Была и еще одна посылка, которую она тайком передала в храм Великой Богини. Что лежало в том свертке – никому доподлинно неизвестно, но слуги поговаривали, будто пах он заморскими пряностями, которые стоят в Таре баснословных денег.
Может быть, Шену помог тот сверток, а может, и слепая удача, но в день принесения обета он получил самую лучшую судьбу, на какую только мог рассчитывать в стенах храма. Настоятель решил, что мальчик станет танцором.
Храмовый театр – особый мир. На первый взгляд он является частью храма, но если уж говорить по правде, то даже сам настоятель старается лишний раз не лезть в театральные дела.
Шен-Ри не сразу понял, куда попал, а когда осознал окончательно, то не смог однозначно решить, повезло ему все же или наоборот. Во-первых, оказалось, что актеров на мужские роли в театре и так хватает, а значит, из него будут старательно лепить тамэ – артиста, изображающего женщин. Во-вторых, нет никаких гарантий, что обучение принесет должные плоды и Шен-Ри Тэ окажется на сцене. А в-третьих, хоть театр и выглядит чем-то почти отдельным от храма, Правила покорности для актеров не отменяются. То есть попытка убежать расценивается как коварное предательство Великой Богини и карается весьма сурово. Лучше даже не знать, насколько.
Шен довольно быстро привык к новым правилам жизни: к ранним подъемам в шесть утра, к простой храмовой пище и к тому, что в спальных покоях кроме него живет еще целый десяток других мальчиков. Это было не очень приятно, но ведь он все равно ничего не мог изменить. Оставалось только принять, как учила его старая Куна.
Значительно труднее оказалось смириться с тем, что теперь Шен-Ри – слуга. Пусть и будущий танцор. У него больше не было ни личного времени, ни своего пространства.
Впрочем, даже это меркло рядом с необходимостью учиться женским повадкам. Вот где действительно выпало испытание…
Прежде Шен никогда не задумывался, каково это – быть мужчиной. Но когда театральный наставник, мастер Хо, начал свои уроки, наследник династии Тэ в полной мере осознал, что родился именно мальчиком. Ему плохо давались женские жесты и совсем не нравилось носить наряды, скроенные для девочек.
Наставник уверял, что со временем это пройдет, и, глядя на старших актеров, Шен-Ри понимал, что мастер Хо прав.
– Не бойся, крысенок, уже через год ты забудешь свой страх и начнешь молить богов, чтобы стать таким, как Моа.
Моа… Шен-Ри, как ни старался, не мог вообразить себе, что у него однажды появится такой же шелковый халат, многослойная юбка, расшитая жемчугом, и похожая на веер корона из серебра. На сцене Моа восходил подобно солнцу, затмевая всех остальных, и играл одну лишь роль – самую главную, самую трудную – роль Лунной Девы. А в обычной жизни девичьи черты в нем были не так уж и заметны.
Мысль об этом отчасти утешала.
В человеке все должно быть красиво, особенно если он – женщина. Так наставлял Шена мастер Хо. День за днем наставник выколачивал из пятого сына рода Тэ мужское равнодушие к своей внешности. Очень скоро Шен научился сам ухаживать за своими длинными черными волосами, расчесывать их частым гребнем, пропитывать ароматными бальзамами и сплетать в безупречную гладкую косу. Точно такое же внимание отныне он должен был уделять своим ногтям, бровям и коже.
Танцор – лицо театра. Это лицо должно быть безупречным. И целиком принадлежащим сцене без права на личную жизнь. Для любых повреждений, ссадин и синяков имелось только одно весомое основание – падение во время занятий.
Случались такие падения, по правде говоря, часто, а репетиции иногда длились с утра до вечера.
Шен-Ри учился плавно двигаться, ходить с закрытыми глазами, стоять на руках, сидеть неподвижно и слушать свое дыхание, а также изображать всем телом тишину, море, птицу, кусок железа на наковальне, шелковый шарф на ветру и сотни других вещей. Подготовка к мудреной науке танца давалась ему легко. Очень легко. И даже Мастер Хо иногда снисходил до скупой похвалы.
Но по имени никогда не называл.
Таких мальчиков, как Шен-Ри, при театре было около десятка. Одни постарше, другие помладше, они все уже давно привыкли к странной храмовой жизни и приняли свою судьбу вместе с правилами игры, что негласно существуют среди танцоров. Шен наблюдал их соперничество со стороны, не ища дружбы или покровительства, а сами они почти не замечали новичка: если и вспоминали о нем, то исключительно с практической целью – принеси, отодвинься, подержи… Шен-Ри не пытался соревноваться с ними, но на уроках с мастером показывал все усердие, на какое был способен. Не надеясь стать лучшим, он твердо решил, что хотя бы сохранит свое танцорское клеймо на пятке. Утратить его он боялся больше всего: не так давно один из мальчиков навсегда покинул спальню для юных актеров, и этот случай намертво впечатался в память наследника рода Тэ.
Равно как и кровавые следы на полу.
Нет, на самом деле, конечно, никаких следов не было. Кто бы им позволил портить идеальную чистоту храмовых коридоров? Но богатое воображение живо нарисовало Шену эту яркую картину. От других актеров он доподлинно узнал, что внезапно исчезнувший мальчик оказался недостаточно хорош для театра Великой Богини, а посему клеймо танцора с его пятки срезали и отправили бесталанного неудачника на кухню. По словам мастера Хо, это еще не самая плохая участь. На кухне бывший танцор хотя бы всегда будет сыт. Да и работать там хромоногому всяко проще, чем, например, мыть храмовые лестницы или просить подаяние на улицах. Впрочем, не исключено, что, когда пятка у парнишки окончательно заживет, его таки отправят за ворота храма – убогим всегда больше подают.
