Младшенький вел себя спокойно – к шести годам мальчик уже привык, что папа и мама часто куда-то уезжают. "Зато он более спокоен и самостоятелен, чем дети, которых матери до выпускного бала возле своей юбки держат", – сказала однажды Наташа, когда бабушка Уланова в очередной раз попеняла им с Витей-старшим: "Бегаете туда-сюда, а дитё без пригляда растет, где такое видано?" А Наташа как раз накануне увидела в торгово-развлекательном комплексе на Беговой мальчика, закатившего истерику, когда мать отошла на пару минут в туалет. Он едва не довел до гипертонического криза деда, катаясь по полу, молотя ногами и истошно рыдая. Рассказав об этом Карине Ильиничне, Наташа добавила: "Все хорошо в меру, из перегибов ничего хорошего не выходит. Гиперопека отучивает детей от самостоятельного мышления и ответственности. Вы и сами рассказывали, что вас родители за руку не водили…" "В моем детстве война была", – напомнила бабушка. "Но это дало вам хорошую закалку на всю жизнь – потом все нипочем… А хорошо ли будет во взрослой жизни человеку, которого чрезмерно опекали в детстве?"
*
Ладожский вокзал немного напоминал Наташе космопорт из фильма "Люди в черном" – такое же изобилие стекла и пластика, многоуровневое здание, футуристические конструкции. И такой же шумный, людный и суетливый. А эскалаторы опять отключены.
Уланов нес Наташин чемодан. Наташа крепко держала за руку Младшенького, чтобы мальчик не потерялся в сутолоке. Поток людей несся к платформам. Встречный мчался с подошедшего поезда. "Заканчивается посадка на поезд №…", – раздался усиленный динамиками женский голос, и Наташу с Младшеньким чуть не сбил безумного вида мужчина с пакетом, где угадывались две банки пива.
– Да, пойдешь за пивОм, пропустишь все на свете, – фыркнула Наташа, – как бы ему не пришлось по шпалам за поездом гнаться.
– Пиво будет на ходу прихлебывать, хоть в горле не пересохнет, – улыбнулся Уланов, – так, твой поезд только через сорок минут. Предлагаю где-нибудь посидеть и выпить кофе, раз уж мы так заблаговременно прибыли.
– А мне – мороженого, – тут же добавил Младшенький.
Они смогли найти свободную скамью, и, оставив Наташу возле вещей, оба Вити отошли за кофе и мороженым. В центре зала блестела разноцветными лампочками новая роботокофейня, где очень симпатичная робот-бариста с приятным девичьим голосом проворно готовила кофе. Конечно же, Младшенький потянул отца именно к ней. А Наташа расстегнула ветровку и подумала о том, что легкую курточку можно будет убрать в чемодан на полпути… Чем ближе к 67-й параллели, тем более уместна будет более серьезная одежда.
Вернулись Уланов с сыном с двумя стаканами кофе и большим рожком мороженого, и какое-то время все трое неспешно лакомились.
– А в Воркуте, наверное, мороженое сейчас никто не покупает, – сказал Уланов. – А то я бы тебе посоветовал попробовать "Как раньше" из Сыктывкара. Очень похоже на то, что мы ели в детстве.
– А почему там не покупают мороженое? – спросил Младшенький, у которого выросли смешные молочные "усы" на лице.
– Холодно, – пояснил ему отец, – можно горло застудить.
– А медведи там есть?
– Есть, но, наверное, еще спят.
– Во, сами расселись, а дитё стоит, – заорала дородная пожилая женщина с оранжевой "гулькой" на макушке. – Мамаша называется!
– Я не дитё, а мужчина, – возразил Младшенький. – Я должен уважать женщин. И я не хочу сидеть.
– Молодец, сын, – Уланов погладил сына по голове.
– Поезд № 077 сообщением Санкт-Петербург – Воркута подан на посадку, – ожило радио. – Поезд находится на платформе №… Повторяю…
*
Поезд вытянулся вдоль перрона во всю свою немалую длину, и возле него столпилось довольно много людей. Если верить схеме состава на "Туту", мест на этот рейс больше не осталось – за полдня скупили все остальные билеты. Наташа с интересом смотрела на своих будущих соседей по вагону. Солидный мужчина средних лет, в очках и с кейсом очень похож на юриста. А этот здоровяк с цветущим лицом – явно северянин, типичный рабочий, проводящий много времени на свежем воздухе – лицо обветрено. Поджарый мужчина протягивал проводнице документы, и Наташа различила у него на лбу несмываемый, навеки въевшийся черный ободок – видимо, шахтёр. Рядом с ним стояли жена и сын, серьезный мальчик лет десяти, уткнувшийся в телефон.
– Высматриваешь типажи к новому роману? – заметил взгляд жены Уланов. – Да, Север в этом плане богат. Люди там интересные…
Вагон оказался светлым и чистым. Каждая деталь в нем блестела. На полу в коридоре пушилась ковровая дорожка. У титана заманчиво пестрели упаковки в "Магазине на борту".
– Пап, – Младшенький указал отцу на большой пакет чипсов.
– Только после отправления, – сказала вторая проводница.
– Ладно, я тебе на вокзале куплю чипсы, – тронул сына за плечо Уланов. – Тоже с лейблом железной дороги.
– А, он хочет чипсы из поезда? – заулыбалась румяная блондинка в ладно сидящей форме. – Давайте уж отпущу. Тебе какие, мальчик?
– С беконом.
– А вам? – проводница увидела в руках Наташи кошелек.
– Карту Воркуты.
– Сию минуту.
*
В купе тоже было упоительно чисто. На столе красиво лежали буклеты и визитная карточка начальника поезда. В закрепленной на столе вазочке алел букетик цветов, а рядом стояла бутылка минеральной воды. На полке лежал хрусткий пакет с бельем и набор пассажира.
