Голос мамы звучит так, что Хэвен понимает: сейчас она не стерпит возражений. Нехотя она возвращается вниз.
– Как прошел тест?
Хэвен лениво елозит вилкой по тарелке.
– Нормально.
– Что значит "нормально"?
– Это значит хорошо.
– Хорошо.
Мама кивает и делает глоток воды. Хэвен знает, она ей не поверила. Да она и не пыталась отвечать убедительно.
– Знаешь, если тебе нужна помощь с уроками, ты можешь обратиться ко мне.
"К тебе? Серьезно? Ты хоть раз помогала мне с уроками? Этим всегда занимался папа!"
Хэвен встает и со злостью бросает тарелку в раковину. Повернувшись, она видит лицо мамы и понимает, что сказала все это вслух.
Она открывает рот, чтобы извиниться, но мама ее прерывает:
– Занимался. Раньше. – В ее голосе звенит злость. – Но сейчас его здесь нет.
"Она говорит жестокие слова спокойным голосом", думает Хэвен и не выдерживает. Она говорит маме все, что думает. Все, что держала в голове все эти долгие месяцы. Вся злость, что в ней накопилась, вырывается наружу. Она не помнит, что именно она сказала, но там, среди ее хаотичного монолога точно была фраза: "Он ушел из-за тебя. Папа ушел из-за тебя". Она видит, что ей больно. Что слышать она этого не хочет, и Хэвен начинает плакать. Она не должна была говорить маме такое, тем более что это неправда. Папа ушел не из-за нее. Все было совсем не так. Но дамбу прорвало, и назад слов не вернешь. Она, не раздумывая, бежит к лестнице наверх, в комнату Клавдии и закрывает за собой дверь ванной комнаты. Совсем как делала в детстве, когда ее ругали.
В обрамленном позолоченной оправой зеркале над раковиной сквозь пелену слёз Хэвен видит свое отражение и, наконец, чувствует весь спектр эмоций. Весь спектр злости. Она еще никогда не была так сильно зла на саму себя. Но сейчас… Сейчас детали паззла соединились в единую картину. Джеймс. Бабушка. Мама. Так или иначе, но всех их она подвела. Разочаровала. Отчасти, Джеймс погиб по ее вине, возможно, Клавдия тоже. Ведь она видела, что происходит с бабушкой, но ничего не смогла сделать. А сейчас она наговорила всю эту жестокую ложь маме, да, неидеальной маме, но разве кто-то идеален? Злость внутри нее растет, а маленький чертенок тонет в пучине отчаянья. Ей кажется невозможным когда-либо выйти из этой ванной комнаты… В голове звучит голос: "ты все это заслужила". И она верит ему. Разве это не так? Она и вправду заслужила. Злость внутри нее поднимается выше, расширяется, разгорается до бушующего пламени… Что происходит?.. Ее лицо в зеркале искажается от ужаса, пламя в груди прорывается между ребрами, в тот же миг в зеркале появляется трещина и…
Тишина. Кажется, ее легкие забыли, как дышать.
– Милая? Что случилось? – доносится из-за двери напряженный голос мамы.
Хэвен приходит в себя и падает на колени, руки лихорадочно пытаются собрать кусочки зеркала вместе.
– Минуту, мам!
Только сейчас она вспоминает, что не закрыла дверь на щеколду. Мама может войти в любой момент и увидеть… Резкая боль на мгновение выводит ее из строя. Не мигающим взглядом она следит за тем, как густая темная струйка крови заливает молочную плитку…
Свет в глаза. Удар. Кровь Джеймса растекается между ее пальцами.
Она зажмуривается, но проносящиеся перед глазами кадры из ее прошлого от этого становятся только ярче.
Ее руки дрожат, когда она зажимает его рану. Она видит его боль, но не может ничем ему помочь. Свою боль она не чувствует.
Глаза ее распахиваются. Когда это прекратится?.. Когда она перестанет вспоминать все так, будто это произошло минуту назад?
