– Что «Лавр Петрович»? Конечно же, ты золотопромышленник. Деньги промышляешь – ну и золотопромышленник, папиросы себе делаешь – ну и фабрикант. Ну-с, Елочка, угощайте нас чаем; велите подать коньячку… – обратился Хрустальников к хозяйке.
Та сморщила гримаску и сверкнула глазками.
– Сколько раз я вам говорила, Лавр Петрович… – начала она.
– Что? Что Елочкой-то назвал? При нем можно, при нем ничего… Он человек походный. С ним церемониться нечего. Он сам нам сейчас все покажет, расскажет… Стукин! Расскажи Елочке, как ты собаку из проруби спасал и как она лапками… Расскажи и покажи, как она лапками… Он покажет… А вы, Елочка, распорядитесь, чтобы коньячку…
– Хорошо ли будет коньяку-то?.. Насколько я вижу, вы уж и так много пили… – отвечала хозяйка, вводя их из гостиной в следующую комнату, составляющую маленький будуарчик. – Хорошо ли, я говорю? – повторила она, усаживаясь на диван и поджимая под себя ножки.
– Ничего, Елочка, ничего!.. Пьяный проспится, дурак – никогда… – отвечал Хрустальников, сел близ хозяйки в кресло и кивал Стукину, чтобы и тот садился.
– Ну, смотрите!.. Мне кажется, что уж вам довольно бы пить. Велите, маменька, поставить самовар и подать коньяку, – сказала она матери и, обратясь к Хрустальникову, прибавила: – Где вы это пропадали, в самом деле? Я вам две записки писала вчера и третьего дня, и ни ответа, ни привета.
– На охоте, Елочка, был, на охоте… Сегодня только вернулся, увидал ваши милые каракульки и вот у ваших ног…
– Как на охоте? Сейчас сказали, что у вас дедов было по горло, а уж теперь: на охоте…
– Ну да… Дела делами… а охота охотой… Ручку, Елочка, дайте ручку поцеловать…
– Не стоите… Я таким лгунишкам руку целовать не даю. Я здесь вас жду, пишу записки, а вы черт знает где пропадаете…
– Да что такое случилось-то? Что случилось? Ведь приехал же все-таки.
– Как «что случилось»? Тут ко мне извозчик пристает, за лошадей просит, тут ко мне портниха… А я нездорова, я раздражена, нервы у меня расстроены…
– Извозчик, портниха… О, это такие пустяки! Сколько надо? На, возьми…
Хрустальников схватился за бумажник.
– Что вы! Что вы!.. Потом…
Хозяйка кивнула украдкой на Стукина.
– Я тебе уже сказал, что при нем можно… При нем все можно. Этот человек – невменяемый человек, я его не считаю ни за мужчину, ни за женщину. Правда ведь, Стукин?
– Совершенно справедливо, Лавр Петрович, – захихикал Стукин.
– Ну, вот видишь, Елочка, он даже сам сознается. Сколько тебе надо извозчику отдать, сколько портнихе? Говори прямо.
– А вот маменька ужо вам подаст счеты. Счеты у ней. Она даже хотела сама идти к вам со счетами.
– Маменька! Сколько там по счетам? – крикнул Хрустальников.
– Да давайте больше… Давайте тысячу рублей, так с нас будет и довольно, – отвечал из столовой женский голос.
– Уж и тысячу! Я полагаю, что там не более пятисот рублей.
– А остальное Елочке пойдет на булавки. Кроме того, вы мне сколько уже времени на лисью шубу дать обещались.
– Когда же это я обещался?
– Как когда? Вы три раза обещались. Да и стоит. Кабы не я с моим кротким характером, разве бы Елочка так на вас сердилась за вашу ветреность?
– Ну, обещался, так получайте сегодня сто рублей на лисью шубу. Сегодня я добр.
– На лисью-то шубу сто рублей? Что вы! Да разве можно на сто рублей?..