Оставив Младшенького посидеть в купе, Наташа и Уланов вышли покурить на перрон.
– Если что, сразу звони, – попросил муж. – Что-то мне неспокойно из-за того, что ты едешь одна.
– Чует твоя чуйка? Не плагиать Фиму, – улыбнулась Наташа, – я всего лишь выступлю свидетелем, посмотрю город, поживу в гостинице, и все дела…
– Пассажиры, заходим в вагон, – объявила проводница. – Через пять минут отправляемся!
На перроне гремело "Прощание славянки". Уланов с Младшеньким махали Наташе рукой, и какое-то время шли рядом с окном ее купе, а потом поезд набрал скорость, и вокзал остался позади.
Наташа открыла чемодан, чтобы достать необходимые в дороге вещи, и вспомнила хмурый взгляд мужа, когда махала им из окна перед отправлением. Муж на самом деле был неспокоен… "Но надеюсь, что предчувствия его обманули", – подумала она.
*
Стоянок на маршруте было много; Наташа насчитала в расписании у входа в вагон более шестидесяти. Большинство из них, правда, длились 1-2 минуты, от силы пять. Было несколько более продолжительных – 20-30 минут. А в Котласе-Южном предстояло провести почти час. "Представляю, как Белла любит эту стоянку, – подумала Наташа, – если на вокзале и прилегающей территории есть торговые точки, то она бы не возражала и против более длительной остановки…"
Она прилегла на полку и стала думать о новой книге, к которой пока не написала даже начало. "Может, путешествие меня встряхнет? Смена обстановки многим помогает. Засиделась я дома, вот и не работается"…
Вечером, выйдя на платформу в Череповце, Наташа позвонила домой. По словам Лизы, Уланов отвез Младшенького в гости к Карине Ильиничне с ночевкой. Приходил курьер из издательства за списком вариантов заглавия к предыдущему роману, и Лиза отдала ему файл, который ей оставила хозяйка.
– Очень хорошо, спасибо, Лиза, – Наташа зябко поежилась. В одном свитере на платформе было холодновато. Надо было набросить куртку. Уже чувствуется, что они едут на север. Днем в Бабаево она не ощутила разницы температур с Питером.
Возле поезда неспешно прогуливались пассажиры. Другие спешили к зданию вокзала, обсуждая, что нужно купить в дорогу. У симпатичной часовни шоколадного цвета стояли "шахтер" с женой и сыном. Бодро помахивая пакетом, от которого за версту пахло горячими пирожками с творогом, к вагону шагал "работяга". Посмотрев на Наташу, он приветливо улыбнулся соседке. Наташа ответила ему улыбкой.
К их вагону подошла продавец газет и кроссвордов и спросила: "Не желаете ли в дорогу?" В руках у Наташиных соседей замелькали кошельки. Наташа тоже купила брошюру с японскими кроссвордами.
От соседнего вагона к ним подошел еще один пассажир и купил два журнала. Когда он вскакивал на подножку своего вагона, Наташа вздрогнула. Эта летящая походка и пластика были ей хорошо знакомы. И этот стройный гибкий силуэт – тоже… "Да не может быть. Я обозналась. Он мне теперь везде будет мерещиться, особенно после прошлогоднего приключения на Мангупе…"
Поезд останавливался почти каждый час, а иногда и дважды за час, на одну-две минуты. Кто-то выходил, спешно громыхая чемоданами в тамбуре. Другие так же шумно втаскивали свой багаж в вагон. Наташа посочувствовала проводницам: "Да, на такой работе не расслабишься. Это в "Таврии" стоянок стало меньше, и девчонки хоть отдохнуть немного успевают, а здесь бегай, как заведенная, проверяй документы у новых пассажиров, следи, чтобы прибывшие не забыли выйти, да еще за чистотой следи, и успевай вовремя чай-кофе подавать. А то вон уже кто-то бухтит в коридоре, что устал ждать свой чай… Все-таки северяне очень выносливые люди. Я бы такую нагрузку вряд ли потянула…"
*
На следующее утро поезд прибыл в Котлас-Южный. Там над перроном вилась легкая поземка, и Наташа усмехнулась, увидев у входа в кремово-золотистое здание вокзала съежившиеся от холода красный холодильник "Кока-кола" и тележку "Филевское мороженое". "Немного не по сезону. Лучше бы сейчас выставили кофейный автомат и тележку с горячей выпечкой…"
Наташа закурила и достала телефон.
Ее удивило то, что на длительной стоянке в немаленьком, судя по всему, городе нет бестолковой сутолоки и гама, как на маршруте той же "Таврии". Почти все пассажиры поезда вышли размяться; многие катили чемоданы к вокзалу; другие выстроились в очередь к вагонам с документами наготове… И все это происходило спокойно, без лишнего шума. Торговец копченой рыбой прохаживался по перрону, негромко произнося: "А вот кому рыбы? Рыбки горячего копчения кто желает?" На южных маршрутах продавцы на платформах вели себя совсем иначе, перекрикивая друг друга: "Вода, пиво, чипсы, сигареты!!!", "Мороженое, мороженое!!!", "Пирожки жареные, печеные, горячие обеды!!!", и пассажиры от них не отставали. И в здании вокзала не было толкотни и неизбежных в таких условиях перебранок. Наташа купила сувениры "Котлас-Южный" для всей семьи и пару журналов у круглолицей, налегающей в разговоре на "о" приятной женщины средних лет.
Уланов сообщил по телефону, что Младшенький пошел гулять с прабабушкой в Парк Победы, а сам он в суде – "сегодня прения сторон, буду настаивать на условном сроке потому, что тут из мухи слона раздули". Игорь Никольский отправился к подзащитному в Колпино. Ефим в другом суде боролся за смену меры пресечения для своего клиента. Белла занималась делами в офисе. В общем, все как обычно.