– Хэвен! Я захожу!
Она смотрит на пол перед собой. Он весь красный. А ведь рана была неглубокая. А разве… Мысли путаются. Что им рассказывали на уроках первой помощи? Как остановить сильное кровотечение? Голос в голове вкрадчиво интересуется:
"А не все ли равно? Хэвен. Хэ-вен. Ты умираешь, Хэвен. И ничего не можешь с этим сделать. Потому что я так захотел".
***
Хэвен хочется позвать его. Он стоит совсем рядом, если бы она могла пошевелиться, она бы дотронулась до его руки. Она не понимает, почему он этого не делает. Почему не держит ее за руку, как должен, почему не успокаивает? Он стоит так близко, но даже не смотрит на нее. Он совсем рядом… Но сейчас между ними расстояние как от Земли до Луны.
– Пап…
Она открывает глаза и сразу понимает, где находится. Та же больница, где она навещала бабушку. Возможно, та же самая палата. Она оглядывается. Она здесь одна.
Хэвен пытается приподняться на больничной койке, но комната тут же плывет перед глазами, поэтому она не сразу замечает, как дверь открывается, и в палату входит человек. Когда взгляд ее фокусируется, она узнает медсестру. Ту самую, с красивыми белыми локонами, которую она встретила в ночь происшествия с бабушкой. Сначала внутри у нее все напрягается, но потом Хэвен вспоминает, что видела ее много раз и после того необъяснимого случая, и все было нормально. Она успокаивается.
– Мисс Лаво, как Вы себя чувствуете?
Медсестра подходит к койке, поправляет одеяло и останавливается у изголовья.
Хэвен прочищает горло.
– Нормально.
– Помните, что с Вами произошло?
– Помню. Эм… Где моя мама?
– Она скоро придет.
– Она что, ушла куда-то?
– Я же сказала, онаскоро придет.
В ее голосе сквозит раздражение, Хэвен кажется, что голубые глаза медсестры на долю секунды загораются красным, но потом она улыбается, и все исчезает.
«Поздно. Тебе больше меня не обмануть».
– Ты, – произносит она тихо, но твердо, и только потом думает, что возможно не стоило сразу раскрывать все карты. Давать ему понять, что она его узнала.
Медсестра улыбается. Улыбается и смотрит на нее застывшим взглядом, и улыбка ее напоминает звериный оскал, как в их первую встречу.
– Ты сразу это поняла?
– Нет.
– Все равно хорошо.
Хэвен не может согласиться, что ж тут хорошего? Медсестра обходит койку и замирает у ее ног. Интуиция подсказывает ей, что это было сделано не просто так. Когда он понял, что она знает, что это он, то отошел от нее. Почему-то захотел держать дистанцию.
– Ты это почувствовала? – произносит он, прерывая поток ее мыслей.
– Что почувствовала?
Медсестра щурит глаза. По телу Хэвен проходит дрожь.
– Что это я.
Что? Почувствовала? Что он имеет ввиду?
– Нет… Я не знаю.
Хэвен не понимает, почему она так старается быть честной несмотря на то, что он явно играет с ней.
На мгновение она видит, как тень какой-то неопределенной эмоции пробегает по красивому лицу медсестры, но потом сразу исчезает. Мозг Хэвен отчаянно пытается думать, найти выход, ведь Клавдия не просто так говорила ей: "выход есть всегда, стоит только поискать". Теперь она помнит это. Ей нужно придумать что-то до того, как ему надоест играть с ней. Когда он, наконец, перейдет к действиям. Ведь зачем-то же он пришел…
– Я хочу задать вопрос.
Слова слетают с ее губ прежде, чем Хэвен успевает их обдумать. Медсестра вновь щурится.
– Задавай.