– Отчего же?.. Вот эдакие миленькие Елочки не могут ходить в сторублевых шубах, – проговорил Хрустальников, взяв ручку Еликаниды Андреевны и целуя ее, – а матерям Елочек сторублевые шубы за глаза…
– К чему такой тон? К чему такой тон с маменькой? – перебила Еликанида Андреевна и отдернула руку. – Я не люблю этого.
В дверях показалась старуха Битюгова.
– Ну давайте сто рублей на шубу, – сказала она. – Уж ежели сказали, то давайте сейчас, а то потом и от этого откажетесь.
– Маменька! Как вам не стыдно? И при постороннем человеке! – остановила ее Еликанида Андреевна.
– Э! Что тут стыдиться! Стыд – не дым, глаза не ест! Давайте… А у меня уж старая-то шуба ой-ой как плоха.
Хрустальников полез в бумажник и вынул сторублевую бумажку.
– Спасибо. Доброму вору все впору. Ведь вот вы теперь немножко подшофе, а с вас только тогда и взять, когда вы подшофе. А от трезвого от вас, как от каменного попа, железной просвиры не допросишься, – говорила она. – Ну-с, чай готов… Идите в столовую чай пить, – прибавила она.
– Сюда подавайте, сюда. Здесь теплее и уютнее. Да наконец, мы уже и уселись так хорошо, – отвечала Еликанида Андреевна.
Чай был подан в будуарчик.
Глава XIII
Всё еще во втором гнезде
Хрустальников и Стукин сидели в будуарчике у танцовщицы Еликаниды Андреевны Битюговой и пили чай с коньяком. Тут же присутствовала и маменька Еликаниды Андреевны, громко схлебывая чай со своего блюдечка и держа за щекой кусок сахару, так как пила вприкуску.
– Вот уж ведь я теперь и в хорошем теле, дочка моя, кажется, слава тебе Господи, в люди вышла и меня в люди вывела, а не могу я никак привыкнуть, чтобы этот самый чай пить внакладку, – говорила она в свое оправдание.
– Вприкуску больше выпьешь-с, – поддакнул Стукин, сидевший в углу и державший в руках стакан чаю, куда ему Хрустальников обильно влил коньяку.
Еликанида Андреевна вскинула на Стукина глаза и сказала:
– Мосье… Как вас? Я все забываю… Зачем же это вы в угол-то забились? Садитесь сюда к нам поближе. Придвиньтесь к столу.
Стукин придвинулся к столу.
– Нет, в самом деле: как вас величать по имени и по отчеству? – спросила хозяйка.
– Игнатий Кирилыч.
– Прекрасное имечко. У нас во дворце камер-лакея одного Игнатьем Кирилычем звали, – вставила свое слово маменька. – Или нет, не Игнатий Кирилыч, а Панфил Кирилыч, – прибавила она.
Хрустальников взглянул на Стукина и засмеялся.
– Эдакая рожа! Ведь уродит же Бог эдакую рожу! – проговорил он. – Елочка, взгляните, ангел мой, на его нос. Не нос, а утюг. Две капли воды утюг. А глаза… точь-в-точь как у рака. Хоть бы ты очки, Стукин, носил, что ли. Все-таки был бы приличнее.
– Ежели вы желаете, Лавр Петрович, то я с удовольствием буду носить очки.
– Желаю, даже очень желаю. А то суди сам: ведь твоими глазами ты можешь пугать женщин. Вот, например, Елочка… Она беременная женщина… Ну что, если вдруг?.. Елочка, он вам не страшен?
– Нисколько. Они даже очень приятный мужчина. Мне вот страшно только одно, что вы много коньяку себе подливаете.
– Ах, Еликанидушка, что это ты все оговариваешь Лавра Петровича! – вступилась мать. – Да и пускай их пьют. При их богатстве пилось бы, да елось, да дело на ум не шло. Кроме того, когда они немножко выпивши, в сто раз добрее. Я люблю, когда они выпивши. Вот давеча мне на шубу сто рублей подарили. У вас где фабрика, Игнатий Кирилыч? – обратилась она к Стукину.
Стукин захихикал.