Давешний здоровяк с обветренным лицом приобрел сразу три горячих пирожка внушительных размеров и с аппетитом уплетал их, гуляя по платформе. "Шахтер" и его семья фотографировались в стилизованной карете у здания вокзала. "Адвокат" на ходу потягивал горячий кофе из стаканчика и смотрел в телефон. Из здания вокзала вышел высокий худощавый парень в черной пайте и джинсах и тут же спешно натянул капюшон и опустил на глаза ветрозащитные очки. Под мышкой он держал большую бутылку столовой воды и небольшой пакетик из сувенирной лавки.
– До конечки едете? – подошел к Наташе "работяга", успевший доесть пирожки.
– Да, – кивнула она.
– Я тоже. Все, отпуск закончился, пора на работу. А вы к нам по делам, или в гости?
– На экскурсию, – отшутилась Наташа.
– Из Питера? – весело изумился собеседник. – К нам? На экскурсию? Хотя, я слышал, кроме шуток, есть у нас и экскурсии, я, правда, не знаю, какие, не был. Надеюсь, вы в тундру или к ущелью не собираетесь? В апреле еще пуржит, может унести… У нас вот, ребята сообщили, на Тимане был случай: машина то ли с дороги съехала, то ли сдуло ее в овраг – а водителя нет, вот и гадай, в тундру его, что ли, унесло или в реку… Даже на снегоходе не стоит кататься по тундре, когда запуржило – до Инты долетите вместе с ним, – и он жизнерадостно расхохотался, представив себе эту картину.
– Учту, – ответила Наташа. – Но ездят же по тундре и в зимнее время?..
– Только если на КАМАЗе или на "Ямале". Справитесь с таким транспортом?
– В армии я с любой техникой справлялась. Устроена-то она вся примерно одинакова, только размеры различаются.
– И в каком полку служили? – весело изумился мужчина.
– В десанте, десять лет.
– Ого, – изумился воркутинец.
И тут заорал Наташин телефон. Номер был незнаком.
– Здравствуйте, вам звонят из банка по поводу вашей карты…
– За…ли мошенники, – Наташа сбросила вызов, – как еще кто-то верит в эти фейки про карточки?
– Ух ты, – комментировал северянин. – Служили в десантуре, с техникой управляетесь, "Агата" на телефоне стоит, и за словом в карман не лезете. Если вы еще любите рыбалку и футбол, то вы – мой идеал! Недостижимый. А то в отпуске я на таких ломак насмотрелся – музыку слушают какую-то совсем ни о чем, какие-то муси-пуси, то ли мальчик поет, то ли девочка; питаются тоже не пойми чем, с какими-то звездами… Мишкиными, что ли?
– Мишленовскими.
– Ага. На зоже своем задвинулись. Стоит при них пирожок откусить или огнивом чиркнуть, так смотрят, будто ты воздух испортил. Куклы, – припечатал работяга, – ненастоящие и внутри пустые. Все разговоры у них – что модно и в тренде, а что – нет. А у вас, я вижу, мысль в глазах светится не только о моде. И имя у вас, я полагаю, нормальное, без закидонов? Федор, – назвался он. – Никитин.
– Наталья Навицкая.
– Ого! Вас как писательницу зовут? Я все ее книги прочитал про детектива из ВДВ. Толково пишет, видно, что в материале. Кстати, – округлил глаза Федор, – не вы ли это? Говорите, в десантуре служили десять лет? А по книжкам видно: автор знает, о чем пишет…
– Пассажиры, заходим в вагон, – окликнула проводница, – до отправления пять минут.
Когда девушка в форме запирала дверь вагона, Наташа полюбопытствовала:
– А в Воркуте есть библиотека?
– А как же! Шесть, – гордо ответила проводница. – И все такие хорошие, одна прямо на Ленина, Пушкинская… И театр есть, и музей, и кинотеатр новый. В театре артисты такие, что даже из Москвы их смотреть приезжают.
*
"И почему некоторые города называют одинаково? – думала Наташа, выйдя на перрон в Печоре. – Великий и Нижний Новгород; Ростов и Ростов-на-Дону, Печоры на Псковщине, и Печора в Республике Коми… Иногда из-за этого бывает путаница".
Вокзал был залит ярким светом фонарей и засыпан снегом, сочно хрустевшим под ботинками. Мороз крепко щелкал по щекам. Клубы сигаретного дыма над головами пассажиров не поднимались и не таяли, а повисали золотистыми в свете фонарей облачками, смешиваясь с паром, вырывающимся при дыхании. "Дубарина, – подумала Наташа, – и куртка не спасает. Видно, "минус пятьдесят", указанные на ярлычке, где-нибудь на финском лыжном курорте и апрельская полночь в Коми – разные вещи. А для Воркуты нужно что-нибудь посерьезнее. Приеду, осмотрюсь и пополню свой гардероб"…
Ночью из вагонов на перекур вышло совсем мало пассажиров; многие уже спали, а другие не отважились выйти из теплых вагонов в морозную ночь. А Наташе нужно было размяться перед сном. после ужина и душа она открыла тетрадь, и до Печоры успела написать десять страниц. Как она и думала, в дороге мысль заработала лучше, и первая глава романа сложилась в голове легко. "Подумать только, – усмехнулась Наташа, – однажды меня хотели куда-то сюда упечь на "четвертак", а я приехала только сейчас, сама, в купе, а не в "столыпинском вагоне", и в Воркуте, оказывается, знают и читают мои книги… В Питере уже продают ландыши, а здесь снег трещит под берцами. Ого, минус пятнадцать!"