Хэвен замечает, как в застывших голубых глазах загорается интерес. Это ее шанс. Что же спросить…
– Зеркало, – произносит она, снова не дав себе все взвесить. – Когда я была в ванной, зеркало разбилось, хотя я к нему даже не прикасалась, и я порезалась осколком. Это сделал ты?
– Разбил его? О нет.
– Но я слышала голос… Это был твой голос.
Язык медсестры совершает тоже движение, что и тогда, в особняке Камиллы делал лже-Джеймс.
– Ты права в одной вещи, а в другой сильно ошибаешься. Да, ты слышала мой голос перед тем, как потерять сознание. Ты была уязвима и позволила мне проникнуть в твою голову, хоть я и был в тот момент далеко. Но насчет зеркала ты не права. Это сделала ты.
Что? Она не понимает. Она не притрагивалась к зеркалу.
Увидев ее растерянность, он вздыхает:
– Мне даже жаль тебя, – Хэвен и вправду слышит сожаление в его голосе. – Не знать того, кто ты… И не иметь возможности когда-либо узнать это. Наверно, это ужасно. С другой стороны, ты ведь даже никогда не подозревала, кем являешься.
– Кем была моя бабушка?
На лице медсестры вновь играет улыбка.
– Близко. Правда, Хэвен, очень близко. Очень горячо. Но у тебя больше не осталось вопросов и не осталось времени.
В горле застревает ком. Ей нужно что-то придумать, что-то сказать, прямо сейчас, пока не поздно… Она привлекла его внимание, когда прямо заявила о том, что узнала его. Когда намекнула на… свою отличную интуицию? Возможно, если она скажет что-то еще…
Поздно. Он слишком близко. Она чувствует его холодное дыхание на своей коже.
Стоп. Лже-Джеймс и медсестра. Мужчина и женщина. Почему она думает, что это именно он?
– Я хочу задать последний вопрос.
Он останавливается. Изгибает аккуратную светлую бровь.
Хэвен делает глубокий вдох. В ее голове царит хаос. «Кто он? Спроси его!», подсказывает чертенок, но вопреки интуиции она его не слушает.
– Почему ты так сильно хочешь убить меня?
Это конец. Провал. Она спросила совсем не то, что было нужно.
Некогда голубая радужка глаз медсестры окрашивается в черный, а боковым зрением Хэвен замечает черные клубы дыма, обнимающего их обеих.
– Тут все просто, Хэвен. Ты – та самая дверь, которую мне нужно отворить для осуществления моей цели.
Глава 21. Три вещи, которые важны
В первый раз в жизни Хэвен видит слезы на лице мамы. Бабушка осторожно прижимает ее к себе, укачивая как младенца, а потом отстраняется, берет мамино лицо обеими ладонями и говорит ей что-то ласковым, но твердым и уверенным голосом. Хэвен успевает услышать только последнюю фразу: «ты же знаешь, что это обязательно».
Да, мама знает. И она тоже. Ей больно от одной мысли об этом, но ведь по-другому никак. Бабушка наклоняется к ней, берет ее руки в свои и рисует неровные круги большими пальцами по тыльным поверхностям ее кистей.
– Послушай меня внимательно, милая. Ты не виновата. И ты не должна себя винить.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но бабушка продолжает:
– Не вини себя. Вини того, кто на самом деле виноват во всем. Ты понимаешь меня?
Хэвен кивает.
– Мне жаль, милая. Я люблю тебя больше всего на свете, я так сильно не хочу расставаться с тобой. Но я знаю, что должна. Я знаю, что делаю это, чтобы защитить тебя, и от этой мысли мне становится легче. И тебе должно стать легче, ведь рано или поздно, ты вернешься ко мне. Когда-нибудь это произойдет. Но сейчас ты должна быть сильной. Ты должна закрыть глаза.
Хэвен подчиняется. У нее просто нет другого выбора.