– Никакой у меня фабрики нет-с. Это Лавр Петрович все из головы сочиняют.
– Врет, врет… Есть… У него фабрика шелковых материй, и вы смело можете попросить у него атласу на покрышку вашей шубы.
– А что же? Я бы хоть за деньги у них купила с фабрики. Только бы они мне на мое сиротство подешевле отпустили, – отвечала маменька.
– Маменька! – остановила ее Еликанида Андреевна.
– Зачем за деньги? – продолжал Хрустальников. – Что ему стоит? Он просто-напросто вам подарит. Велит отрезать двадцать аршинов и подарит.
– А подарят, так тем для меня лучше, тем приятнее.
– Маменька! Да разве вы не видите, что Лавр Петрович шутит!.. – еще раз сказала Еликанида Андреевна.
– Я шучу? Нисколько, – сказал Хрустальников. – Что, брат, за причина, Стукин, что Елочка не хочет тебя признать за фабриканта и богатого человека? А между тем он не только богач, но и родовитый человек. Его род идет прямо от Адама. Его предков несколько раз драли в татарской Орде у Чингисхана, при царе Иване Грозном они были биты батогами нещадно, потом им были урезаны носы и уши. Как твоего предка-то звали, которого отодрали в Орде? – обратился он к Стукину.
– Не знаю, Лавр Петрович, не слыхал…
– Про Орду-то?
– Нет, не про Орду, а про то, что драли.
– Какой вздор! Ну, в Орде не драли, так где-нибудь на конюшне драли.
Хрустальников начал зевать и по временам клевал носом. Глаза его слипались. Разговор не вязался.
– Прилягте вы, Лавр Петрович, соснуть на часок, – начала маменька Еликаниды Андреевны. – Прилягте, а мы вас потом разбудим.
– Действительно, я прилягу… – согласился Хрустальников, поднимаясь с места. – А этот урод пусть посидит здесь и подождет меня. Я посплю, а потом мы пошлем за тройкой и поедем прокатиться в «Аркадию». Там и поужинаем. И мне надо проветриться, да и Елочке не худо погулять.
– Пойдемте, Лавр Петрович, я вас сведу в гостиную на диван и подушечку вам под голову положу, – сказала мать Еликаниды Андреевны и повела Хрустальникова под руку.
Хрустальников обернулся, покачнулся на ногах и послал Еликаниде Андреевне летучий поцелуй, сказав «оревуар», а Стукину погрозил пальцем и прибавил:
– Смотри, утюг, не отбей у меня Елочку!
Через две-три минуты из гостиной раздался храп Хрустальникова.
Стукин, Еликанида Андреевна и ее мамаша продолжали сидеть в будуарчике. Разговор сначала как-то плохо клеился.
– Нет, в самом деле: если вы действительно фабрикант, то подарите на покрышку шубы бархату-то… – начала маменька, обращаясь к Стукину.
– Маменька! Да как вам не стыдно? Что за нахальство такое! – оборвала ее снова Еликанида Андреевна.
– Чего ж тут стыдиться, если у них своя фабрика? Вон когда князь Карапузов к тебе ездил, так подарил же он мне ковер со своей фабрики. Еще и сейчас его за этот ковер добрым именем поминаю.
Стукин приложил руку к сердцу.
– Уверяю вас, сударыня, божусь вам, что никакой у меня фабрики нет, – сказал он. – Я просто секретарь Лавра Петровича – и ничего больше.
– Секретарь! – воскликнула маменька. – А я думала…
– Секретарь и, кроме того, служу вместе с Лавром Петровичем в «Обществе дешевого торгового кредита».
– А как же он сказал, что вы золотопромышленник, железнодорожник?
– Господи! Да ведь они шутят.
– Вы какую же должность занимаете в банке? Должность кассира? – спросила Еликанида Андреевна.
– Нет-с, не кассира. Я так… Но скоро, однако, буду назначен инспектором, сделаюсь служащим с отчетом.
– А сколько жалованья получаете?
Стукин маслено улыбнулся, покрутил головой и сказал со вздохом:
– На этом месте можно много денег взять-с, много.