Историей этой Шен-Ри проникся очень глубоко. Несколько дней он не мог взглянуть без дрожи на опустевшую кровать изгнанника. Тем более, что стояла она как раз рядом с его собственной – такой же жесткой деревянной лежанкой, едва приподнятой над полом, как это принято во всей Таре среди простого народа. Мягкие матрасы ученикам не полагались, а потому спать на таких кроватях было сплошное мучение: голые доски покрыты лишь тонкой соломенной циновкой, а вместо подушек – гладкие вогнутые деревяшки. В храме Великой Богини считалось, что аскеза помогает служителям сосредоточиться на своем предназначении и не думать о мирских удовольствиях. И если прежде Шен-Ри не особенно замечал эти недостатки своего ложа, то после истории с тем пареньком сон его стал хрупок и тревожен. Когда заканчивались долгие изнуряющие тренировки, он не засыпал, как прежде, едва голова коснется деревянной подушки, а подолгу ворочался с боку на бок, думал о пустой кровати сбоку от себя и о срезанном клейме.
Пожалуй, именно в те ночи он неожиданно для себя понял, что должен не просто хорошо танцевать, но отдать танцу всю свою душу.
Прошло три года, прежде чем на пустой кровати снова появилась циновка.
У нового мальчика было странное имя. Даже не имя, а скорее прозвище – Хекки, Лисенок. В отличие от Шена, Хекки был обычным ребенком, вовсе не предназначенным в служение Великой Богине. Но так часто бывает, что родители по доброй воле готовы отдать своих миловидных сыновей в Храмовый театр. Всем нужны кормильцы, а Великая Богиня щедра к талантливым и белолицым.
Пятилетнего Хекки отдали за мешок риса, курицу и бутылку сладкого сливового вина.
А также за обязательство посылать свой заработок в семью, как только его успехи станут достойны награды. Что ж, все правильно: к чему танцору из храма личные сбережения? Его душа и тело принадлежат Богине.
В первую ночь Хекки долго и безутешно плакал, уткнувшись носом в коленки. Шен ему не мешал – понимал, что любые утешения бесполезны, пока слезы рвутся наружу. Но едва всхлипы стали чуть тише, он бесшумно соскользнул со своей циновки и сел у кровати малыша.
– Когда облака заслоняют луну, кажется, что нет ничего, кроме темноты, – тихо сказал он. А потом, помолчав немного, добавил: – Я люблю лунный свет, он напоминает мне о доме… В моей комнате было большое окно. Иногда моя нянька, старая Куна, забывала плотно закрыть ставни, и тогда я подолгу смотрел на небо.
Хекки затих, только иногда прерывисто всхлипывал, как это бывает после долгого плача.
– А здесь луну закрывает стена, – вздохнул Шен-Ри и машинально убрал за ухо длинную прядь. За три года его волосы сильно отросли и уже спускались ниже пояса. Мастер Хо часто говорил, что укоротить такую красоту было бы преступлением. – Но я знаю, что она есть. Хоть и не вижу ее больше. – С усилием воли он скрутил в себе смущение и едва ощутимо тронул Хекки за плечо. – И луна есть, и солнце, и небо. Завтра я покажу тебе самое красивое место в храме. О нем мало кто знает, и там можно плакать – никто не увидит. А сейчас спи. Постарайся уснуть. Может быть, тебе приснится Лунная Дева. Это очень хороший знак.
Когда Шен попытался встать, сильные маленькие пальцы вцепились в его ладонь.
– Нет, добрый мальчик, не уходи! – глаза у Хекки были огромные и влажные от слез. – Пожалуйста… Посиди еще со мной. Мне так страшно… – он снова скривил губы, но все же не заплакал, проглотил свою горечь и удержал внутри. – Скажи, как твое имя?
Имя… Шен-Ри вдруг ощутил такой болезненный укол в сердце, что сам едва не заплакал.
– Мастер Хо кличет меня крысенком, а остальные танцоры говорят «эй ты, младший». Но когда-то меня звали Шен… Шен-Ри из рода Тэ.
– Как хорошо звучит! – Пальцы мальчика еще сжимали руку Шена, но уже не так отчаянно. – А я – Хекки. Просто Хекки. Мой род утратил свое защитное имя. Мы… почти нищие. Отец торгует красной солью. Покупает ее у речных людей и разбавляет всякими приправами. Получается много и дешево. Он даже не умеет читать…
Спустя несколько минут Хекки уснул. И ему в самом деле приснилась Лунная Дева. А это очень хороший знак.
С того дня многое изменилось. Шен-Ри больше никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким: если ему хотелось погрустить, он вспоминал про Хекки и откладывал грусть на потом.
Сын торговца солью неожиданно оказался таким талантливым, что старшие мальчики косились на него с подозрением и легкой завистью. Хекки обещал вырасти в удивительного яркого актера, под стать непревзойденному Моа.
Сам Шен-Ри только радовался успехам младшего друга. Чему тут завидовать? Каждому боги отмерили свою долю таланта и усердия. К тому же и его собственный дар все чаще получал одобрение со стороны мастера Хо. А если бы даже и не было того одобрения… Шен все ясней осознавал, что танец становится его сутью, его естеством, его смыслом и целым миром, в котором нет ничего прекраснее, чем движение в волнах музыки и ритма. Он уже не тосковал по прежней жизни – танец стал его свободой, солнцем и небом.
Однако чем ярче расцветал цветок таланта Шен-Ри Тэ, тем осторожней ему приходилось быть. К двенадцати годам он уже мог исполнить роль Лунной Девы без единой помарки в длинном и сложном Танце Встреч. И приобрел слишком большое число завистников. А зависть в актерском обществе всегда опасна…
Мастер Хо перестал хвалить Шена – строгий наставник просто сообщил ему, что пришло время готовиться к испытанию. Эта нелегкая проверка позволяла ученику стать настоящим актером, перейти на тот уровень, откуда уже не выгоняют на кухню. Шен знал: если он справится, то попадет в младшую группу театра. А это совсем другой мир. Это возможность выйти, наконец, на настоящую сцену, выступить перед зрителями. Душа Шен-Ри замирала от восторга, когда он думал о том, как впервые нанесет на свое лицо яркий грим.
Но сначала надлежало выдержать суровую проверку: если случится провал, кухни не миновать.