Она чувствует шершавые подушечки пальцев Клавдии, медленно скользящие по ее коже. По щекам, по лбу, по плотно зажмуренным векам. Голос бабушки доносится до нее откуда-то издалека…
– Прежде, чем я сделаю это, ты должна пообещать мне, что запомнишь кое-что. Кое-что важное. Это единственное, о чем ты должна помнить. Пусть это сохранится в глубине твоего разума. Скажи мне. Скажи мне, какие три вещи важнее всего?
Хэвен охватывает странное приятное ощущение. Будто она погрузилась в теплую воду и единственное, что она чувствует – пальцы бабушки на своем лице. И единственные три вещи, которые важны…
– Дневник.
Она облизывает неожиданно пересохшие губы. Пальцы бабушки замирают на ее переносице.
– Кувшинки.
Она ныряет глубже в теплую воду. Окружающий мир рассыпается подобно песку.
– Рябина.
– Правильно, милая, – голос Клавдии – последнее, что осталось от быстро ускользающего от нее мира. – Остальное неважно.
Вдруг ее охватывает паника. Она хочет возразить, открыть рот и сказать, что бабушка не права, ведь есть вещи куда важней. Ками, Тайлер, их дружба. Она хочет сказать это, но мир вокруг нее исчез, и скоро сама она исчезнет.
– Ты забудешь. Забудешь все.
И она забывает. Растворяется в теплой невидимой воде, становится ее частью. Исчезает, как и все ее детские воспоминания.
Лишь одно остается. Три слова, выжженные на месте ее расплавленного разума.
Дневник. Кувшинки. Рябина.
Первое, что она чувствует, когда приходит в себя, это сладковатый терпкий запах. Мозг путается, в первое мгновение после пробуждения ошибочно приняв его за аромат лимонного печенья, которое Клавдия пекла для нее в детстве, но потом она узнает его. Мамины духи. Последний подарок папы. Вероятно, последнее напоминание о нем. С трудом она садится на больничной койке. Ноги сводит судорогой, и все конечности болят так, как будто ее сбила машина. Перед глазами пляшут черные точки, и боль в висках почти невыносимая.
– Мам, мне плохо.
Хэвен не узнает свой голос – тихий и сломленный, треснувший как зеркало в ее ванной комнате. Сейчас, как никогда, Хэвен ощущает тоскливое одиночество, и это чувство вызывает в ней непреодолимое желание все рассказать матери. Но когда она встречается с ней взглядом, ее решимость улетучивается. На лбу у мамы вздулась толстая голубая венка, губы плотно сомкнуты, и лицо напоминает скомканный лист бумаги. На мгновение она встречается с ней взглядом, с ее холодными, опустошенными глазами, в которых разом смешалось все и сразу – недоверие, страх, любовь и презрение. Хэвен не понимает, как можно испытывать все эти противоречивые чувства одновременно, но у мамы это как-то получается. А потом мама отводит взгляд и прочищает горло.
– Тебе плохо из-за большой потери крови. Ты потеряла много крови, – она делает акцент на слове "ты".
Хэвен начинает лихорадочно вспоминать все, что произошло в ванной.
Зеркало разбилось. Она разбила зеркало. Попыталась собрать осколки и порезалась. Она смотрит на туго затянутую бинтами левую руку, а затем переводит взгляд на тонкую прозрачную трубку, ведущую к капельнице.
Как она могла потерять так много крови? Ведь рана была неглубокая…
– Доктор сказал, у тебя недостаток железа… Возможно, анемия, – произносит мама будто в ответ на ее мысли.
– Анемия? Нет у меня никакой анемии!
– Я не знаю, Хэвен, я не знаю! Я уже не знаю, что думать!
Мама вскакивает и встает около окна, скрестив руки на груди. Венка на ее лбу сильно пульсирует. Теперь Хэвен вспоминает, где и когда видела такую же бурю эмоций на ее лице. В то утро, когда она проснулась в больнице после передозировки снотворными. От позвоночника по ее телу медленно растекается холодный липкий страх.
– Мам, ты все не так поняла. Я этого не делала. Я… Я не знаю, как это все произошло.
