– Заявление заполни сначала! – Наташа почувствовала себя такой несчастной, что ее привел сюда «вот этот вот…», что попыталась встретить поддержку в глазах сотрудницы. Однако не получив ее ни в коем образе, кроме предостережения о том, что банк действительно через пятнадцать минут закроется, отвернулась и дала за отсутствие женского сострадания такого словесного пинка «косому», что несколько девушек из разных углов восхищенно подняли глаза на нее.
Антону снова повезло. Взмыленный, но счастливый, он, заполнив заявление, подошел к оформительнице документов.
– Молодой человек, я же сказала – вместе с девушкой! – Отсутствие воли у молодого человека начинало раздражать женщину.
Антон вернулся.
– Наташенька, она сказала…
– Я слышала… Ты можешь хоть раз что-то сделать правильно? – прошипела Наташа, и, махом рук прекратила все попытки к ней притронуться.
– Но ведь ты же сама…
– Тсс! – шикнула она, подойдя к столу и раскинув свои лучики по лицу оформительницы документов. Последняя, не выдержав напора, ответила тем же, но ей первой пришлось опустить глаза в свой журнал.
– Конец мая, начало июня, что желаете?
– В мае – нет. Ставьте тогда на тринадцатое июня – премило закончила Наташа.
Задать дежурный вопрос «А молодой человек согласен?» работница Загса не решилась. Ясно было, он на все согласен.
Глава 6
Из Загса Наташа вернулась измотанной. Сколько она передумала за последнее время! И не столько физический дискомфорт, и боль в теле доставляли неудовольствие, и не то даже, что жених был тюфяком. – Все такие! Непоправимую травму наносила душе потеря самого драгоценного в жизни – свободы! Эта мысль страшила. Да и тошнило ни по какой другой причине. Немыслимо было так в раз лишиться того, чем много лет кряду жила, дышала – ту власть и силу девичьей косы, которую заплетала безукоризненно. И не только окружающие глупцы, но и самые близкие долго не подозревали, что аккуратные школьные косички с хитрым вкраплением розовых бабочек, есть лишь образцовое искусство былой первозданности. Но именно оно было самым ценным и никогда не должно было умалиться. А теперь новые идеалы семейной жизни застилали необъятной рутиной прошлое, и так нестерпимо выдавливали слезы. Жалость к себе захлебнулась в рыдании.
Наташа опустилась на диван. «Зачем произошло все так быстро?» Сквозь горькую пелену, взгляд упал на фотографию кудрявого юноши на столе у компьютера. «Но у меня есть любимая семья! Была любимая семья – запротестовало отчаянье – И тебя больше не будет, братик! Мой любимый!» – Наташа прижала фотографию к груди и уткнулась в подушку. Вторая волна стиснула горло. Обида за то, что рядом совсем никого не было, доконала Наташу. С расстройства она уснула.
Очнулась Наташа от легкого прикосновения.
– Что с тобой, доча?
– Мама, мамочка, я решилась! – Наташа бросилась на шею. Елена Викторовна вошла в роль без приготовлений.
– Дочь, дочь! – только и смогла она выговорить сквозь душащие слезы и затряслась в ритм. Магазинные сумки легли на пол. Не момент был о них беспокоиться, было очень драматично. Дочь по праву жаждала прекрасного исполнения роли утешительницы. Мать обязана была исполнить ее на отлично. Ведь Елена Викторовна хоть и не присутствовала в нашей повести до сих пор в сколь-нибудь важном виде, все ж была не последним участником истории с Загсом. И прекрасно осознавая ответственность за будущее, и то, конечно, что гордая дочь именно за настоящее разразила маленький скандальчик, мать с величайшим воодушевлением преисполнилась актерством.
Да! Чтоб уж ни одна тонкость женской души не осталась в тени, хочется означить вниманием еще одну особенность наших героинь. И поскольку тонкость эта не впервые нами упоминается, и достойнейшие из рода не раз встречались с ней в прошлом, можно сказать, что она является физиологической потребностью женского организма. А заключается она в особенном виде наслаждения, в наслаждении душевным горем, нищетой обстоятельств – тем, что мы назвали бы лобзаньем собственной нужды. И именно эта особенность неимоверной силой услаждала сейчас души наших героинь. Предел удовольствия обычно со вздохами горькой усмешки приходился на вечерние часы за чаем. Но сегодня был день особенный – недосягаемая жертва, стадия блаженства, бывающая в жизни раз, потому рефлекторно каждая из женщин хотела затянуть момент исторического плача.