Шен-Ри не зря боялся – он был еще очень юн для испытания. Редко кто оказывался готов к нему в столь раннем возрасте, обычно мастер Хо давал свое разрешение не раньше, чем воспитаннику исполнялось четырнадцать, а то и все пятнадцать. Именно к этой поре мальчишеское тело приобретает должную силу и ловкость. Но Шен уже в свои двенадцать был высок и ладно скроен. Он научился безупречно плавным движениям, что обычно свойственны только девушкам, а его гладкие черные волосы ниспадали ниже края рубахи.
– Ты готов, – сказал ему мастер Хо после одной из репетиций. – Твои тело и ум обрели нужную форму. Но будь осторожен, крысенок, ты слишком хорош для своих друзей! – мастер хитро прищурился, давая понять Шену, насколько дружественными он считает остальных мальчиков. – Будь осторожен.
Наставник говорил со знанием дела: в танцорской школе ходило достаточно неприятных россказней о том, как завистники наказывали не в меру одаренных. И меньше всего Шену хотелось оказаться участником этих историй. Из всех мальчиков, с которыми он делил свою комнату, по-настоящему Шен-Ри мог доверять только Хекки.
И еще белому Зару.
Зар был странным. С пугающими, цвета драконьей кости волосами, белой полупрозрачной кожей и глазами вишневого цвета. Другие мальчики звали его Белым Змеем и даже во время танца старались не прикасаться к нему лишний раз. Всякий знает, что дотронуться до беловолосого – дурная примета.
Зар был одним из старших учеников. Ему уже исполнилось шестнадцать, но он никогда не называл Шена крысенком, не давал нелепых поручений и не обжигал завистью в глазах. Молчун и одиночка, он много раз помогал Шену освоить сложные движения, которые тому никак не давались. Зар делал это без лишних слов, без улыбки и ничего не просил взамен. А если нужно было репетировать парный танец, Шен всегда оказывался рядом с беловолосым. И обоих это вполне устраивало.
Именно Зар первым подошел к Шену после того, как мастер Хо сказал об испытании.
По обыкновению избегая пустословья, он закатал штанину на левой ноге и показал едва заметный шрам у щиколотки.
– Это была водяная змея, – сказал он, пристально глядя в глаза Шен-Ри. – Один из мальчиков спрятал ее в мой сапог перед испытанием. Я не заметил, пока не засунул ногу внутрь. Боль ослепила мое сознание, и я наделал много глупостей в тот день. Мне до сих пор не дали второго шанса, чтобы вновь доказать свое мастерство.
С этими словами Зар позволил штанине упасть, спокойно развернулся и медленно пошел прочь из зала для репетиций.
Мгновение Шен стоял в оцепенении, а потом бросился вслед за беловолосым. Он смутно помнил эту историю, которую ни разу не дослушал до конца – сплетня про Зара казалась ему слишком страшной.
– Что мне делать? – выкрикнул Шен в спину Змея.
Тот обернулся, как всегда неулыбчивый, слишком серьезный для своих лет.
– Твое испытание назначено на первый день новолуния. Значит, послезавтра… Что ж, постарайся не утратить бдительность в эти два дня. А ночью я сохраню твой сон. Спи крепко, Шен-Ри из рода Тэ. Во время испытания тебе понадобятся все силы.
Больше ничего Шен спросить не успел. Если Зар хотел, он мог ходить так быстро, что не догонишь.
Два дня до испытания показались бесконечными. Живя в постоянном напряжении, Шен едва мог смотреть на пищу и, несмотря на совет Зара, с трудом заставлял себя уснуть. Но все проходит, миновали и эти дни.
Наутро перед выходом на сцену Шен-Ри проснулся с удивительно легкой душой и чистым сознанием. Страх ушел, осталась только решимость.
За завтраком он отдал свою еду вечно голодному Хекки, а сам лишь пригубил крепкого зеленого чая.
– Боишься? – тихо спросил его друг.
Шен покачал головой.
– Хочу поскорей оказаться в гримировочной комнате.
– Сапоги проверь! – Хекки был в курсе печальной истории белого Зара. Сам он выглядел взволнованным и потому особенно спешно совал в рот комочки риса. – И одежду тоже! Помнишь ведь, что я тебе рассказывал про куриный помет…
– Помню, – Шен легонько стиснул плечо Хекки. – Не бойся. Я сделаю все, что в моих силах.
Не успел он допить свой чай и до половины, как в трапезную вошел один из старших актеров. Лицо его было украшено традиционным гримом, а также выражением легкого раздражения и скуки.
– Кто здесь Шен-Ри из рода Тэ? – спросил он нарочито неприятным голосом и изящно повел плечами, завернутыми в ритуальный шарф.
– Я, – Шен спокойно поставил кружку на стол возле напряженно стиснутого кулачка Хекки и быстро встал.
Актер смерил его полным небрежения оценивающим взглядом и насмешливо хмыкнул.
– Идем, – он изогнул ладонь в изящном властном жесте. – Господин Ао ждет тебя для подготовки к испытанию.
Сказав это, старший немедленно вышел из трапезной, не удостоив более своим взглядом ни одного из мальчиков. И не дождавшись, пока Шен выберется из-за длинного стола, за которым сидел.
– Удачи! – горячо прошептал Хекки, обнимая Шена на прощанье. – Я буду мысленно с тобой!
В зеленых, как хризолиты, глазах друга Шен увидел и страх, и радость, и надежду. Ободряюще улыбнувшись младшему, он особенно ясно осознал, что должен выдержать это испытание в том числе и ради Хекки. Склонившись к самому уху Лисенка, Шен-Ри прошептал:
– Я смогу. И ты тоже. Однажды мы будем танцевать вместе на Празднике луны, я обещаю!
Он не любил давать обещаний, в которых не был уверен, но на этот раз изменил своим привычкам, повинуясь странному наитию.
Выходя из трапезной, Шен-Ри поймал взгляд белого Зара. Одним лишь движением век старший пожелал ему удачи.
