она, вдруг отчетливо понимая, что сейчас она спит, а перед ней никакой не Джеймс.
– Да? – он корчит грустную гримасу. В лунном свете его глаза зловеще отливают серебристо-белым. – А ты уверена, что ты жива?
От слов Джеймса, от самого Джеймса веет холодом. Холод тянется к ней через всю комнату, впивается в ее кожу, просачивается в вены и превращается в страх. Но до того момента, как страх успевает достичь ее сердца, в голове Хэвен всплывают слова бабушки.
«Люди часто боятся неизвестного, милая. В этом их основная ошибка. Бойся только то, что тебе известно».
– Я не знаю, кто ты, – шепчет Хэвен. В своем тихом голосе она с удовлетворением различает нотки уверенности. – Но я знаю, кто я. Я знаю, что я жива. Я пережила так много, ты даже понятия не имеешь. И я выжила. Я жива.
Невероятным усилием ей удается открыть глаза. Дыхание равномерное, сердце бьется в нужном ему ритме. Только что она сделала то, что ей не удавалось последние полгода. Она взяла под контроль свои сны.
Хэвен идет в ванную и смотрит на себя в зеркало. От ужасных кругов под глазами не осталось и следа, на щеках разлился здоровый румянец. Хэвен приближает лицо к зеркалу и довольно улыбается своему отражению.
– Уверена. Я уверена, что жива. И уверена, что ты мертв. И чем бы ты ни был, не знаю почему, но ты больше не имеешь власти надо мной. Ты больше ничего не можешь мне сделать.
Так хорошо она давно себя не чувствовала. Будто она снова может дышать полной грудью. Она бросает тетрадки в сумку и вприпрыжку спускается по лестнице.
– Доброе, зайка, – она хватает Джека на руки и кружит его над головой. Он заливисто смеется и ловит ручками ее волосы.
– Мам, привет!
Она и ее готова обнять.
– Что случилось?
Лицо у мамы осунувшееся, ресницы слиплись от слёз.
– Милая, мне очень жаль, но…
Сердце Хэвен пропускает удар. На нее вдруг наваливается ужасная усталость, ноги подкашиваются, а перед глазами пляшут черные точки.
Она говорит сухим надломленным голосом, который с трудом признает как свой собственный.
– Мам. Знаю. Не надо. Не говори. Прошу тебя.
Мама кивает и прижимает ладонь ко рту. Ее плечи трясутся от беззвучных рыданий.
Глава 15. Похороны и рябина
Красное дерево гладкое и прохладное на ощупь. Она рисует указательным пальцем неровную линию на стенке гроба и, собравшись с духом, наклоняется. Губами она чуть касается кожи на лбу бабушки, и ей она кажется теплой. Хэвен отстраняется.
Конечно, ей кажется.
Мама стоит рядом с ней всю церемонию прощания, несколько раз в Хэвен пробуждается желание взять ее за руку, но тут же это желание исчезает. Она бросает взгляд на ее лицо, и не видит на щеках ни слезинки. Мама надела маску беспристрастия и до конца дня ее не снимет. Когда она делает так, Хэвен будто видит перед собой чужого человека. Ей должно было быть тяжело из-за этого, но справа от нее стоит Камилла, и она не отпускает ее руку. Пальцы девушки, влажные и горячие, крепко обвились вокруг ее запястья, и сейчас это единственный источник тепла для нее.
Церемония прощания долгая и утомительная, но усталости она не чувствует. Погода сегодня, не свойственная Стрэнджфоресту, – ни пронизывающего до костей ветра, ни снега, – все вокруг будто застыло, и даже воздух застыл, обволакивая тело Хэвен холодной пленкой. Голос священника – единственный источник шума – тихий и монотонный, и Хэвен кажется, что она впала в какое-то подобие транса. Раньше она до жути боялась кладбищ, но сейчас она ощущает некое подобие умиротворения. Будто то, что сейчас происходит, должно было произойти. Будто все происходящее было предрешено.
Внимание ее вдруг привлекает невысокое дерево рябины, затаившееся между черными костлявыми ветками в конце кладбища. Странное спокойствие отступает, она будто приходит в себя после обморока. Голос священника сразу начинает звучать громче. Они стоят на этом кладбище почти час, и этой рябины она не замечала. На мгновение у нее появляется желание сейчас же идти в конец кладбища, к рябине, но она тут же одергивает себя.