Она знает, что мама ей не верит. На ее месте она бы тоже себе не поверила. Улик слишком много, и все против нее. Она вела себя странно в последнее время. Нездорово переживала смерть Клавдии и не переставала вспоминать о Джеймсе. Прогуливала школу и завалила все возможные тесты. А после их ссоры она убежала в ванную и… Конечно, мама думает, что она нарочно разбила зеркало, нарочно поранилась, возможно, пыталась навредить себе.
– Мам, я говорю правду. Я не знаю, как объяснить то, что происходит…
Ее голос обрывается. Она и сама не верит своим слова. Но сказать маме правду? Как? Как объяснить ей то, чего она сама не понимает? Какие бы доводы ни пришли ей сейчас в голову, все кажутся Хэвен бредом.
– Тебе не стоит стараться, Хэвен, – мама снова поворачивается к ней; ее голос теперь звучит твердо. – В конце концов, моей вины во всем этом больше, чем твоей. Так что мы с тобой вместе должны исправить ошибки.
Медленно она делает глубокий вдох, на мгновение прикрывает глаза, а затем садится рядом.
– Я не злюсь на тебя.
– Мам…
– Подожди, дай мне договорить, ты задашь вопросы позже. Я не злюсь на тебя. Ты моя дочь, и этого уже ничто не изменит. И мою любовь к тебе тоже ничто не изменит. Но именно потому, что я люблю тебя, я боюсь за тебя. И я боюсь принять неправильное решение, когда буду думать, что делаю все тебе во благо, а на самом деле…
– Как то решение, которое ты приняла одиннадцать лет назад, когда увезла меня из дома?
Она удивляется тому, как уверенно прозвучал этот вопрос. И с какой силой она сделала ударение на слове «дом». Но она имеет право знать правду.
По лицу мамы пробегает дрожь.
– Мое решение увезти тебя в Нью-Йорк не было неправильным. Мы приняли его вместе с твоим отцом, ведь он хотел быть ближе к нам. Ты же знаешь, что он не мог пожертвовать своей карьерой, чтобы переехать с нами сюда… А семья на расстоянии… Это не семья. Почему ты вообще об этом спрашиваешь?
Хэвен в недоумении смотрит на нее. Она знает ее лучше, чем кто-либо. Иногда она заранее может предугадать ее реакцию. И она точно знает, когда мама врет. Сейчас это не так.
– То есть… Ты увезла меня отсюда для того, чтобы быть ближе к папе?
– Да, а для чего же еще?
– И не было никаких других причин?
– Нет… Хэвен, это все, что ты хочешь мне сказать?
– Вы спорили о чем-то с бабушкой в день нашего возвращения в Стрэнджфорест. И она была чем-то недовольна, – неожиданно Хэвен вспоминает свой первый день в Стрэнджфоресте. Как они пили чай в гостиной, бабушка и мама увлеченно беседовали о всякой ерунде, а потом вдруг их разговор переключился на нечто важное. Хэвен отвлеклась тогда и не слушала, о чем они говорили. Но они явно о чем-то спорили. Теперь ей почему-то кажется это очень важным.
– Мы… говорили о нашем переезде. О том, что тебе лучше пожить здесь, после того, что произошло, – удивленно ответила мама. – Я говорила твоей бабушке, что так для тебе будет лучше. А она почему-то все время твердила, что тебе следует вернуться обратно, в Нью-Йорк. Что слишком рано для твоего переезда в Стрэнджфорест, что ты к этому еще не готова. Она была странным человеком, Хэвен, со своими причудами, для нее имели значения всякие приметы… Не стоит тебе обращать так много внимания на ее слова.
Внутри у Хэвен все похолодело. Значит, бабушка была против их возвращения. Значит, она знала, что Хэвен в Стрэнджфоресте поджидает опасность.
Мама снова вскакивает, раздраженно скрещивая руки на груди. С минуту она молчит, а потом переводит дыхание.