В гримировочной комнате Шен предстал перед мастером Ао.
В роскошном золотом халате, с высокой умасленной прической на голове, обутый в туфли из кожи змей, мастер стоял у высокого зеркала, скрестив руки на груди.
– Добро пожаловать, дитя, – певучий голос звучал так, словно был полон чар. Шен-Ри и раньше видел мастера Ао в коридорах театра, но всегда издалека – встречаться с легендарным Творителем Образов лично ему не доводилось. – Сегодня у тебя важный день. Садись на эту скамью, я подарю тебе лицо, подходящее испытанию.
Что происходило дальше, Шен-Ри запомнил смутно, будто и в самом деле оказался опьянен чужими чарами.
Мастер Ао подобрал для него изысканный наряд из жемчужно-белого шелка с розовыми хризантемами – рубаха и штаны пришлись точно впору: в храмовом театре не принято скупиться на костюмы даже для самых неопытных актеров на последних ролях. А поскольку ученик никогда не знает, что именно ждет его на испытании, то и одежда для него должна быть простой и удобной, но в то же время приятной глазу.
Эти розовые хризантемы ярче всего впечатались в память Шен-Ри. Все остальное пронеслось как сон – и большая сцена крытого зимнего театра, и лица опытных танцоров, и повелительно-нежный голос главного распорядителя, и собственно танец…
Даже музыку он позабыл, едва она окончилась.
Замер на сцене, не понимая, что делать дальше. Словно дышать разучился, как только отзвенела последняя струна. И кто-то бережно увел его, взяв за локоть, в гримировочную. Кто-то стер с его лица белила и кармин. Кто-то дал ему в руки полную кружку теплого травяного настоя.
В общую спальню для мальчиков-учеников Шен-Ри уже не вернулся. Сразу после испытания мастер Хо проводил его в ту часть театра, где полагалось жить взрослым актерам.
Началась новая жизнь.
Разумеется, никто не удостоил Шен-Ри возможности играть Лунную Деву – только спустя несколько недель усердных репетиций и строгих наставлений ему позволили выйти в образе Молчаливой Служанки. Более незаметную и маленькую роль придумать трудно, но двенадцатилетнему новичку, едва покинувшему школу, никто не даст возможности блистать на сцене подобно мастеру Моа.
Шен-Ри и не претендовал. Он робко осваивался в своей новой жизни, где больше не было малыша Хекки, мастера Хо и страха найти водяную змею в ботинке. В этой жизни у него также не было и завистников – кому из старших такое придет в голову? Шен-Ри снова, как несколько лет назад, стал незаметным и маленьким. Но его это не огорчало. Тем более что статус актера дарил множество преимуществ. В том числе и возможность жить не в огромной комнате на полтора десятка учеников, а в небольшой уютной келье на двоих.
Вторым актером в этой комнатушке оказался красивый молодой юноша, которого, как и многих, взяли в труппу не из храмовой школы, а из другого театра. Прежде Шен-Ри только слышал, что некоторые танцоры вовсе не обязаны отдавать Великой Богине всю свою жизнь без остатка. Они – лишь наемные работники при храме, а не его служители, как сам Шен, Хекки или Зар.
Этот чужой юноша, сполна познавший все прелести внешнего мира, смотрел на Шен-Ри точно на диковинную зверушку. Вероятно, раньше ему не приходилось видеть таких молодых учеников храма Великой Богини. К счастью, вопросов он не задавал, а, напротив, был сам охоч до разговоров и рассказов о себе. Очень быстро Шен узнал, что его сосед происходит из старинной танцевальной династии, где мальчики раньше учатся изящным актерским жестам, чем начинают ходить. Красивый и совершенно благополучный, Атэ Хон был любимчиком в своей семье и рано начал собирать бурные овации поклонников и поклонниц. Неудивительно, что распорядитель храмового театра охотно взял Атэ в свою труппу, когда тот пожелал обрести больше славы и, разумеется, денег.
Эти рассказы трогали что-то очень хрупкое в глубине души Шен-Ри. Что-то, о чем он предпочел бы забыть. Но Атэ оказался не самым чувствительным человеком и потому продолжал говорить о своей мирской жизни, а Шен был вынужден слушать все эти многочисленные истории. И чем больше он слушал, тем отчетливей понимал, что очень мало знает о внешнем мире, откуда его забрали так рано. Да и прежде того разве он видел настоящий мир? Родовое поместье Тэ мало походило на то, о чем рассказывал Атэ Хон, а до него – малыш Хекки, покуда тот еще помнил другую жизнь, отличную от храмовой.
Чем дальше, тем сильней в душе Шен-Ри расцветало пагубное желание покинуть храм и посмотреть, что скрывается за его высокими стенами из красного, точно кармин, кирпича. Желание приходилось сдерживать всеми силами: Шен слишком хорошо помнил историю со срезанным клеймом. А ведь тот мальчик даже не пытался выбраться за пределы чертогов Великой Богини. Он просто оказался недостаточно талантлив.
Грешные мысли разъедали ум изнутри, поэтому, стремясь их отогнать, Шен-Ри все более и более усердно оттачивал свое танцорское мастерство. Он научился просыпаться прежде своего болтливого соседа (который не особенно старался вставать по первому гонгу) и тихо ускользать в храмовый сад, где в полном одиночестве до изнеможения повторял сложную череду танцевальных па. И это был вовсе не скромный выход Молчаливой Служанки. Шен-Ри в своей безмерной гордыне и дерзости репетировал роль прекрасной Лунной Девы. Только она позволяла ему с головой уйти в танец, забыться и отрешиться ото всех мирских желаний – будь то мысли о женщинах или стремление попробовать сказочные сладкие лакомства с неведомого Речного рынка.
Шло время. Танец все больше наполнял существо Шен-Ри, вытесняя за пределы тела и разума все остальное. Постепенно даже Атэ Хон осознал, что его россказни про мир за пределами храмового театра – пустой звук для вечно погруженного в себя танцора из рода Тэ. Вскоре он перестал навязывать не только свои истории, но и свое общество в целом.