*
… Однажды ей уже говорили, как она отличается от остальных, какая она особенная и неповторимая, – Наташа вспомнила об этом, лежа в своем купе и пытаясь хотя бы вздремнуть до следующей длительной стоянки – в Инте, но сон убегал каждый раз, когда поезд замедлял ход и за окном начинали мелькать привокзальные фонари, пробиваясь в щель закрытых жалюзи. Так было всегда – стук колес убаюкивал Наташу, а тишина сразу будила.
Она хорошо помнит человека, который смотрел на нее с восхищением: "Ты неповторимая!". Блестящие от волнения глаза, смущенная улыбка, ямочки на щеках… И эти несколько месяцев лучистой, искрящейся радости, за которую потом пришлось так жестоко расплачиваться. Но Наташа не жалела об этих испытаниях – потому, что они ее многому научили. И то, что не ломает человека, делает его сильнее – эта истина не вчера появилась. Федор Никитин на перроне в Котласе, сам того не желая, разбудил воспоминания о той радости белых ночей – и осеннем горе. И Наташа уже второй час ворочалась на полке, чувствуя, что заснуть не может.
С Улановым они до сих пор живут раздельно; муж только изредка остается ночевать на Фонтанке. Наташа тоже не делала ни малейшей попытки возобновить супружеские отношения, хотя общались они доброжелательно и до сих пор производили впечатление хорошей пары. То, прошлое, до сих пор стоит между ними. И неизвестно, сколько еще будет стоять. "Повезло еще, что жива осталась. И что Фима с Беллой не попали под удар. Извини, Федя. Но лучше не сокращай дистанцию. Ты – хороший парень, но у меня остался горький опыт и на новые приключения не тянет!"
Поезд тарахтел по рельсам, все дальше забираясь на север. Ночь за окном была невиданной черноты – только снежная равнины и сопки белели, и о стекло разбивались крупные жесткие снежинки.
Наташа все-таки заснула. И ей приснилась камера в Печатниках, "волчок" на двери, глазок видеокамеры. И вопль надзирательницы Риты за дверью: "Навицкая, подъем, дома будешь дрыхнуть допоздна!".
Наташа дернулась и подскочила. Больно ударившись плечом о столик, она открыла глаза. Уютное кремово-шоколадное купе, цветы и бутылка воды на столе, кроссворды в сетке над полкой… Одеяло мягкое и пушистое, на полу – ковролин. Ничего общего с камерой спецблока, где Наташа провела полтора года по бредовому обвинению. "Все нормально, – Наташа выглянула в окно, посмотрела на черно-белую тундру и отпила несколько крупных глотков воды из бутылки. – Просто плохой сон. С чего бы это? Давно уже не снился!" Она заметила, что Печатники ей снятся перед какой-то бедой. В Джамете, пять лет назад, погиб их сосед в пансионате, и под подозрение попал Ефим. В позапрошлом году сон предсказал ей арест Уланова по ложному обвинению в убийстве и "заказ" на нее, Ефима и Беллу международной киллерше. А сейчас?..
Наташа заставила себя успокоиться и снова задремала. И увидела себя на речном трамвайчике, идущем под бойкую скороговорку гида к Поцелуеву мосту. И только она знает, ЧТО их ждет под мостом…
Теплые обветренные губы прикасаются к ее губам. По примете, поцелуй у этого моста обещает влюбленным долгие счастливые отношения. А Наташа уже видит, как из влажной темноты на них ощерилось то незримое, неясное и страшное и готовится не только сожрать их счастье, но и их утопить в бездне кошмара…
"Как меня достал этот сон! – Наташа усилием воли заставила себя проснуться. – Хорошо, что я управляю своими снами… Но почему он меня достает? Другие бабы от мужей шляются напропалую, и их по ночам не кошмарит!" – глаза опять закрылись, и снова она увидела трамвайчик, заплывающий под мост и надвигающееся на них из мрака безликое и беспощадное зло…
– ДА ПОШЕЛ ТЫ!!! – этим криком Наташа разбудила себя окончательно, прогнав то, что недобро смотрело на них и обдавало жутким холодом из-под моста.
Поезд замедлял ход. Мелькали фонари и в их свете – кубы привокзальных построек в темноте. На часах было 04.20. "Инта", – догадалась Наташа, села и начала одеваться.
Это ей не нравилось – два кошмара подряд за одну ночь, что они на этот раз предвещают?
Сунув в карман куртки сигареты, она вышла на перрон. На этот раз она курила у вагона одна. Поодаль кто-то высаживался; капризничал сонный ребенок, недовольный сменой теплого уютного вагона на заснеженный перрон; его мать ласково увещевала малыша.
Следом вышел "адвокат", сонно зевнув и с хрустом потягиваясь, крякнул от мороза и тоже закурил. На Наташину финскую куртку он посмотрел с иронией: "Ох, женщины, все форсят, о фасоне думают, а Север шутить не любит, место суровое…"
От сигареты сразу разжался обруч, сдавивший ей грудь после кошмарных сновидений, и Наташа перевела дыхание. "Просто совпало. Бывает. Какая опасность мне грозит? Я просто расскажу о том, что видела на камере, пусть ищут водителя "пежо". По тундре в пургу шляться не пойду; в медвежью берлогу палкой тыкать не буду. Все нормально… Нужно еще часа два-три поспать, чтобы в Воркуту приехать человеком, а не сонным филином!"
Капитан Игнатьев обещал встретить ее в Воркуте и проводить в гостиницу. Наташа была ему благодарна за это: хоть Ефим и говорит, что в Воркуте заблудиться невозможно, но он-то там не впервые. В отличие от нее.