– Ладно. Тебе нужно отдохнуть. Мы поговорим обо всем потом, когда тебе станет лучше.
С этими словами она разворачивается и уходит, оставляя ее в палате одну. Хэвен трет плавящиеся от боли виски и пытается понять, что все это могло значить. На стуле около больничной койки лежит ее рюкзак, в который мама предусмотрительно собрала некоторые ее вещи. Стараясь не усилить боль в животе и пояснице, Хэвен тянется к рюкзаку и вытаскивает из его глубины тетрадь, предназначенную для геометрии, но так ни разу для нее не использованную, и ручку. Может, если она все систематизирует, ей будет легче с этим разобраться? Как с новой темой по геометрии, в которой она ничего не смыслит. Она заносит ручку над чистым листом бумаги.
Пункт 1. Он, медсестра, лже-Джеймс, возможно, старик, встретившийся Камилле у аптеки, кто бы он ни был, он пытался убить меня. Снова. И не смог.
Пункт 2. Зеркало в ванной разбилось не само. Это сделала я.
И ей нужно выяснить, как она это сделала.
Пункт 3. Бабушка была не тем человеком, которого я знала.
Хорошим или плохим, вот в чем вопрос. Этого она не знает. Но она точно знает, что о том, что с ней происходит, Клавдии было известно больше, чем кому-либо. Один раз она защитила ее. Одиннадцать лет назад. А сейчас она погибла, возможно, пытаясь сделать то же самое.
Пункт 4. Смерть Клавдии не была несчастным случаем. И не была последствием болезни. Это было убийство.
Пункт 5. Одиннадцать лет назад меня увезли из Стрэнджфореста по определенной причине.
И дело было не в ее отце. Сегодня ночью она вспомнила, что произошло. Что сделала с ней бабушка. Возможно, с мамой она сделала то же самое, поэтому она ничего этого не помнит. Но теперь Хэвен вернулась в Стрэнджфорест и, возможно, это послужило триггером для ее памяти и воспоминания начали к ней возвращаться. Теперь она помнит. Наконец-то, хотя бы часть ее сознания прояснилась, часть паззла соединилась в картинку.
Лес. Черная туча между соснами. Ее ножки в красных туфельках среди густой зеленой травы. Мальчик с красивым лицом и яркими голубыми глазами, уверенно берущий ее за руку и уговаривающий играть с ним в лесу, несмотря на строгие запреты Клавдии. Кто он? Как его зовут? Почему она не помнит больше никаких подробностей, связанных с ним? Эта часть паззла все еще не собрана…
Она закрывает глаза и глубоко вдыхает воздух через ноздри.
Мальчик. Лес. Зеленая трава. Красные туфли. Черный дым. Он ближе, его больше… Он накрывает ее и…
Хэвен открывает глаза.
Он уже делал это. Уже пытался убить ее, но Клавдия спасла ее. Но в этот раз ее никто не спасет…
Хэвен кусает губы, убирает тетрадь и ручку в рюкзак и вытаскивает телефон.
Набирая номер, она думает о том, что больше не чувствует страха. Скорее, ее переполняет возбуждение. Интерес, совсем как когда они с Ками играли в расследование.
– Приезжай ко мне. Приезжай прямо сейчас. Мне есть, что рассказать.
***
– Я одно могу сказать, понятней от этого не стало, – Камилла устало откидывается на спинку стула и трет пальцами переносицу.
Хэвен сложно с ней не согласиться. Вопросов теперь больше, чем ответов. Полчаса назад Камилла украдкой проникла в ее палату, они долго обнимались, пока из глаз Хэвен не брызнули слезы, а потом она быстро рассказала Камилле все. Про инцидент в ванной, про визит "медсестры", про то, что сделала с ней Клавдия. Когда она закончила, то уже перестала плакать. Слезы выбрались наружу вместе с ее рассказом и также исчезли вместе с ним.