"Твоя бабушка умерла", – мрачно размышляет она. – "Ты должна была заплакать, но твои глаза сухие, как у твоей мамы. Скоро и твое сердце будет таким же черствым, как и у нее, верно?"
Клавдия умерла три дня назад, и за все это время Хэвен не проронила ни слезинки. После смерти Джеймса она задыхалась от рыданий. Когда родители сообщили ей о его смерти, этими словами они вставили нож в ее сердце. И каждый раз, стоило ей вспомнить о нем или услышать его имя, рукоятка ножа медленно поворачивалась вокруг своей оси. Сейчас же все было по-другому. Внутри нее не было пустоты. Нож остался, но он ассоциировался лишь с Джеймсом. Значит ли это то, что она до сих пор настолько сильно скорбит по нему, что в ее душе просто нет места для еще одного человека? Еще одной смерти?
Хэвен делает вдох.
Ее взгляд сам собой устремляется к рябине.
***
– Мне очень жаль, – в голосе Иви ни намека на жалость. – Что так произошло с твоей бабушкой.
Хэвен не особо заботит, жаль Иви или нет. Она улыбается уголками губ.
В отличие от Иви она пытается быть искренней.
– Все в порядке. Спасибо.
Молчание затягивается, Иви и Кэсси обмениваются многозначительными взглядами и…
– Мы хотели спросить, – Иви продолжает смотреть на Кэсси, будто заручаясь ее негласной поддержкой.
– Ты же теперь так близко общаешься с Камиллой, – она делает ударение на слово "близко". Фраза звучит насмешливо, и девушка даже не пытается это скрыть. – Вот мы и хотели… Ты не подумай ничего такого… Мы не собираемся распускать сплетни…
– Да брось! – отмахивается Кэсси. – Все и так знают.
Иви кивает.
– Да. И мы… Я повторяю, ничего плохого делать не хотим. Нам просто интересно, вот и все.
Она замолкает, и девушки смотрят на Хэвен выжидающе.
Хэвен вдруг ощущает внутри себя неприятное расширяющееся чувство… омерзение. Ее начинает мутить.
– Что Вы имеете в виду? – холодно спрашивает она.
Девушки недоуменно переглядываются.
– Подожди, – удивление в голосе Иви неподдельное. – Ты хочешь сказать, ты не знаешь, о чем мы говорим? Что она сделала?
В горле у Хэвен застревает ком.
– А что она сделала? – бросает она грубо.
Девушки снова переглядываются. На лице Кэсси играет самодовольная ухмылка. Она говорит жестко, отделяя каждое слово нарочито длинными паузами.
– Если честно, мы до сих пор не можем понять, как Тайлер может с ней встречаться после такого.
Тошнота поднимается вверх, к горлу. Слова даются Хэвен с трудом.
– Вы не знаете, о чем говорите.
– Прости, что?! – Кэсси смеется. – Это ты не знаешь, о чем говоришь. Твоя любимая Камилла не такая уж хорошая, как ты думаешь.
– Она шлюха.
Хэвен вскидывает на Иви возмущенный взгляд. Она растеряна. От нее она такого не ожидала.
– Это не так, – яростно возражает она.
– Да? Тогда спроси Камиллу. Спроси её про лето.
Хэвен никогда не любила заводить друзей, и сейчас она глубоко сожалеет о том, что нарушила свои принципы и подружилась с Иви. Она встает из-за стола и поспешно покидает обеденный зал.
Холодный воздух заполняет легкие. Она пытается отдышаться, как после пробежки, и взгляд сам собой устремляется к темно-зеленым вершинам сосен… Она снова чувствует это. Невероятно сильное желание быть там. Прямо сейчас. Почему каждый раз, когда ей тяжело, ее так тянет в лес?..
Она с трудом переводит взгляд на школьный двор. Ее некогда хорошие подруги тоже вышли на улицу и сейчас тихо перешептываются около главного входа. У Хэвен ноет в груди, когда она думает о том, что ей придется еще три урока терпеть их взгляды и перешептывания. Камилла заболела, и она сегодня совсем одна. Перед ее глазами неожиданно всплывает картинка: ее бледная рука с ободранным черным лаком и набухшими голубыми венами на багровой стенке гроба. Жизнь такая короткая… Она не собирается тратить ни секунды на переживания о людях, которые того не заслуживают.