– Скажите… А вы не знаете мосье Галактеева? – спрашивала старуха. – Он был тоже кассиром в каком-то банке, а теперь, говорят, будто в тюрьме сидит.
– Нет, не знаю-с.
– Тоже прекрасный человек… Ах, какой прекрасный человек! Когда он к Еликанидушке ездил, то мне вдруг ни с того ни с сего привез дюжину серебряных чайных ложек и подарил.
– Маменька! Да бросьте вы! Ну что вспоминать о тех, которые в тюрьме сидят… – проговорила Еликанида Андреевна.
– Да ведь, может быть, занапрасно сидит, – отвечала мать. – Интендантского генерала Карушеева не знаете? – не унималась она.
– Даже не слыхал.
– Нет, я к тому, что вот этого даже судили и в Сибирь уже услали, а все говорят, что позанапрасну. Тоже пре обходительный генерал. Раз приезжает к Еликанидушке и подносит мне в подарок…
– Маменька! Если вы не замолчите, то я уйду!.. – вспыхнула Еликанида Андреевна.
– Да что ж тут такого! – недоумевала мать и разводила руками. – Право, я не понимаю…
– А если не понимаете, то подите в кухню…
– Это мать-то? Это родную мать-то? Отлично! – всплеснула руками старуха. – Я тебя родила, девять месяцев под сердцем носила, а ты…
На глазах ее показались слезы…
– Довольно, довольно! И так уж надоели… – фыркнула Еликанида Андреевна. – Мосье… Игнатий Кирилыч, кажется? – обратилась она к Стукину. – Будьте добры съездить за тройкой. Вы вернетесь, мы Лавра Петровича разбудим и поедем в «Аркадию».
– С удовольствием-с… Но только, Еликанида Андреевна… за тройкой я отправлюсь, но в «Аркадию» с вами не поеду. Поезжайте уж вы одни с Лавром Петровичем.
– Отчего? Вздор! Вздор! – вскрикнула она.
– Нет, не поеду-с… Вот видите… Я не захватил с собой денег, а на чужой счет я не желаю.
– Пустяки! Лавр Петрович заплатит.
– Нет-с, не могу… Вот если бы вы мне одолжили пятьдесят рублей взаймы до завтра, то я с удовольствием.
Стукин бросил взгляд на пачку денег, оставленных для Еликаниды Андреевны Хрустальниковым и все еще лежавших на подносе, под блюдечком с лимоном.
– С удовольствием, – отвечала она, подавая пятьдесят рублей.
– Ну, вот теперь и я поеду с удовольствием в «Аркадию», – сказал он.
Через полчаса тройка была приведена, Хрустальников разбужен, а через час Хрустальников, Еликанида Андреевна и Стукин неслись на тройке в «Аркадию».
Глава XIV
Встреча
Троечные сани так и мчались по Каменноостровскому проспекту. Дорога была прелестная. В санях сидели на первом месте Лавр Петрович Хрустальников и его «штучка», танцовщица Еликанида Андреевна Битюгова. Спиной к лошадям помещался Игнатий Кириллович Стукин. Стоял изрядный мороз. Хрустальников был в дорогой ильковой шубе, тепло укуталась в теплую песцовую ротонду Еликанида Андреевна, и жался в своей драной, отрепанной шубенке Стукин.
– Прекрасная прогулка, прекрасная… – бормотал все еще не отоспавшийся от возлияний за обедом и за чаем Хрустальников. – И так голова прелестно освежается на морозном воздухе. Пошел, ямщик! Хорошо на чай получишь! – крикнул он.
Гик ямщика, три взмаха кнутом – и кони заскакали во всю прыть. Вот и ресторан «Аркадия». Ярко освещен подъезд. К тройке ринулись со всех сторон посыльные, какие-то дворники, два швейцара, стоявшие у подъезда, и начали отстегивать полость саней.
– Отдельный кабинет… – проговорил Хрустальников, входя в подъезд и сбрасывая шубу на руки швейцару.
– Много кабинетов свободных… Пожалуйте… – отвечал швейцар.