У соседнего вагона, невидимый в темноте, стоял парень в черном и смотрел на женскую фигуру под фонарем. "Все такая же – решительная, боевая, не сворачивает с пути, всегда остается сама собой. И если не принимаешь ее такой, какова она есть – лучше тогда и не приближаться. Наташа, Наташа… Необычная. Непредсказуемая. Непостижимая. Единственная!"
– Заходим в вагон, – сказала проводница, кутаясь в форменную шинель. – Отправляемся.
*
Из-за того, что этой ночью она спала урывками, у Наташи наутро побаливала голова и кофе она попросила сделать покрепче. "Может, в гостинице в первый день просто лечь и выспаться и никуда не ходить? – думала она, разглядывая себя в дверном зеркале. – Успеется еще".
За окном было хмурое северное утро. Над тундрой вилась поземка. Тундра раскинулась до горизонта – бесконечное поле с небольшими холмиками и приземистыми, занесёнными снегом деревьями и редкими кустиками. Отчасти эта картина напомнила Наташе Степной Крым, откуда были родом ее родители и бабушка по маминой линии.
"Вот она, тундра, – подумала Наташа, ставя собранный чемодан на вторую полку и садясь к столу, на котором уже соблазнительно дымился горячий кофе. – А странно, почему в Ленобласти деревья вымахивают до девятого этажа в поисках солнца, а здесь какие-то скукоженные?"
Кофе в красивом стакане с ажурным подстаканником был упоительно вкусным и крепким. Даже слишком крепким – уже от половины порции Наташа почувствовала прилив сил. Уже не хотелось снова прилечь на свою полку и подремать сорок минут до прибытия. Толку от такого отдыха не будет – только голова отяжелеет и тушь на ресницах смажется.
Вернув проводнице пустой стакан, Наташа почистила зубы и снова села у окна. Там уже мелькали шахты, терриконы и рабочие поселки. Пару раз поезд миновал переезды, у которых за шлагбаумами ждали машины – в основном могучие, похожие на горы, грузовики – "Урал", "КАМАЗ", "Ямал", о которых говорил ей Федор. Наташа прыснула, представив одного из этих великанов на Невском. Как бы шарахались от него лощеные и надраенные местные машинки, боясь, что одно колесо тундрового грузовика вкатает их в асфальт! Как куры бы, разлетались! "А здесь по зимнику ни одна из наших понтовозок не проехала бы. Только на такой, большой и основательной, с широкими колесами и проедешь. Север суров и диктует свои правила жизни: без понтов, ребята, проще надо быть…"
Да, здесь все иначе. И даже не верилось, что вчера она выходила из своей парадной на Фонтанке в легком пальто, а на ее столе в кабинете стояла вазочка с ландышами…
Поезд уже замедлял ход, въезжая в город. Наташа отметила, что здесь нет частного сектора – все дома начинаются с двух этажей, и окна расположены плотно.
*
На перроне гремела музыка. Приятный мужской голос пел о том, как просыпается город рабочий, открывая большие глаза.
– Даже в мороз, долгой зимой,
Сердцем согрет мой город родной! – прочувствованно звучало над заснеженным вокзалом, когда Наташа вышла, катя за собой чемодан.
Следом выходил Федор Никитин. НА ходу он разговаривал по телефону.
– Да ты что?.. Антоныча? Е-мое! Когда? Чего сразу не сказал? Да и хрен бы с отпуском, раз тут такое! Конечно, я бы приехал проводить. Человек был хороший, на таких Земля держится, не то, что эти, которым где вкуснее, там и родина…
У ярко-желтого с алыми буквами "Воркута" на фронтоне стоял невысокий крепыш лет тридцати в толстой форменной куртке и шапке с завязанными под подбородком ушами. Он пристально всматривался во всех, идущих к вокзалу.
– Всего хорошего, – улыбнулась Наташа проводнице, которая стояла у вагона, застегнув шинель и тоже завязав путейскую ушанку.
– И вам, – ответила улыбкой девушка.
Памятник паровозу, возле которого остановился Наташин вагон, украсился толстой шапкой снега, как будто тоже постарался закутаться потеплее. Наташа похлопала его по боку и зашагала к вокзалу, натягивая капюшон поверх шапки. Да, лапландский пуховик тут даже в апреле не годится…
Парень в полицейской куртке шагнул ей навстречу.
– Наталья Викторовна Навицкая? – спросил он.
– Да, – кивнула Наташа. "Узнал меня с первого раза. Впрочем, тут не надо Пуаро быть – остальные явно местные, и экипированы в соответствии с климатом родного города, а я одна заявилась в питерской шапчонке и курточке, годной только для того, чтобы по горнолыжному курорту из гостиницы в бар рассекать…"
– Капитан Игнатьев, – представился молодой человек. – Павел Никитич. Доброе утро. Как доехали?
– Да нормально, – Наташа застегнула капюшон, чтобы не сдувало. – Из весны в зиму.
– Позвольте, я провожу вас в гостиницу. А вызову, скажем, завтра? – внимательно посмотрел на нее Игнатьев. – Вы у нас впервые? Значит, сегодня будете в себя приходить от смены поясов.
Подхватив ее чемодан, Игнатьев продолжал:
– У нас весна пока еще только на подходе… На высоком старте. В мае только таять начнет.
Они вошли в здание вокзала. Несмотря на многолюдье, там не было шума и сутолоки. Чистые, аккуратные залы. Фигуры оленевода у чума и оленей в упряжке украшали один из залов ожидания.
– Мутное дело с этим наездом, – сказал Игнатьев. Удивительно, как ему удавалось так легко двигаться в своей толстой куртке. Он постоянно обгонял более легко одетую Наташу. – Мы-то думали, все ясно, тут же раскроем и закроем, а копнули, видео с той камеры посмотрели – и полезли, хм, непонятки… Не простой это был наезд. Но кому и зачем понадобилось нарочно это делать – даже версий пока нет.
