Я вдруг спохватываюсь – почему Корсар меня все время таскает? Я вообще-то могу сама идти!
– Может, вы меня уже поставите? У меня с ногами все в порядке.
– Неужели? Ты три раза чуть сознание не потеряла за последний час. «Все в порядке». Потом тебя от пола отскребай!
– Не надо меня… отскребать…
– Тогда молчи и подчиняйся. Ясно?
Вздыхаю. Ясно. Включил тирана.
Я помню, как он это делал, когда мы работали вместе.
Сидим в кабинете, работаем, обстановка деловая, но все-таки дружественная. Он что-то рассказывает не относящееся к делу, ну, например, про какие-нибудь переговоры, как он китайцев «уделал» – его выражение. Или как с американцами договор подписал в обход всех их санкций. Мы шутим, смеемся.
А потом вдруг – раз! Его словно включают. Или выключают. Выключают нормального, включают тирана. И сразу четкая деловая атмосфера. Без «расслабона».
«Расслабон» тоже его словечко. Вернее, не совсем его. Была у него пара приятелей – таких же бизнесменов, которые периодически приезжали к нам в офис и увозили Корсара «на расслабон».
Я дико краснела, когда встречалась с ними в приемной, они вечно отпускали в мой адрес шуточки. А мой босс все время их одергивал, не позволяя со мной вольностей.
– Сколько раз повторять, Василиса Викторовна мой личный помощник, лицо неприкосновенное!
– Да ладно, Санек, неужели ты ни разу не прикоснулся? Теряешь хватку!
– Стареешь, брат!
Я закусываю губу, вспоминая, как это было.
Он ведь на самом деле за меня всегда заступался. И косяки, которые в начале работы допускала, прощал. И премии выдавал довольно часто и без всякого повода.
А я…
Меня неожиданно накрывает волна такого дикого стыда, что хочется снова плакать.
– Ты чего? Что случилось, Вася?
– Ни… ничего. Просто… жарко…
Он же видит мои алые щеки, да?
Как сейчас говорят – испанский стыд? Я не знала, почему именно испанский, но мне реально становится очень стыдно.
Мы заходим в палату – вернее, он заносит меня. Нас встречает молоденькая медсестра.
– Добрый вечер, Александр Николаевич, девушку можно положить сюда. Ее надо раздеть для осмотра.
– Да, я сейчас помогу ей.
Он опускает меня на кушетку, я тут же сажусь.
Эй, что? Он собирается меня раздевать?
Нет уж, извините! Это слишком! Я не готова! Как там было в кино? «На это я пойтить не могу»!
Я только открываю рот, собираясь объяснить этому тирану, почему меня не стоит раздевать, но не успеваю…
Глава 7
В которой Корсар делает неожиданное заявление.
Не успеваю и слова сказать. Корсар обращается к медсестре, очень властно и уверенно – собственно, это его обычная манера общения.
– Оставьте нас на пару минут. Закройте дверь и проследите, чтобы никто не зашел!
Девушка испуганно вспыхивает и выбегает.
Интересно. Он что, реально меня решил раздеть без свидетелей?
Корсаков подходит ближе, садится на корточки, глядя на меня, и жар снова полыхает по всему телу.
– Василиса, послушай, я понимаю, то, что с тобой произошло, ужасно. Ты в шоке. Может быть, даже не очень понимаешь, что я сейчас говорю…
– Я…
– Не перебивай. Какая ты стала… непослушная! Тебя воспитывать и воспитывать! Слушай! Ты теперь под моей защитой, поняла? Так что не бойся ничего. Рассказывай все как было, всю правду, никого не пытайся прикрыть. Я тебе обещаю, что все, кто виноват в твоем состоянии, ответят по полной, поняла? Прежде всего этот урод… супруг твой.
Вот тут я реально не понимаю, о чем он?
– Супруг? При чем тут… Антон?
Не хочет же он сказать, что… на меня напали из-за Антона?
Неожиданно он делает движение вперед и… обнимает меня.
И это точно не сон.
И… я не знаю, как на это реагировать.
Я… замужем. Ну, пока еще… И…
Он отстраняется на мгновение, но лишь затем, чтобы быстро взять мое лицо в свои руки и прижаться к моим губам.
Я растерянно открываю рот, а ему только этого и надо.
Он целует меня. Снова.
И это так… так приятно, что моя голова, которая и так кружилась, теперь вообще вертится, как будто я на карусели.
Его поцелуй жадный, он словно пожирает мои губы, властно, не оставляя никакой возможности уклониться. А мне… мне почему-то совсем не хочется, чтобы он меня отпускал.
Я наслаждаюсь. Мне так хорошо! Я думаю только о том, как мне хорошо. Я даже не представляла, сколько эмоций может подарить один поцелуй! Он делает это так, что ни о чем другом нельзя думать. И я растворяюсь в эмоциях. Я плыву по течению. Думать я буду потом. Когда-нибудь. Это блаженство! Я успеваю только поймать за крылышки одну маленькую, но очень важную мысль. Мне кажется, я вернулась домой. Туда, где мне хорошо, туда, где я могу быть спокойной и счастливой. Мой дом – вот тут. В его руках. С его губами на моих губах. С его ладонями в моих волосах. И я хочу быть тут всегда. Вечно.
Он что-то шепчет. Я не сразу понимаю – что.