Нет, с уроков она не ушла. С чего бы? В конце концов, то, что у Иви и Кэсси не хватает такта не ее проблема, и не ей из-за этого страдать, верно? Но все же на химии она никак не может сосредоточиться на теме, и весь урок не сводит глаз с Тайлера. Хэвен до крови закусывает губу.
Что сделала Ками?
Глава 16. Дневник
Мама была бы недовольна. Она посмотрела бы на нее самым своим строгим взглядом и сказала, понизив голос до шепота для большего эффекта: «не твое – не трогай».
"Смотря, с какой стороны посмотреть", – ответила бы Хэвен.
Она не считает, что делает что-то неправильное. Скорее, с самых похорон она уверена, что должна это сделать. Бабушка была бы не против, она знает. Она долго стоит в дверях, размышляя над тем, с чего начать, но в голову ничего не приходит. Все, что она знает, так это то, что она хочет узнать о ней больше. О Клавдии. О своей родной бабушке. Возможно, так она найдет ответы хотя бы на некоторые из своих вопросов. Хэвен оглядывает комнату. Кажется, она совсем не изменилась за одиннадцать лет, также как и сама Клавдия. Выкрашенные потускневшей от времени молочной краской деревянные стены, высокий платяной шкаф с диковинными птицами в углу, огромная кровать из дуба с большим количеством цветных подушек и масляные картины на стенах: кувшинки – желтые, белые, бледно-розовые. Как же нужно было любить кувшинки, чтобы украсить ими всю свою комнату?! На тумбочке возле кровати Хэвен видит наполовину засохший белоснежный цветок и размышляет о том, где бы раздобыть свежую кувшинку. Бабушке бы это понравилось. Только вот где?.. Где Клавдия вообще умудрилась купить кувшинку в конце января? Не раздумывая, она ложится на кровать, и тело сразу тонет в мягкой перине. Хэвен закрывает глаза и потягивается на постели, и вдруг в ее бок упирается что-то жесткое. Она шарит рукой по атласному покрывалу и выуживает из-под горы подушек черный прямоугольный предмет.
Книга.
Она с интересом рассматривает находку.
Книга очень старая. Толстый черный переплет, страницы пожелтели и помялись, оборваны по краям. Она аккуратно открывает книгу, боясь испортить. Бабушка оставила ее здесь, значит, она имела для нее большое значение. На первой странице, в левом нижнем уголке мелким красивым почерком выведено: «дневник».
Так это дневник! Хэвен переполняет восторг и нетерпение – если это дневник бабушки…
Но стоит ей перелистнуть страницу, приятное предчувствие сменяется разочарованием – первая запись начинается со слов: "13 мая, 1654". Она с раздражением захлопывает дневник, потеряв к нему всякий интерес. Клавдия всю жизнь посвятила изучению истории и раскопкам в Стрэнджфоресте, ее дом был завален различным древним хламом, она буквально расставляла его повсюду… Но не это. Хэвен снова открывает дневник. Это она не выставила напоказ, а держала поближе к себе.
Хэвен пробует наощупь тонкие хрустящие страницы. Она хотела бы иметь такой же красивый почерк. Не то, что ее каракули. Ее вдруг охватывает ощущение дежавю. В детстве их любимой игрой с Ками было расследование. Они изображали детективов, бродили по дому, искали улики… Про себя она улыбается. Почему она раньше никогда об этом не вспоминала?
Закрыв дверь в комнату, она забирается на высокую кровать, удобно устраивается среди подушек и открывает первую страницу.
13 мая 1654
Не могу поверить, что сегодня мне уже двенадцать! Мама говорит, что я достаточно выросла, чтобы больше помогать ей с моими младшими братьями и сестрой. Мои подруги ненавидят сидеть с детьми, а я очень люблю Стивена, Малкольма и Ивонн. Играть с ними для меня намного веселее, чем общаться с соседскими девочками. Они только и могут, что говорить о мальчиках, да о своих волосах.