– Я могу чем-то помочь? – Камилла вновь берет ее за руку.
Хэвен кивает и утыкается носом в ее плечо, вдыхая еле ощутимый цветочный аромат, исходящий от ее атласной блузки.
– Можешь. Думаю, ты все еще помнишь больше, чем я.
– Что ты хочешь знать?
– Ты помнишь мальчика, с которым мы играли в детстве?
– Ты про Тайлера?
– Нет. Возможно, играла с ним только я, но не суть.
Камилла задумчиво накручивает прядку на указательный палец.
– В детстве, пока ты не уехала, я дружила только с тобой и Тайлером. Других детей не было.
– Ты уверена?
– Более чем.
Хэвен вздыхает. Вопросов теперь больше, чем ответов.
– Тогда я вообще ничего не понимаю. Я ведь вспомнила его. Вспомнила его так… ярко. Будто это воспоминание было самым важным. Мы явно были достаточно близки.
На минуту в палате воцаряется молчание. Хэвен нервно комкает пальцами края простыни, а Камилла сдирает с ногтей розовый лак.
– Знаешь, думаю, нам нужно пока оставить это, – задумчиво произносит Камилла. – Меня больше волнует то, как твоя бабушка умудрилась стереть тебе память.
– Я понятия не имею.
– Значит ли это то, что она была … как-то связана с ним? Со всем этим?
Хэвен до боли кусает губу. Конечно же, она думала об этом. И она понимает, насколько велика вероятность того, что Клавдия напрямую связана с происходящим.
– Возможно.
Снова наступает молчание, Хэвен слышит, как тихо переговариваются медсестры в коридоре, а потом Камилла снова начинает говорить.
– А то, что она сказала тебе запомнить? Никогда не забывать. Те три вещи. Они ведь что-то значат, верно? Должны же они что-то значить.
Хэвен пытается думать. Пытается сосредоточиться на ее вопросе, но раскалённый гвоздь забивается все глубже в ее измученный мозг.
Дневник.
Вероятно, тот, что она нашла в комнате Клавдии. Но что в нем такого важного?
Рябина.
Странное чувство, охватившее ее на похоронах бабушки. Ей так сильно хотелось подойти к тому дереву и сорвать горсть огненно-красных ягод, но по непонятной причине она боялась это сделать.
Кувшинки.
Все украшения, что дарила ей Клавдия. Браслеты, кольца, подвески. Все они были украшены этими цветами. А в спальне у бабушки, в вазе возле кровати была кувшинка.
– Важны. Бабушка сказала, они – единственное, что важно.
– Но почему?
– Не знаю. Этого она не сказала.
Камилла отрывает последний кусочек лака с ногтя на большом пальце.
– Рябина, кувшинки. Это все растения. Надо подумать, для чего их используют?
– Эм… Птицы питаются ягодами рябины во время долгих зим.
– Нет, не то. Нетрадиционная медицина? Разнообразные растения используются для изготовления лекарств в культурах всего мира.
Хэвен сильнее закусывает губу, пережидая новый приступ головной боли. Лекарство – это, несомненно, то, что ей сейчас нужно. И все эти больничные капельницы особо ей не помогают. Как не помогли и Клавдии. Возможно, ей нужно нечто другое.
– В качестве лекарства рябину и кувшинки нельзя использовать.
– Хм, – Камилла подпирает подбородок кулаком. – Хэвен вспоминает, как подруга делала так в детстве, когда ей в голову вдруг приходила необычная идея. В ее синих глазах загораются два светлых огонька: – А вот я с этим не соглашусь. Помнишь, чем лечила тебя Клавдия, когда ты болела?
Хэвен укоризненно приподнимает левую бровь.
– Извини, – быстро исправляется Камилла. – Ты не помнишь, а я помню. Помню, как она говорила, что не верит в современную медицину, в лекарства. Она заваривала тебе чай с листьями кувшинок и заставляла пить только его.
– И?