Они вышли на привокзальную площадь – маленькую, окруженную домами. На фронтоне одного из них алели буквы, сохранившиеся явно еще с советских времен: "Счастливого пути!".
У остановки распахнул двери новенький желтый автобус, куда валила толпа приехавших. Поодаль, у заманчивой вывески "Теремок" стояла полицейская машина. Её уже успело основательно засыпать снегом.
"Вот и приехала, – подумала Наташа. – Чего я только не слышала о Воркуте – город на краю света, медвежий угол, "Моя Воркута светла и горда"… " – Наташа всей грудью вдохнула не по-вокзальному чистый морозный воздух. И ей показалось, что, пока она рассматривает площадь, город с таким же интересом смотрит на нее глазами окон. "У кого я встречала этот образ про глаза-окна?.. Наверное, он пришел к автору, когда тот так же впервые приехал в незнакомый город".
Наташа мотнула головой, отгоняя наваждение. "А то еще додумаюсь до того, что самовар на вывеске мне подмигивает, а вон та пятиэтажка улыбается, а магазинчик напротив машет рукой! Отдохнуть мне надо, вот что! Прав Игнатьев! И спала я маловато…"
– Может, чайку горячего? – предложил капитан. – Вот, в «Теремке" рядом, пока моя красавица прогревается.
*
Буфетчица в "Теремке", приветливая румяная круглолицая женщина средних лет, споро приготовила им чай и разогрела два сладких пирожка.
– Вы в "Воркуте" будете проживать? – спросил Игнатьев, стягивая толстые варежки. – Хорошая гостиница, знаю. И расположена удобно – до любой точки пешком дойти можно…
После теплого, пахнущего сдобой зала кафе, улица и выстуженный салон машины показались Наташе еще холоднее.
– Я печку включил, – сказал капитан, – но она еще не раскочегарилась, придется подождать.
Они миновали квартал работников железной дороги, какую-то промзону, заснеженную стелу "67-я параллель", яркую вывеску "Секонд-хенд На-Вес" и въехали на центральную улицу Воркуты. До гостиницы доехали за пять минут. Она гордо возвышалась над Центральной площадью – добротное серое здание, не похожее на помпезные отели Невского проспекта. Вообще, здесь преобладал стиль строгого минимализма: все качественное и прочное, приспособленное к суровому климату Заполярья, без лишних деталей и вычурности. Город напоминал жилище аккуратного и педантичного одинокого мужчины – все на своих местах, ни соринки, все блестит. Но никаких милых женскому сердцу безделушек, ничего избыточного, без чего можно обойтись.
Наташу уже ждали.
– Ваш номер готов, – улыбнулась ей девушка за гостиничной стойкой, с легким недоумением глядя на лапландскую куртку и красные от морозного ветра щеки Наташи. – Вот ключик. Если что, звоните по внутренней связи.
– А где тут можно купить верхнюю одежду? – спросила Наташа. – А то я, хм, погорячилась, – через улыбнулась она замерзшими губами.
– Тут недалеко, у Юбилейной площади, есть "Берлога", – услужливо ответила ей администратор. – Лучше там. И пуховички найдете, и шапочки, и обувку, если надо…
– Во сколько вам завтра будет удобнее подойти? – спросил Игнатьев. – Адрес: улица… Тут недалеко.
– К одиннадцати, – ответила Наташа, дав себе поблажку в связи с первым приездом в тундру.
Капитан попрощался и ушел, а Наташа поднялась в номер.
Люкс приятно удивил ее – оказался просторным и комфортабельным, с качественной мебелью из цельного массива и маленьким балконом. А главное – в нем было тепло.
Наташа уже отметила, что здесь нет больших балконов и панорамных окон. Через них из жилья уходит тепло. Это на юге панорамные окна и огромные балконы привлекают внимание – через них так хорошо любоваться закатом над морем, а на большом балконе можно загорать в шезлонге со стаканом ледяного сока… А здесь маленькие практичные окна и крошечные балкончики помогают жителям не замерзнуть долгой зимой.
Устало плюхнувшись в кожаное зеленое кресло в гостиной, Наташа вяло подумала: не отложить ли поход в "Берлогу" и даже разбор чемодана на завтра? Может, сегодня просто лечь и поспать?..
Увидев в номере табличку с перечеркнутой сигаретой, она поморщилась. И сюда добралась оголтелая антитабачная кампания! "Небось, и в Арктике на каждый торос уже такие дацзыбао прихренячили!"…
*
Наташа встряхнулась, отгоняя усталость. Нет, распаковать вещи и купить теплый пуховик надо именно сегодня. А то если она и завтра пойдет в ГУВД в своей курортной курточке, то дело кончится больным горлом… Не хотелось бы начинать знакомство с Воркутой с простуды!
Быстро развесив одежду в шкафу и разложив в ванной предметы ухода, Наташа плотнее замотала горло теплым шарфом и вышла из номера бодрой походкой.
На крыльце она закурила возле урны-пепельницы. От первой в Воркуте сигареты немного закружилась голова.
Тут же поодаль у служебного выхода из кинотеатра, под схемой рабочих поселков на "кольце стояли двое мужчин, в таких же куртках, как у Игнатьева, но не форменных, а скорее рабочих. На Наташину куртку они посмотрели с добродушной иронией: "И куда же ты, девонька, приехала в таком лепестке?"
Наташа вышла на площадь через заснеженный сквер. Все тот же строгий практичный стиль с элементами "сталинского ампира", но есть и новостройки. Стиль пятидесятых годов прошлого века и двадцать первое столетие здесь довольно мирно сосуществовали. На некоторых зданиях сохранились советские лозунги. Кое-какие дома не мешало бы подкрасить. Но запущенным, поникшим, умирающим город не выглядел. Воля к жизни у Воркуты была сильной (иначе на Севере пропадешь), и Наташа видела, что город хочет жить борется за жизнь. И небезуспешно. Так что скоро блазированным столичным блогерам придется сменить тональность своих "приветов с далекого Севера", отказавшись от привычных сентенций "город-призрак, разруха и упадок".