– С фортепьянами прикажете? – подскочил к Хрустальникову лакей во фраке.
– Нет, можно и без фортепиано, но попросторнее, чтобы в случае можно было цыган пригласить. Цыгане тут?
– Свободны-с… Публики еще немного… У нас ведь больше часам к двум… Пожалуйте… Вот-с просторный кабинет.
Два лакея бросились зажигать канделябры, зажгли, и один из них остановился в почтительной позе с салфеткой под мышкой, ожидая приказаний.
– Лавр Петрович… Позвольте первым делом уж мне вас сегодня угостить… – начал Стукин. – Вас и Еликаниду Андреевну для первого знакомства.
– Ты? Ты будешь угощать меня и Елочку? Ах ты, эфиоп! Ах ты, крыса! – воскликнул Хрустальников, захохотав.
Стукина покоробило. Он кивнул украдкой на лакея и прошептал:
– Помилуйте, Лавр Петрович… Зачем же такие слова? Я от чистого сердца.
– Какое у тебя чистое сердце? Откуда у тебя чистота взялась?
– Лавр Петрович… При слуге и при посторонней даме…
– Елочка-то для меня посторонняя? Хорошо сказал!
– Для вас они не посторонние, но я их вижу сегодня в первый раз. Нет, уж позвольте, Лавр Петрович, хоть чем-нибудь… вас и их… Принесите сюда бутылку самого лучшего шампанского и фруктов, – обратился Стукин к лакею.
– Это вначале-то бутылку шампанского и фруктов! Хватил тоже… Понимаешь, как нужно пить и есть! – перебил его Хрустальников. – Подать сюда закуску поразнообразнее, бутылку хорошей мадеры и водок, – отдал он приказ.
– Шампанское прикажете заморозить? – спросил лакей.
– Само собой. Меню ужина составим потом. Пошел! Живо!
Лакей исчез.
– С чего это ты вдруг вздумал угощать? – обратился Хрустальников к Стукину. – Скажите, какой золотопромышленник выискался! Я тебя давеча у Елочки шутя золотопромышленником назвал, а ты уж и в самом деле вообразил, что ты золотопромышленник.
– Я, Лавр Петрович, в благодарность… Я хотел спрыснуть новое место…
– Какое новое место?
– А то, которое вы мне обещали, место служащего с отчетом, чтобы быть инспектором для разъездов… получать суточные и по первому классу… И я за все за это в благодарности, все чувствую. Помилуйте, разве я какой-нибудь скот бесчувственный?
– А разве я тебе обещал?
– А то как же-с… У Матильды Николаевны обещали. И Матильда Николаевна за меня просили, и вы им обещали.
– Какая Матильда Николаевна? Что ты брешешь! – нахмурился Хрустальников и покраснел.
Стукин спохватился и побледнел. Он замялся, бросил взгляд на Еликаниду Андреевну, но вдруг нашелся и проговорил:
– Матильда Николаевна… Жена нашего банкового управляющего.
– Ах да… Жена нашего управляющего… Ну, то-то… – вздохнул посвободнее Хрустальников. – А я уж думал: какая такая Матильда Николаевна? Да, да… – прибавил он. – Я действительно обещал, но как еще сам управляющий…
– Управляющему вам стоит только приказать… Разве он смеет против директора и председателя правления?
– Ах, бросьте, пожалуйста, эти разговоры! – перебила Еликанида Андреевна. – Привезли меня веселиться, а сами бог знает о чем разговариваете! Стукин! Не смейте делать серьезное лицо! Что это такое? – крикнула она на Стукина.
– Браво, браво, Елочка! Хорошенько его… Так его и надо… – захлопал в ладоши Хрустальников… – Стукин, покажи сейчас в лицах, как ты собаку на Фонтанке спасал и сам чуть не утонул. Ну, показывай, как она лапками дрыгалась… Показывай… Это ты должен за свою провинность сделать, за то, что навел скуку на Елочку.
– Покажите, как вы собаку спасали, мосье Стукин, – упрашивала Еликанида Андреевна.