И он понимает, что я не понимаю. Отстраняется, тихонько встряхивает меня, заставляя открыть глаза. Я чувствую, что на моих губах играет блаженная улыбка. Которая тает, когда я понимаю, что именно он говорит.
– Что бы ни случилось, я с тобой, поняла? Ты под моей защитой. Ты – моя! Моя женщина, поняла?
Стоп. Я словно мгновенно трезвею. Нет, не поняла! Я вообще-то замужем! И что бы там ни было у меня с мужем, я не готова бросаться на первого встречного! И изменять мужу, какой бы он ни был, я не готова! Я… не так воспитана! И вообще, в нашей семье разводов никогда не было! У отца с мамой был крепкий брак, и папа оставался верен маме, даже когда ее не стало! А ведь он был еще молодой! Ему пятидесяти не было! И… как бы там ни поступил Антон, я… я должна его выслушать, понять и, быть может даже простить, хотя это очень непросто.
Видимо, вся буря эмоций написана у меня на лице, потому что Корсаков усмехается, отстраняется и говорит как-то очень резко, почти зло:
– Ладно, считайте, что вы меня снова не так поняли, Василиса Викторовна. Вы под моей защитой. И вы впредь должны говорить всем, что вы моя женщина, ясно? Просто два слова – моя женщина. Женщина Корсакова. Ясно? Тогда в этой защите сомневаться не будет никто!
Нет, мне неясно. И я хочу ему ответить, но снова не успеваю ничего сказать!
***
– Александр Николаевич! Дорогой! Здорово! – дверь широко открывается, и в смотровую входит громогласный мужчина.
Доктор. Большой. Очень большой.
С огромными руками.
Такими обычно показывают патологоанатомов в кино.
И мне на минуточку даже становится страшно. А вот Корсар явно недоволен. Он же просил нам не мешать! Хотя раздевать меня, похоже, не собирался. Или…
Корсаков встает, поворачивается, говорит вполне дружелюбно.
– Товий Сергеевич! Приветствую. Извините, что пришлось будить ночью.
– Хороший доктор ночью не спит, а бдит! Хороший доктор спит днем, на операции! – он громко смеется.
Я понимаю, что он шутит, но мне все равно жутковато, уж больно он большой. И что он будет со мной делать?
– Так, кто тут у нас? Доброй ночи, красавица. Как звать?
– Ее зовут Василиса…
– Она что, немая у тебя?
Я вижу, что Корсаков слегка шокирован. Не привык, что с ним так разговаривают, но, видимо, этому Товию Сергеевичу можно.
– Хм… нет, Товий, она не немая.
– А почему ты за нее говоришь, Саш, а? Непорядок. Я с дамой разговариваю, а он лезет. Ну, красавица? Как зовут?
Чувствую, что челюсти сводит. Но отвечать надо, я ведь правда не немая!
– Василиса… Викторовна…
– Ах, ты еще и Викторовна! Интересно! А лет тебе сколько? Совершеннолетняя?
Я краснею как рак. Да, я иногда выгляжу моложе своих лет. Поэтому все время стараюсь одеться как-то… повзрослее, что ли. Никаких кроссовок и кед, только туфли. Никаких джинсов и маек, только платья и юбки…
– Да. Совершеннолетняя. Давно. Мне двадцать четыре года, между прочим.
– Ах, двадцать четыре! «Промежду прочим»… Прекрасно! Молодец, Александр Николаевич. Двадцать четыре. Это хорошо.
– Что – хорошо? – я не очень понимаю, к чему клонит этот странный доктор, смотрю на Корсакова, а он… он что, смущается?
Интересно. Надо это как-то… зафиксировать в памяти.
Александр Николаевич Корсаков смущается! Это, наверное, к дождю!
– Ладненько, и что же с тобой случилось, а? Василиса Викторовна?
– Я… меня…
Теперь уже смущаюсь я. Сильно. И рассказывать всю историю при бывшем боссе мне совсем не хочется.
Потому что начать придется, наверное, с того, что случилось дома. Иначе как я объясню, что делала на улице одна? Поздним вечером?
– Так, дело ясное, что дело темное. Что ж… Александр Николаевич, дорогой мой, тут понимаешь, какое дело…
– Какое? – Корсар хмурится, ну это его обычное состояние.
– Такое дело. Девушку надо осмотреть, а для того, чтобы ее осмотреть, – доктор смотрит на меня, – чтобы ее осмотреть, ее надо раздеть!
Так он говорит, а сам подходит к Корсакову, приобнимает его за плечи – гигант, он его выше! – и ведет к двери.
– А раздевать девушек при посторонних, Александр Николаевич, – именно, при посторонних, – нельзя. Так что в смотровой остаются только медики! Это значит, что вас, Штирлиц, я попрошу!
Корсар ухмыляется.
– В кино он просил Штирлица остаться!
– А я прошу тебя выйти со мной, Саш. Сейчас придет другой доктор, женский, и поможет твоей… совершеннолетней, ясно? А мы с тобой пока лекарство примем, то самое, которое ты мне в прошлом году из Франции привез. Как там его – арманьяк?
Корсаков кивает, у самой двери поворачивается ко мне.
– Василиса, все будет хорошо, я рядом.
– Да рядом ты, рядом… не волнуйся. Все с ней будет хорошо. Ты ее сам только больше нервируешь, рыцарь плаща и шпаги…
Великан Товий выводит моего рыцаря… то есть Корсакова за дверь.
И мне почему-то опять становится страшно. Когда он рядом, я чувствую его защиту, а когда его нет…