Единственное, что возвращало Шена в обычный – насколько обычным он может быть в храме – человеческий мир, – это встречи с Хекки. Редкие, слишком редкие, чтобы насытить жажду быть рядом, поддерживать, помогать. Без Шена Хекки быстро наловчился сам давать отпор излишне задиристым ученикам (а когда у него это не получалось, на помощь всегда приходил молчаливый Зар). Но еще интересней было то, что он научился нравится мастеру Хо. Нет, конечно же, тот не перестал звать Хекки крысенком, как он звал почти всех мальчишек в театральной школе, но стал ему очевидно благоволить и спускать с рук мелкие шалости или танцевальные промахи. Чем объяснить эту странность, Шен не знал. На его памяти – и задолго до него – мастер Хо слыл самым строгим наставником, совершенно не поддающимся очарованию своих воспитанников. Но малыш Хекки сумел сделать то, что было другим не под силу. Как ему это удалось, он так и не сказал: сделал вид, что ни при чем. А Шен не стал донимать младшего друга распросами. Того времени, что он урывал для общения с Хекки, и так-то было немного – уж точно не стоило тратить его на подобные глупости.
Прошел почти год, прежде чем еще один ученик храмовой школы сумел, выдержав испытание, примкнуть к числу действующих артистов. И, к огромной радости Шен-Ри, им стал не кто иной, как Зар, давно называемый за глаза Белым Змеем. Неприятное прозвище намертво прилепилось к молчаливому танцору, но тот, казалось, будто и не замечал этого.
В театре, среди взрослых актеров, Зар очень быстро сумел доказать, что его талант достоин использования. И с лихвой окупает такие странности, как белые волосы и молочная кожа. Тем более что на сцене подобные недостатки могут быть лишь на руку танцору. Кому, как не Белому Змею, играть роль демона Тассу-Тэру? Отличный демон получился из Зара. Просто непревзойденный. Это отмечали и актеры театра (обычно скупые на любое признание чужого таланта), и главный распорядитель, и – что важнее всего – многочисленные зрители.
Сам Зар своих успехов будто и не замечал. Подаренные ему цветы он оставлял другим, приглашения от незнакомцев игнорировал. Неудивительно, что со временем Белый Змей приобрел репутацию самого загадочного танцора в театре Великой Богини. И только Шен-Ри, волею судеб, знал, что для Зара такая неожиданная слава – в тягость.
Знание это он обрел после того, как болтливый красавчик Атэ Хон предпочел соседство другого танцора и ушел в соседнюю спальную комнату. Шен сразу же позвал Зара на освободившееся место и вздохнул с облегчением: уж кто-кто, а беловолосый точно не испортит тишину непрерывным потоком пустых слов. Тут скорее нужно ждать, чтобы лучший демон в театре хоть раз в день нашел причину разомкнуть уста.
В один из холодных зимних дней, когда в безветренной тиши снег валил густыми хлопьями, Шен-Ри не удержался и открыл затянутое мутной старой бумагой окно. Это было не очень разумно – свежий воздух мгновенно наполнил комнату, – но чарующее кружение снежинок стоило того. Зар и не подумал сказать что-либо в упрек. Он тоже подошел к окну и задумчиво стал смотреть на невесомые хлопья, медленно парящие в воздухе. Потом вытянул руку и позволил им отпускаться на ладонь.
Белые – на белом.
Шен-Ри даже дышать перестал – этот миг был слишком красив, чтобы испортить его любым звуком или движением. Но спустя пару мгновений он не удержался и сказал:
– Зар, если бы ты станцевал свой танец под снегом, это было бы самым лучшим зрелищем, какое только можно увидеть зимой!
Беловолосый неопределенно хмыкнул. И удивил Шена неожиданным ответом:
– Ну, пойдем. Станцуем вместе.
Он раздвинул окно еще шире и легко спрыгнул вниз, на заснеженную дорожку в храмовом саду. Шен-Ри, не колеблясь, последовал за старшим другом, хотя из одежды на них обоих были только легкие штаны на завязках для танца с палками, не доходящие даже до середины икр.
Высокий и жилистый Зар легко бежал по заиндевевшим камням дорожки, не боясь поскользнуться и упасть. Со стороны казалось, будто его тело неподвластно законам, что притягивают всех существ, кроме птиц, к земле. Шен-Ри спешил за ним, стараясь не потерять из виду, – завеса снега могла скрыть Белого Змея в любой миг.
Они остановились у той самой квадратной многоярусной башни, где несколько лет назад Шен-Ри получил на пятку свое заветное клеймо. Почему именно здесь, Шен не знал. Зар ведь никогда ничего не объяснял.
На широкой открытой части сада перед башней беловолосый замер и поднял лицо к небу. Крупные хлопья снега мгновенно покрыли его лоб и щеки, тая и превращаясь в тонкие струи.
– Ты ведь хорошо знаешь танец Лунной Девы в день ее Ухода?
Шен-Ри кивнул, чувствуя, как замирает его сердце. Танец Ухода! Великая Богиня, да это самое прекрасное, что только можно станцевать!
Зар улыбнулся. Едва заметно, краешками губ.
– Я знал. Ты всегда так радовался, когда мастер Хо позволял тебе репетировать его. Что ж… а я, как водится, буду Тассу-Тэру, – в глазах Зара мелькнула лукавая усмешка. – Не побоишься довериться?
Шен отчаянно замотал головой. Он мог бы довериться молчуну Зару даже в самом сложном танце, танце Умирающих Лилий, где актерам почти все время приходится полагаться только на быстроту и ловкость партнеров.
Больше Зар уже ничего говорить не стал. Он молча оттолкнулся от места, где стоял, и не пробежал – словно пролетел до центра круглой заснеженной площадки. А там встал, склонив голову к плечу и вытянув ладони в сторону Шен-Ри.
Танец начался.