«Ничего, ничего. Слезы облегчают горе – думала Елена Викторовна – Хотя какое же это горе? Вот глупыш, счастья не понимает. Детям многое неведомо». Об этом Елена Викторовна знала прекрасно, потому как, будучи учителем местной школы с двадцатипятилетним стажем и многими похвальными грамотами она вообще знала многое. И знания ее были совсем не отвлеченными. Примером послужил и этот раз. Когда дочь два месяца назад вернулась с катка, интуиция подсказала: «вот оно – счастье!» Да и без интуиции было ясно, хоть и не принц датский, но все же, завидный по местности жених. Вторая беспроигрышная ставка на счастье дочери заключалась в порядочности терпеливости, вежливости – одним словом, покладистости жениха. «Может оно и к лучшему, что не принц датский? Там вообще нехорошим закончилось» – рассудила Елена Викторовна, принявшись нежно развевать скепсис дочери, готовя ее к важнейшему жизненному шагу. Каким сопротивлением не обладал состоявшийся опыт дитяти, мамина мысль, внедрившись удручающей верностью в Наташину голову, через два месяца реализовалась полностью. Елене Викторовне оставалось удивляться, как быстро все произошло, прижавшись мокрым плечом к буйной головушке. Потому, собственно, свои слезы она определила, как слезы радости.
Однако полное спокойствие как-то не приходило. Сцена затягивалась. Но стремления Елены Викторовны, тем более к счастью было не остановить. Разве для того прошли два месяца стараний, чтобы сейчас преспокойно сдать успех каким-то детским напускным слезам? И не в счастье было дело. Елена Викторовна принадлежала к натурам, доводящим задуманное до конца. Пусть бы мысли и поступки ее при ближайшем рассмотрении не увязывались с действительностью. Но, к примеру, заметьте ей, что говорит она все же про черное, утверждая абсолютную белизну обсуждаемого, она в миг, без конфуза, и не ставя и точку в предыдущем, согласится. Но лишь для того, чтобы в следующий раз настоять на прежнем, утвердив, что не она, а именно Вы примирили свое с ней мнение. А сейчас подзабыли щекотливое обстоятельство. Но она и слушать ничего не будет, чтоб не ворошить прошлое, и по своему честнейшему простодушию с легкой улыбкой на лице тут же при всех и простит Вас и Ваше внезапное возмущение. Многому научил двадцатипятилетний опыт Елену Викторовну. И сейчас он подсказывал, что плач дочери переходил уж и недозволенные границы.
– Но, дочь, – Елена Викторовна попыталась отстраниться, но эгоизм дочери, хорошо понимая, что любое движение мамы ведет лишь в ее сторону, тем сильнее прижимался к плечу, чем сильнее пыталась оттащить от него забота матери.
– Дочь, перестань! Ты же не на войну провожаешь. Замуж выходишь!
– Мама, но я думаю, мы очень торопимся с замужеством.
– Дочь, но ты беременна!
– И что беременна?
– Беременные, как правило, замуж выходят! – Елена Викторовна хотела погладить дочь, но та увернулась.
– А если они не хотят замуж выходить? Ведь рожают же и без мужей другие и нормально живут.
– А зачем как другие, когда Антон такой парень?!
– Но он бесхарактерный…
– А может это только плюс? – Елена Викторовна даже прищурилась, но Наташа промолчала. – Ты ему сказала о нашей радости?
– Такому дураку зачем вообще что-то говорить?
– Дочь, но как же…
– Мамочка, он полный кретин. Вот ты сразу догадалась о моем положении, а он ничего не видит. И не догадается, пока в больницу не повезет.
– Дочь, но он же мужчина, как он поймет?
– Да он, как и мужчина ничего не понимает. Два часа мимо Загса ездил, не мог его найти, и там еще три часа с квитанциями скакал! Оставил одну. А я чувствительна, мне душно. Все ходят, смотрят, дырявят. И в машине у него не поймешь жарко или холодно! Может не надо за него?
Будучи учительницей русского языка и литературы, Елена Викторовна к подобным ситуациям имела выработанный репертуар четверостиший и сильнейших своей нравоучительной крылатостью цитат. Но данное положение показалось ей более серьезным, чтоб так вот одним махом уладить ее простым величием Толстого. Требовалось что-то более действенное. Потому, оставив литературную классику невостребованной, она перешла на классику другого рода. – Тон учительского вдохновенно мудрого, долгими паузами, почти молчаливого, томного своим искренним самопожертвованием благородства никогда не промахивался мимо цели.
– Дочь, я знаю, что такое решиться на этот серьезнейший шаг. Я сама была молода… но шаг этот до сих пор перед глазами! А прошло тридцать лет! Тогда еще что-то благородное могло существовать вокруг. Что же сейчас? Ты права, милая! Доверять нельзя никому. Все так и норовят, схватить, забрать, отвезти и тиранить, тиранить, тиранить! Изо всех сил! – Кулаки Елены Викторовны правдоподобно обезумев от гиблой сцены, увлекли дочь. Начало было положено.
– Но что же делать? – продолжила Елена Викторовна. – Так человек устроен, как бы он не хотел, но крест его – вечные муки ради продолжения своего! – мама хоть и не рыбачила, но подсекала отменно – и нам, женщинам, самая горчайшая тут доля выпала. Потому этот шаг есть самый главный бескорыстный шаг всей нашей жизни! И какие бы мучения тебя не сопровождали на пути, помни, я всегда буду горда тобой до последней минуты! – Елена Викторовна остановилась. Звенящее молчание делало ее блаженной. Вбирая в себя каждую каплю, она утирала тихие слезы дочери.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