Стукин начал показывать.
– Ты ляг на пол, ляг и изобрази собаку… Изобрази, как ты прежде показывал, – требовал Хрустальников.
Стукин лег и изобразил. Он даже тявкал по-собачьи. Еликанида Андреевна хохотала.
– Да вы презабавный! Послушайте, приходите ко мне почаще, запросто… Я очень люблю таких… А то такая скука, такая скука дома!..
Явилась закуска на трех подносах с целой батареей бутылочек и кувшинчиков. Компания выпила и развеселилась. Стукин начал показывать, как ходит гусем управляющий конторою по конторе банка. Еликанида Андреевна хохотала до упада.
– Елочка, Елочка, тебе вредно так хохотать в твоем положении. Ведь ты, так сказать, хоть и девица, но готовишься быть матерью, – останавливал ее Хрустальников. – Довольно, Стукин! Довольно! Пойдем лучше цыган позовем, – сказал он Стукину.
– Прикажите только, Лавр Петрович, я и один распоряжусь, – отвечал Стукин и бросился к дверям кабинета.
– Нет, зачем же? Мы вместе… Я знаком с цыганами и скажу, чтобы они полным хором… Елочка здесь посидит, а мы сходим и приведем. Пойдем.
Хрустальников отворил дверь в коридор и остолбенел, остановившись на пороге. По коридору шла закутанная в шубку Матильда Николаевна. Она шла под руку с гладко бритым молодым человеком в бобровой шапке и в пальто с бобровым воротником. Впереди их бежал лакей-татарин с зажженной канделяброй и говорил:
– Пожалуйте, ваше сиятельство… Пожалуйте вот в этот кабинет. Тут с фортепьянами.
Увидев Хрустальникова, Матильда Николаевна остановилась.
– Вы как здесь? Ведь вы хотели со мной… – заговорила она. – Вы хотели выспаться дома, приехать ко мне, когда я вернусь из оперы, и везти меня сюда…
– Я… я… Матильдочка… я хотел, действительно хотел, но потом расхотел, – бормотал Хрустальников.
Гладко бритый молодой человек отдернул руку от Матильды Николаевны и, тоже смутившись, отошел в сторону.
– Расхотели, а сами здесь. С кем вы здесь? – продолжала Матильда Николаевна.
– Со Стукиным… С Игнатием Кирилычем Стукиным… Нельзя… Нужно было его прокатить. Он так просил.
Хрустальников проскользнул в коридор и притворил за собой дверь кабинета.
– Со Стукиным? Что вы врете! – прошептала Матильда Николаевна. – Там у вас женщина. Я сейчас видела женщину.
– Никакой там женщины нет… Говорю тебе, что там Стукин. Хочешь, так я его сейчас вызову.
– Пустите меня в кабинет.
– Нельзя этого, Матильда Николаевна, – загородил ей Хрустальников дверь в кабинет. – Нельзя.
– Что вы мне говорите, что нельзя! Там женщина, и я хочу ее видеть.
– Потом, душечка, потом… Это не женщина. Это сестра Стукина… – дрожал Хрустальников как осиновый лист.
– Врете вы! Стукин рассказывал, что у него сестра – старуха, а это молоденькая женщина.
– Душечка! Тебе это так показалось. Уверяю тебя, что это сестра Стукина… Стукин! Поди сюда… – вызвал Хрустальников Стукина в коридор. – Подтверди, Стукин, что эта женщина, которая сидит в кабинете, твоя сестра. Ведь это твоя сестра?
– Ах, это вы, Матильда Николаевна! Доброго здоровья… – раскланивался Стукин.
– После раскланяешься. Тебя не раскланиваться сюда звали, – оборвал его Хрустальников. – Ты подтверди, что в кабинете твоя сестра сидит. Вот Матильда Николаевна сомневается и ревнует. Ведь сестра?
– Сестра-с…
– Ну так представьте меня вашей сестре, мосье Стукин, – сказала Матильда Николаевна.