Это было незабываемое чудо, которое надолго – наверное, навсегда – запечатлелось в памяти пятого сына из рода Тэ. Он был прав, когда предположил, что танец белого Зара под белым снегом – красивое зрелище, но не предполагал, что участие в этом танце позволит ему отделиться душой от плоти и ощутить, как все тленное, обычное, грубое остается за пределами восприятия. Прежде Шен-Ри полагал, будто танцует телом, но оказалось, в иные моменты танец становится чем-то большим. Шен понял, что неудержимая страсть движения зарождается в глубине его сознания, вспыхивает там, распахиваясь на весь мир, позволяя стать частью чего-то непостижимого. И для этого не требовались ни зрители, ни музыка, ни сцена.
К счастью, сильные руки Зара всегда готовы были удержать его от падения в безумном кружении. Как и полагается в этом завораживающем, самом сложном из танцев.
Когда последнее движение отзвучало, Шен-Ри увидел глаза Зара совсем близко и с удивлением прочел в них… боль.
Боль, а вовсе не радость и восторг, как это было с ним самим.
Он не привык задавать лишних вопросов. И уж тем более никогда не пытался разговорить своего молчаливого друга. Но теперь понял, что пришло время изменить привычкам.
– Зар? – Шен-Ри тронул старшего за плечо. Почти совсем так же, как это было с Хекки в день их первой встречи.
Беловолосый едва заметно покачал опущенной головой. После танца он опустился на землю и сидел теперь, бессильно свесив руки между колен.
– Зар, не молчи. Скажи, что с тобой! – Шен сел рядом с ним на корточки и, презрев свое обычное смущение, обнял за дрожащие плечи, холодные и мокрые от снега. – Зар?
И вот тогда-то Белый Змей, прослывший самым сдержанным и хладнокровным среди актеров храмового театра, вдруг громко и горько разрыдался. От неожиданности Шен едва не выпустил его, но быстро опомнился и еще крепче стиснул объятия, будто мог защитить друга от невидимых внешнему миру ран.
Не мог, разумеется.
– Ненавижу-у-у! – громко провыл Зар, сжимаясь в тугой дрожащий сгусток боли. – Ненавижу это проклятое место! И всех этих лицемеров! И это уродливое тело! Все мои беды – от него! Оно обрекло меня на такую жизнь! – Он крепко зажмурил глаза и стиснул голову побелевшими в костяшках пальцами. – Я не должен был ТАК жить! Не должен! Я не рождался пятым! Моей семье не нужны кормильцы! Я должен был… – на этом месте Зар до крови закусил губу и едва не выдрал себе пучок волос. В последний миг, когда казалось, беловолосый уже стоит на краю безумия, он вдруг взял себя в руки и, еле слышно выдохнув, отпустил ярость из тела.
Он все еще дрожал, но больше не свивался в клубок, будто в самом деле хотел превратиться в змея. Просто сидел на снегу, позволяя Шену нажимать на нужные точки возле шеи. Шен-Ри знал их в совершенстве, поскольку всегда внимательно слушал наставления на уроках медицины в школе танцоров. Он знал, где нужно ткнуть кончиком пальца, чтобы напряженные после долгих истязающих упражнений мышцы, наконец, смогли расслабиться.
– Прости… – тихо пробормотал Зар. Подняв голову, он встретился глазами с Шеном. – Я не имел права. Этот гнев долго жил во мне, не зная выхода. Только в образе демона я отпускаю его на волю. Но ты танцуешь так прекрасно… Глядя на тебя, я слишком ясно вижу, что мой успех – лишь подделка, шелуха. Маска. Семья отдала меня сюда потому, что я уродился белым. Белым! Как будто это преступление… как будто я, и правда, демон. И знаешь… мне ведь было уже не пять лет, как тебе, как всем, кто попадает в школу. Мне было почти восемь. И, будь они все трижды прокляты, я любил свою жизнь! А эту… эту я не выношу. Знаю, никто из нас не выбирал такую участь, но порой моя судьба кажется мне особенно жестокой и бессмысленной.
Он устало махнул рукой и медленно поднялся с холодных камней. Шену очень хотелось узнать, что это за семья такая, в которой детей отдают Богине только из-за цвета волос, но он смолчал. Мало ли как бывает.
Больше Зар никогда о своем прошлом не поминал. Но после того разговора под снегопадом Шен-Ри понял, что для его старшего друга танец – вовсе не песня тела, не музыка сердца, не отдохновение души. Для него танец – последнее спасение, хрупкая соломинка с острыми шипами, которая держит его над пропастью отчаяния.
А может статься, и безумия.
Сам Шен-Ри за годы, проведенные в храме, если уж не смирился совсем со своей участью, то по крайней мере научился принимать жизнь такой, какая она есть. Он тоже искал в танце спасения от мыслей о внешнем мире, но вместе с тем – безумно, неистово любил то, ради чего, как ему казалось, был рожден. И если выбирать между внешним миром без танца и танцем без внешнего мира, то Шен скорее бы склонился ко второму варианту.
А переубедить Зара, что его танцорское мастерство не подделка, но чистое золото, Шен-Ри так и не смог. Это было за пределами возможностей.
Вскоре стало понятно, что тот эпизод с танцем под падающим снегом не обойдется без последствий. Весьма многозначительных для Шен-Ри.
Очевидно, кто-то разглядел их с Заром танец за пеленой снежной завесы. И донес сведения о нем до ушей главного распорядителя. Не сразу, не в тот же день и не на следующий, но спустя почти треть лунного цикла Шен оказался в покоях самого Дабу Реа.
Это было роскошное место, ничем не напоминающее скромные спальни для младших актеров. Резные деревянные панели стен радовали глаз множеством сказаний, с потолка свисали изысканной работы кованые лампы с цветными стеклами, а пол был устлан богатыми коврами, сплетенными из ярких тканей. Сам распорядитель встретил юного гостя, сидя на вышитых подушках у низкого столика, заставленного множеством лакомств. Шен-Ри уже давно забыл даже запах такой еды и теперь во все глаза смотрел на яблоки в медовой глазури, рисовые шарики с поджаристой сахарной корочкой, маленькие розовые пряники, фрукты и целую россыпь всевозможных орехов. Невольно он сглотнул и только потом поднял глаза на самого распорядителя.