На ходу Наташа мурлыкала припев услышанного на вокзале гимна Воркуты, о родном городе, согретом сердцем даже в мороз.
Она не подозревала, что о ее приезде уже знают люди, которые этому отнюдь не рады…
Навстречу ей попался парень в черной куртке, такой же синий от холода, как она, и Наташа усмехнулась: "Тоже приезжий? И тоже не додумался, что за Полярный круг едет? Э, да мне его фигура знакома – не с ним ли мы вместе в поезде ехали? Если бы не его лыжные очки и маска, я бы его узнала… Ты бы экипировку купил, незнайка, а то схватишь простуду в первый же день! Тундра жизни учит жестко…"
*
Она с трудом нашла неброскую вывеску "Берлоги" – в Воркуте не любили вычурности, отдавая предпочтение качеству. В самом деле, магазин оказался совсем недалеко от гостиницы.
Обувь ей не нужна – добротные зимние берцы хорошо держат тепло и не скользят, а вот пуховик, шапка и перчатки годятся только для Питера, но никак не для тундры. "И почему "Берлога"? – удивилась она, войдя в просторный светлый зал. – На медвежье логово тут вовсе не похоже!"
Зал был декорирован в теплых бежевых и кремовых тонах. Вытянулись кронштейны с ровными рядами зимней одежды – кроме верхней экипировки тут предлагали брюки, свитера, кардиганы. В изящных позах застыли манекены в пальто, пуховиках и дубленках. Вместо громоздких тулупов "Берлога" демонстрировала весьма симпатичную и элегантную, но надежную и теплую женскую одежду. А вместо ушанок, треухов и малахаев здесь были выставлены красивые модные шапки. Все это выглядело более солидным и внушительным, но модным и современным.
Продавщица приветливо улыбнулась Наташе, показала ей ряд с пуховиками и отошла к другой покупательнице, выбиравшей брюки.
Наташа отобрала для примерки сразу три пуховика, и зашла в свободную примерочную. Скрипнула дверь, звякнул колокольчик. Потопали на коврике у двери каблучки, сбивая снег. Через пару минут звякнули колечки шторы в соседней кабине. Раздалось характерное попискивание телефона и тихий женский голос:
– Ну, что? Ты узнал? Это точно она?
Очевидно ответ ее не порадовал.
– И что? Ты всегда так. Я что, одна должна обо всем помнить? И кто нам только такую подлянку подложил?
*
Пауза. Наташа застыла в неудобной позе, с висящим на локтях пуховиком, который она собиралась примерить; одна нога стоит на носке. Не лучшая позиция для продолжительного пребывания, но в десанте в засаде приходилось подолгу сохранять неподвижность в любой позе – часами, на дереве, за камнями, в болоте у берега, в полуразбитом доме, скрючившись у окна. Неловкое движение, кашель или бряцанье автомата могло погубить всю группу. И десантники в первый год службы обучались до поры становиться недвижимыми и неслышными, забывая о неудобствах. И сейчас служебные навыки снова пригодились.
– Все было так хорошо продумано, – шипела невидимая Наташе женщина, – почему вышла такая накладка? Ты, конечно, ничего не знаешь. Я одна должна была все прощупывать и учитывать. Ну ладно. Вырулим как-то. Господи, как же он меня достал. Всю бы жизнь тут сидел, оленями любовался! А я их уже видеть не могу. И тундру эту тоже, и комарье это чертово… Не беспокойся, я в "Берлоге", тут в это время затишье, можно спокойно перетереть, никто уши греть не будет. Ладно, до вечера. Мне еще надо будет узнать, когда можно получить страховку. Хоть какая-то польза от этого восторженного кретина… Да ну?! И где мне здесь тратить эти деньги? Тут и магазинов-то нормальных нет, сплошное "мэйд ин здеся", самострок на коленке! Только на "Вайлдберрис" и "Озоне" можно что-то получше найти. Вот уж точно берлога, – женщина гадко хихикнула. – Не город, а сплошная берлога!
Наташе захотелось пнуть эту дамочку берцем под задницу от обиды за Воркуту. Город уже успел ей понравиться, и неприятно было слышать, как какая-то мещаночка, недовольная отсутствием бутиков от-кутюр, костерит его почем зря. "Да кто ты сама такая, что позволяешь себе такие высказывания? Курица!"
К кабинкам подошла девушка-продавец, что-то негромко спросила, и сварливая посетительница резко ответила ей:
– Нет, вы не можете мне помочь потому, что я сама знаю, что мне нужно! Без нянек обойдусь! А вы еще и лезете все время под руку с вопросами, осмотреться не даете! Заберите все это, я ничего не выбрала!
Наташа приоткрыла шторку. К выходу царственной походкой шествовала высокая молодая женщина в элегантном меховом пальто и обтягивающих длинные ноги зимних джинсах, гордо постукивая каблучками отороченных мехом сапожек. Копна золотистых холеных кудрей золотилась в свете ламп. Растерянная продавщица волокла обратно в зал охапку отвергнутых вещей.
У дверей склочница обернулась и выпустила последний залп своим тщательно подрисованным ротиком в форме сердечка:
– Даже примерить вещи нормально не дали! Полезли с вопросами! Терпеть этого не могу!
Дверь захлопнулась.
– Вот как, – ожила кассирша, – умная. И как быстро смылась, пока ей не ответили!