16 мая 1654
Сегодня произошло кое-что, что так меня расстроило, что я почти ничего не смогла съесть за ужином несмотря на то, что мама приготовила мой любимый пирог. До сегодняшнего дня я думала, что у меня есть лучшая подруга. А сегодня утром оказалось, что все секреты, которые я ей рассказываю, она говорила другим девочкам. Не могу понять, как Вера могла так со мной поступить. Наверно, я никогда больше не смогу доверять кому-то…
Хэвен падает на кровать, не сдержав раздраженный смешок. Серьезно? Бабушка так тщательно хранила вот это? Дневник какой-то глупой девчонки с ее скучными детскими рассуждениями?
Не может быть такого! Она возвращается к чтению.
…Вера извинилась. Нужно иногда прощать людей, я так думаю. Мы снова друзья, я этому очень рада…
…Малкольм заболел, всю ночь он плохо спал и был такой горячий! Мама качала его на руках, но ему лучше не стало. Тогда отец позвал Вейлу, она заварила много разных трав в большом котле и приготовила отвар. Мама дала Малкольму выпить его с ложечки, не знаю, как он это выпил, оно очень неприятно пахло… Но сейчас утро, и ему стало намного лучше. Вейла настоящая волшебница!..
…Я сказала ему, что не хочу, но он все равно поцеловал меня. Фу, это было так противно! Никогда больше не буду целоваться с мальчиками…
Хэвен перелистывает страницу за страницей. Читать это больше не в ее силах. Но она все же надеется найти нечто стоящее. Неизвестной девочке исполняется тринадцать, а стиль написания все тот же, детский, и ничего интересного в ее жизни не происходит. Она доходит до середины и останавливается. Дальше идут желтые пустые листы. Видимо, дневник вести ей надоело.
«И Слава Богу, – с сарказмом размышляет Хэвен, – писать мемуары не самая сильная твоя сторона…»
Она перелистывает один лист, второй, третий и....
Почерк такой же аккуратный, но буквы больше, края немного заострены.
3 июля 1659
Сегодня мой день рождения. Мне семнадцать, мне подарили столько подарков мама и друзья, что и не сосчитать! Но, если честно, мне они не нужны. Из них мне дорог лишь один. Я пообещала, что он всегда будет со мной, и так я и сделаю.
Он такой красивый. Серебряная роза, а вокруг нее шипы. Это самое красивое украшение, которое когда-либо у меня было. А еще на нем выгравировано мое имя.
20 июля
…с Верой я больше не заговорю. Я знаю, то, что она сказала, говорят все. Да она, вероятно, в полной мере и не осознает значения своих слов. Я знаю, на самом деле ей просто страшно. Но ее страх не оправдывает ее поведения. Ее слова не оправданы тем, что все говорят также. Потому что я знаю: все не правы. Он этого не заслуживает…
2 октября
…мы еще никогда не заходили так далеко в Лес. Я бы никогда не пошла туда одна, но с ним мне не страшно заблудиться. Мы нашли огромную поляну, полную красивых цветов. Прости, мой Дневник, но я не хотела возвращаться…
7 ноября
Скоро наша свадьба с Бьерном… Всего через четыре месяца. Каждое утро я молюсь о том, чтобы этот день никогда не настал. Я не стану его женой, не стану ему принадлежать. Он сказал, что сделает все, чтобы это предотвратить. И я ему верю…
14 ноября
…мне не нравится слово "любовь". Оно неверно истолковывает то, что я хочу сказать тебе, мой дорогой Дневник. Я люблю маму, Стивена, Ивонн, люблю Малкольма, хоть его больше нет после той ужасной болезни. Я люблю Веру, хоть и изредка злюсь на нее. А его… Нет, его я не люблю. То, что я чувствую… Это слишком… Я не могу подобрать слов… Подходящих слов я не знаю. А, может быть, их и вовсе не существует.
27 декабря
Сегодня ночью мне снился ужасный сон. Словно я стою на краю Озера… Стою и не могу пошевелиться. Я так боюсь упасть вниз, в холодную воду… И тут я слышу его голос, он зовет меня, я оборачиваюсь и вижу его… Но я вдруг понимаю, он слишком далеко. Я не могу дотянуться до его руки. Я падаю. Кричу, но крика своего не слышу. Я знаю, сон этот вещий, верно? Может, и наяву я упаду…
15 января
Я люблю его. Я люблю его. Люблю, люблю, я дышать без него не могу. Я тону каждый раз, стоит мне заснуть. Я каждый раз успеваю вынырнуть на поверхность и вдохнуть воздух в самый последний миг… Но так не будет всегда. Когда-нибудь я не успею вынырнуть. И тогда я задохнусь.