Дородный, но не особенно страдающий от избытка лишнего веса, Дабу Реа не спеша, с наслаждением потягивал горячий чай из маленькой фарфоровой чашки.
– Садись, – похлопал он подушку рядом с собой. И Шен-Ри послушно сел. – Ешь, – Дабу придвинул к нему блюдо со сладостями. – Вечно вы, малявки, тощие и недокормленные. Тебе что, еды не дают вдоволь?
Под хмурым, будто бы сердитым взором главного распорядителя Шен-Ри почувствовал себя и вправду маленьким, точно ему снова пять лет.
– Я ем досыта, – ответил он почтительным голосом, каким младший должен разговаривать со старшими, глубоко уважаемыми людьми. – Благодарю вас за заботу, господин Дабу.
Взгляд на блюдо Шен так и не поднял, равно, как и на самого распорядителя.
– Давай, давай, не изображай тут целомудрие, маленький проходимец! – Дабу властно указал большим толстым пальцем на блюдо. – Ешь, я сказал!
Робко, почти через силу Шен-Ри протянул руку к лакомствам и, не задумываясь, взял один из розовых пряников. Такие когда-то приносила в переднике старая Куна.
Оказалось, их вкус не изменился. Яркая вспышка – нет, даже не воспоминаний – ощущений детства пронзила сердце изгнанника рода Тэ.
– Так вкусно… – прошептал он, закрыв глаза. – Спасибо, господин Дабу.
– Бери еще.
Куда там… Шен даже этот пряник не доел. Положил аккуратно на край изящного наборного столика и покачал головой. Он боялся, что заплачет, и потому снова не поднимал глаз.
– Да… – задумчиво протянул Дабу Реа. – Ты и впрямь настолько странный, насколько о тебе говорят. Что ж, не будем тянуть время и болтать о пустяках. Я позвал тебя по делу. Думаю, ты и сам это понимаешь. Расскажи-ка мне, дитя, часто ли ты танцуешь роли, которых тебе никто не доверял?
Шен-Ри почувствовал, как его дыхание стало быстрым и горячим. Страх уколол его в самую средину груди, а потом отразился где-то в правой пятке. Той самой, которую последние восемь лет украшал символ журавля.
– Нет, господин распорядитель, – еле слышно сказал Шен, – не часто. Редко… Я… я…
– Ты! – сердито воскликнул Дабу Реа. – Ты, глупый мальчишка! Тебе известно, что это большая дерзость?
Слова старшего падали на голову Шен-Ри, как тяжелые острые камни. И сквозь пелену страха он едва ли мог расслышать, что гневные нотки в голосе распорядителя не так уж и страшны на самом-то деле.
– Глупый, глупый мальчишка… – Вместо того, чтобы позвать слуг и велеть им срезать клеймо с пятки негодного актера, Дабу вздохнул и налил чаю во вторую чашку. – Выпей и успокойся. Я не собираюсь тебя наказывать. Я лучше накажу Хо и всех остальных, кто внушил мне, что ты слишком мал для больших ролей. Становиться Лунной Девой тебе, конечно, рановато, хотя соблазн велик… да… Ты уже отлично справляешься с этой ролью. Но вот роль ее сестры теперь твоя. С завтрашнего дня начнешь репетировать с основным составом. Я уже отдал распоряжение твоим наставникам. Хватит прятать такой дар от зрителей, это просто преступно!
Шен-Ри мог бы подумать, будто ослышался или впал в грезы, но горячий чай обжигал его ладони сквозь тонкий, почти прозрачный фарфор. И нежный перезвон ветряных колокольчиков за плотно закрытым бумажным окном напоминал о том, что все реально. Все происходит наяву. Он не смог унять дрожь в пальцах, когда поднес чашку ко рту, но Дабу сделал вид, что не заметил этого.
– А вот твой белый дружок заслуживает хорошего наказания, – Дабу невозмутимо откусил рисовый шарик. – Но на этот раз я, так и быть, закрою глаза на его выступление. В конце концов, правил храма он не нарушал… А его, гм, особенности ума мне в целом давно известны. Очень одаренный юноша, но, боюсь, плохо кончит, если не образумится. Ты ему это передай. Так, на всякий случай. А сладости с собой забери, пусть порадуется. Его, как я посмотрю, мало что здесь радует…
Когда онемевший от всех этих новостей Шен-Ри уже стоял на пороге с нелепым подносом в руках, главный распорядитель вдруг добавил ему в спину:
– И сообщи этому страдальцу, что уже через полгода, когда он получит статус старшего актера, у него появится возможность прекрасно разнообразить свою жизнь выходами в свет, за пределы храма. Надеюсь, это известие не лишит его остатков разума. И благоразумия.
Дабу Реа не обманул: не прошло и полугода, как Зар получил свою свободу. Или ее иллюзию.
Шен-Ри сам проводил его до Южных ворот, а потом, глубоко впечатленный произошедшим, вернулся в свою комнату. Он и раньше знал, что по достижении статуса взрослого актер имеет право на выходы «в свет», но не особенно задумывался о возможности самому оказаться за пределами храма. Ему всегда казалось, что эта возможность недосягаемо далека. А теперь Шен осознал, что грань, отделяющая замкнутую храмовую жизнь от чего-то большего, придвинулась почти вплотную.
Наверняка Зар волновался, впервые собираясь выйти в открытый мир, но он ничем этого не выдал. Смиренно взял от слуг неприметную городскую одежду, покрыл лицо пыльной пудрой, а затем заплел свои диковинные волосы в несколько тонких кос и спрятал их в высокий тюрбан. Надев на ноги дешевые деревянные туфли, он уже ничем не отличался от обычного южанина-простолюдина, каких полно в Таре.