– Душечка, этого нельзя… Так вдруг нельзя… – заговорил Хрустальников. – Ты посиди прежде в кабинетике с мосье Бабковским. Ведь это с тобой мосье… актер Бабковский приехал.
– Во-первых, со мной мосье Бабковский не приехал. Я одна сюда приехала. Приехала, чтобы вас искать, встретила в прихожей мосье Бабковского и просила, чтобы он проводил меня до кабинета, так как здесь в коридорах часто попадается много нахалов… Мерси, мосье Бабковский, можете идти, благодарю вас за услугу, – обратилась Матильда Николаевна к гладко бритому молодому человеку и, поклонясь, подала ему руку. – Ну-с, что же вы мне двери-то загораживаете! – крикнула она на Хрустальникова. – Пустите же… Я хочу познакомиться с сестрой мосье Стукина.
Хрустальников совсем растерялся.
– Нельзя, Матильдочка… Погоди немножко… – бормотал он. – Ты посиди. Погоди… Или вот что… Дай я предупрежу эту даму… Я ей представлю тебя как невесту Стукина. Только ты ей бога ради не намекай о моих к тебе отношениях… Право, нехорошо. Все-таки ведь нехорошо. Она сестра… Стукин, представь ты сам свою невесту своей сестре.
Хрустальников и сам не знал, что он такое бормочет. Стукин проскользнул в кабинет, подскочил к сидевшей на диване Еликаниде Андреевне и сказал:
– Какая сейчас странная встреча в коридоре… Сестра моя здесь. Сестра моя, Матильда Николаевна. Она хочет с вами познакомиться. Позвольте мне ее вам представить.
Стукин окончательно все перепутал, назвав Матильду Николаевну сестрой.
А Матильда Николаевна между тем входила уже в кабинет. Сзади нее шествовал, ни жив ни мертв, Хрустальников.
– Еликанида Андреевна, позвольте вам представить невесту мосье Стукина, Матильду Николаевну, – проговорил он.
– То есть как – невесту? Сестру? – вопросительно вскинула на Хрустальникова Еликанида Андреевна глаза.
– Ну да… сестру… – проговорил Стукин.
– Как – сестру? Невесту… – отвечал Хрустальников.
Матильда Николаевна и Еликанида Андреевна, вместо того чтобы подать друг другу руки, грозно смерили друг друга взором.
Глава XV
Стычка
Хрустальников, Стукин, Матильда Николаевна и Еликанида Андреевна сидели в кабинете ресторана «Аркадия». Хрустальников и Стукин были как на иголках. Стукин пристально смотрел в стену, рассматривая обои, Хрустальников ковырял вилкой сардины в жестяной коробке, помещавшейся на подносе. Матильда Николаевна, нахмурив брови, исподлобья косилась на Еликаниду Андреевну. Еликанида Андреевна держала в руке пустую рюмку и вертела ее. Длилось упорное молчание. За стеной кто-то играл на фортепиано и пел пьяным голосом «Стрелочка».
– Скажите же мне, пожалуйста, вы сестра мосье Стукина или невеста? – начала Еликанида Андреевна, обращаясь к Матильде Николаевне.
При этом вопросе Матильда Николаевна широко открыла глаза и хотела что-то сказать, но Хрустальников перебил ее.
– Невеста, невеста… – заговорил он. – Ведь ты… вы… Ведь очень хорошо знаете вашего брата, какой он чудак. Он все перепутывает… И наконец, тут он с радости… Увидал свою невесту Матильду Николаевну, обрадовался, ну и…
Матильда Николаевна сделала Хрустальникову жест и сказала:
– Молчите… Вы изолгались… Вы изолгались, как я не знаю кто… – Злоба душила ее. – И вы тоже хороши, милая моя… – обратилась она к Еликаниде Андреевне. – Сестра Стукина и спрашивает меня, сестра ли я ее брата!
– Я сестра? – удивилась Еликанида Андреевна.
Хрустальников усиленно мигал глазами Еликаниде Андреевне.
– Конечно же, сестра… – говорил он. – Сестра… но только двоюродная.