– Нормально, – обиженно сказала продавщица, неся обратно в зал свитера и брюки, – а если бы я не спросила, она бы нажаловалась, что ей внимания не уделили. Есть такие люди…
Тут они спохватились, вспомнив, что в зале находятся еще две посетительницы, и замолчали.
Кроме пуховика Наташа выбрала себе еще утепленные джинсы, шапку и варежки, попросила разрешения тут же переодеться в купленные обновы, а свои джинсы и куртку отдала на упаковку. "Отнесу их в номер. И правда, всякие модные бренды в Коми мало выручают, когда северным ветром задует… Ярлычком с именем кутюрье не согреешься!"
Выйдя на улицу в новых джинсах, пуховике и шапке, она сразу почувствовала себя гораздо веселее, и решила занести пакет со своей прежней одеждой в гостиницу и прогуляться в поисках подходящего места для обеда. В гостиничном кафе веселилась компания каких-то разудалых парней, судя по обрывкам бесед на перекуре отмечающих окончание вахты, а Наташе хотелось перекусить в тишине.
Шагая по улице, она снова подумала о неприятной особе из "Берлоги". "Терпеть не могу таких, которые срывают зло на тех, кто заведомо не может или не имеет право им ответить. Наорут на ребенка, размажут подчиненного, отчитают продавца, официанта или горничную, и от собственной крутизны раздуваются… Неприятное зрелище. Только трусливые или слабые люди так повышают самооценку. Я вот в армии генералу могла в глаза высказать все, что думаю, а не отрывалась, возя мордой по плацу рядовой состав! Причем, такие "героини", как эта красотка из примерочной, сами из себя ничего не представляют, зато самомнение выше крыши, думают, что им весь мир должен за их красивые глаза и ноги от ушей. А о какой страховке она говорила? Страховка за какого-то восторженного дурака, если я не ошибаюсь? Кого это она облапошить собирается? Не мужа ли?.. Если так, то осуждать ее за неверность я не вправе, сама не без греха. Раньше да, осуждала, была уверена, что со мной подобного не случится. Вот и получила жесткий урок: не только легкомысленные особы могут поддаться чувствам… Но то, что она явно задумала какую-то аферу, хамит продавцам в магазинах и костерит родной город – это отвратительно!"
Откуда-то аппетитно потянуло ароматом горячих чебуреков, и Наташа зашагала в этом направлении, доверившись своему носу. И довольно скоро оказалась в маленьком, но чистом и опрятном зальчике. Буфетчица приветливо улыбнулась ей и подала меню.
Кроме нескольких видов чебуреков с самыми разнообразными начинками, здесь подавали еще первые и вторые блюда, и Наташа, на зависть проголодавшаяся за полдня после приезда, заказала себе борщ, два чебурека – классический и с пепперони и сыром, кофе и сладкую ватрушку.
Ее приятно удивили цены – в Эрмитаже за такую сумму она могла получить разве что кофе с пирожным в кафе, а через дорогу в "12 апреля" – порцию самолепных пельменей и пару пышек, но никак не обед из трех блюд.
Борщ оказался густым, наваристым и душистым. Размешав белый островок сметаны, обжигаясь, Наташа проглотила его за пару минут, с вожделением поглядывая на румяные чебуреки на беленькой тарелочке.
– Понравилось? – спросила буфетчица, забирая пустую миску из-под борща. – Да, все говорят, борщок у нас знатный.
– Я думала, что такой вкусный умеет варить только моя мама, – улыбнулась ей Наташа и взяла первый чебурек, – просто бесподобно!
– Скажу повару, ему приятно будет… Вы еще сейчас чебуречки наши оцените, тесто само во рту тает, и начинка сочная, нежная. Кто раз к нам пришел, непременно снова зайдет. С мороза милое дело – посытнее покушать, глядишь, и согреетесь…
Наташа, уплетающая уже второй чебурек, энергично закивала с полным ртом.
Довольно большую ватрушку она тоже проглотила мгновенно и с наслаждением запила крепким, хорошо заваренным кофе. И в самом деле почувствовала, что согрелась – ее больше не пронизывает насквозь и не познабливает даже под теплой одеждой.
Заказав вторую порцию кофе с яблочным пирогом, Навицкая вышла покурить на улицу.
– Вот это встреча!
Рослый мужчина, в толстом пуховике выглядевший настоящим гигантом, широко заулыбался ей с крыльца мини-маркета на первом этаже дома.
– Помните, на поезде вместе с Питера ехали? – спросил он. – Я Федор, Никитин. Ну, как вы устроились? Как Воркута вас приняла? А я тут живу неподалеку, – он подошел к Наташе и тоже закурил, – приезжаю, фьють, а в холодильнике мыша уже веревку намыливает! Ну вот, подался за продуктами. Гляжу, ба, знакомое лицо!
– Удобно, что тут почти в каждом доме есть мини-маркет, – заметила Наташа, – далеко ходить не надо. И всякие «Пятерочки», и "Магниты" имеются…
– Маркеты в каждом доме – это насущная необходимость, – Федор сдвинул с головы капюшон мощной лопатообразной дланью, – тут знаете, как иной раз пуржит? Так и оборудовали магазины, чтобы человек в пургу далеко не бегал за хлебом или сахаром. А то тут иной раз в пургу автобусы сдувает… Удачно вы приехали, – Никитин задрал голову к небу, – весной уже пахнет, сможете понаблюдать, как она зиму теснить начинает! Кто впервые приехал, тем любопытно. Уже и голуби появились, а это верный признак: конец зиме!
Наташа подняла голову вслед за ним, ища в сером небе тонкие штришки – силуэты птичек.
– А у нас тут чепе, – шумно вздохнул Федор, гася окурок в урне-пепельнице, – пока я в Питере загорал, у нас прораба похоронили… Приезжаю, а мне как обухом по голове новость.