В тот день представлений не было, а репетиция для младших актеров окончилась довольно быстро, поэтому Шен-Ри оказался предоставлен самому себе. Впервые за долгие годы он не обрадовался свободному времени, а испытал настоящее мучение. Ждать без дела было почти невыносимо, а думать о чем-либо еще, кроме Зара и его первой прогулки по городу, Шен просто не мог.
Строгие правила храма обязывали служителей Великой Богини возвращаться до полуночи – прежде, чем прозвенит последний гонг и все ворота будут закрыты. Зар появился за несколько мгновений до гонга. Шен-Ри, взволнованно ждавший его у Южных ворот, уже почти отчаялся увидеть друга, но в последнюю минуту тот ворвался в полуприкрытую дверь и устало рухнул прямо под высокой храмовой стеной. Его тюрбан был наполовину размотан, деревянные туфли потерялись, на ногах виднелись свежие ссадины.
Но Зар улыбался. Широко, как никогда прежде. А услышав удары гонга, он громко и радостно рассмеялся.
Шен-Ри хотел броситься ему навстречу, однако передумал и тихо скрылся в темноте сада, не желая мешать этому триумфу. Его собственное сердце, неизвестно отчего, вдруг наполнилось горечью и болью. Спрятавшись в самой глубине сада, там, где он когда-то укрывал от чужих глаз плачущего Хекки, Шен позволил этой боли уйти прочь вместе со слезами. Когда их долгий – слишком долгий – поток иссяк, Шен-Ри еще несколько минут просто лежал в высокой мягкой траве и смотрел на луну.
Луна была прекрасна – как всегда.
Любопытство оказалось сильней страха снова столкнуться с болью, поэтому, вернувшись в келью, Шен очень хотел расспросить Зара, как ему понравился город. Старший друг, однако, был совершенно не расположен к длинным историям: распластавшись по своей узкой деревянной кровати, он крепко спал. Нерасплетенные косы свисали до пола (в спальнях для актеров кровати все же были повыше, чем в общей комнате для мальчиков-учеников), собирая кончиками пыль, а на лице Белого Змея застыло несвойственное ему выражение счастья.
Историю своей прогулки Зар поведал только наутро, когда они оба выполняли привычные с малых лет упражнения для крепости тела. Загибая ногу выше головы в просторном зале для тренировок, беловолосый огляделся, убеждаясь, что никто из других актеров не стоит слишком близко, и проникновенно поведал:
– Шен, я вчера был с женщиной.
Шен-Ри не нашелся, что ответить на это.
С женщиной, да… Что тут скажешь?
– И я пил вино, – Зар еще выше вытянул носок ноги, а затем осторожно опустил обе руки на пол и сделал плавный переход в стойку на ладонях. – Абрикосовое! Шен, ты не поверишь, как это вкусно! Я хотел взять с собой, для тебя… но вспомнил, как за это наказали Такку, и передумал. Зачем тебе такие неприятности. Лучше уж подождать немного. Не так долго тебе осталось быть узником этой великой могилы, – Зар прошелся на руках от одного края комнаты до другого и добавил, вернувшись и встав обратно на ноги: – Меньше пяти лет, Шен. Это можно вытерпеть, я знаю.
Шен-Ри кивнул. Само собой, можно. Не помирать же вот прямо сейчас только от того, что друг не принес тебе абрикосового вина. И от того, что женщины приходят лишь во сне, да и там ведут себя уж слишком целомудренно.
Хотя пять лет – это невозможно долго.
Зар тоже понимал, что подобные слова особенно не утешают, а потому подошел к Шену и крепко взял его за плечи.
– Не грусти, дружок, – он пригнулся и коснулся своим лбом головы Шена. – Если мне дали глоток свободы, это не значит, что я забуду о тебе. Тем более накануне твоего первого настоящего выхода.
Да! Первый выход! Если и можно было чем-то утешиться, то именно этим прекрасным событием. Шен-Ри готовился к нему все последние месяцы после встречи с главным распорядителем. Роль Служанки у него, хвала Великой Богине, забрали вместе со скучным серым платьем. Вместо него мастер Ао сшил для Шена прекрасный наряд, украшенный, как и положено, жемчугом и горным хрусталем. Роль Феи Снов, разумеется, не могла принадлежать только одному актеру, тем более – такому юному. Ее исполняли еще два танцора, но они оба были намного старше Шена, и потому их платья не подошли бы ему. Да и не принято в храмовом театре передавать одежду друг другу, если это наряды для главных ролей.
Жемчужное платье было прекрасно. Когда Шен-Ри увидел его в первый раз, он едва не лишился дара речи: ведь это его первый настоящий наряд для сцены! Невзрачное одеяние служанки нельзя назвать даже тенью такого великолепия. Впрочем, и сама роль никак не сопоставима с предыдущей.
Фея Снов, названная сестра Лунной Девы, была одним из самых интересных персонажей во всем танцевальном репертуаре храмового театра. Многие актеры с удивлением косились на слишком юного для такой чести Шена. Но не пытались оспаривать решение Дабу Реа. И змей в ботинки наследнику рода Тэ никто не подкладывал.
Выступление было назначено на первый лунный день шестого месяца. Шен-Ри очень волновался. Каждый раз, когда он думал о выходе на сцену, сердце у него начинало учащенно биться. Движения были отработаны до полной безупречности, все участники представления искренне желали Шену удачи и помогали ему как могли… Но сердце все равно билось.
Шен-Ри понимал, что вместе с первым выходом на сцену в настоящей, «взрослой» роли он перевернет очень важную страницу своей жизни.
Но, к слову о страницах.
За день накануне выступления к Шену прокрался малыш Хекки (который давно уже приобрел нехорошую дерзкую привычку без спросу покидать ту часть храма, что отведена ученикам) и притащил с собой увесистый древний фолиант.
– Шен! Смотри, здесь написано, будто все первые актеры театра Великой Богини были свободными! – Хекки до сих пор очень гордился своим умением читать, но Шену даже в голову не приходило, что ушлый маленький Лисенок догадается стащить книгу из храмовой библиотеки!
– Хекки! Тебя выпорют за это! – воскликнул он, сердито отбирая книгу у мальчика.