Хэвен делает глубокий вдох и поворачивается к окну, но там ничего нельзя рассмотреть за белым столпом снега. Она снова переводит взгляд на дневник. Это не конец. Она трогает сухие заостренные концы оборванной бумаги. В некоторых местах страницы дневника вырваны. Сделала ли это сама девушка? Или же кто-то другой? Кто бы это ни был, он явно не хотел, чтобы дневник дочитали до конца.
Хэвен откидывается на гору бабушкиных подушек. На выкрашенном молочно-белой краской потолке, прямо над ее головой, змеей ползет тонкая ломаная трещина. Хэвен по непонятной причине становится интересно происхождение трещины. Ей в голову приходят различные мысли, и одна из них – что недолгая жизнь неизвестной ей девочки в какой-то момент внезапно треснула так же, как и потолок в комнате Клавдии. Так же внезапно, как оборвалась жизнь бабушки. Хэвен снова чувствует подступающий к горлу ком и затягивающийся узел в животе, как на кладбище, когда она не могла оторвать глаз от одинокой рябины, как в больнице у постели Клавдии, как когда папа стоял около нее, парализованной после наркоза, но ему не было до нее никакого дела, как когда человек в лесу обернулся и она встретилась взглядом с зелеными глазами Джеймса…
Она сворачивается клубочком на кровати Клавдии и заворачивается в пушистое одеяло как зародыш в животе матери. Ком в горле поднимается выше, но Хэвен делает глубокий вдох, и вроде бы все проходит. Она думает о том, что хотела бы узнать, что произошло с этой девочкой. Потому что… Ей стало ее жалко? Она закрывает глаза. Или же она просто жалеет саму себя.
Глава 17. Старик у аптеки
Камилла осторожно спускается по ступенькам крутой лестницы, стараясь двигаться аккуратно, чтобы не разбудить задремавшую в гостиной перед телевизором мать и не вызвать у себя очередной приступ головной боли. Отвечать на вопросы о том, куда она собралась поздно вечером в такую непогоду не входит в ее план. А план состоит в том, чтобы как можно быстрее преодолеть два квартала до аптеки, купить аспирин и еще что-то, чтобы пережить простуду, вернуться домой, закутаться в два пледа и проспать до весны. Вроде все отлично продумано. С минуту Камилла колеблется, выбирая между элегантным темно-синим пальто, которое в прошлом году она привезла из Милана и теплой старой черной курткой, в которой она обычно ходит снимать Паулса с очередного дерева, на которое он не побоялся забраться, но для спуска не нашел храбрости. Она все же останавливается на выборе куртки – вряд ли она встретит кого-то из знакомых, а еще больше разболеться она не хочет. Заперев дверь, Камилла не сдерживает разочарованного всхлипа. Она все же надеялась, что сможет поехать на машине, но снегопад превратился в белую стену, а ее сразу сдуло с крыльца порывом ледяного ветра.
Дорогу до аптеки она преодолевает почти удачно, если не считать окоченевших кончиков пальцев ног. Прямо перед входом в аптеку туда-сюда ходит старик. Его сгорбившееся тело и длинный крючковатый нос в совокупности напоминают вопросительный знак. Камилла присматривается к нему и замечает, что одежда старика старая и местами порвана. Она напрягает память, пытаясь вспомнить, видела ли его где-то раньше. Стрэнджфорест является премиальным городом, с практически нулевым уровнем преступности, и попрошаек Камилла здесь никогда не замечала. Хотя, возможно, она просто не обращала на них внимания? Она подходит ближе к аптеке, но старик вдруг останавливается и замирает прямо перед входом. Камилла чувствует, как холод щупальцами пробирается под ее одежду и обволакивает тело. Только сейчас она замечает, что кроме черных лохмотьев на старике больше ничего нет. Взгляд ее замирает на его посиневших от холода голых ногах, оставляющих глубокие следы на белом снегу, и внутри у нее все цепенеет. Машинально Камилла засовывает руку в карман куртки, но кроме нескольких долларов на лекарства там ничего не находит. Старик, будто почувствовав ее замешательство, отходит от входа. Перед тем, как взяться за ручку двери, Камилла поворачивается к нему.
