Страница 1 из 3
Небольшой клочок когда-то белоснежной бумаги с адресом её старшей сестры, которую она увидела сегодня в первый раз в жизни и то со спины, выглядел очень жалко, впрочем, наверное, как и сама Соня, но она об этом не задумывалась и сжимала его в ладони изо всех, боясь потерять. Особого смысла в этом страхе не было, так как название улицы и номер дома девушка знала уже наизусть. И также наизусть знала имя своей сестры – Баженова Антонина Борисовна. Единственное, что не знала, так это как всё-таки решилась на то, чтобы направиться к её дому. Не хотела лезть, не хотела нарушать покой, не хотела, вообще, ничего плохого и предосудительного. Правда, не хотела. До сегодняшнего дня даже подумывала выбросить эту бумажку и просто продолжить жить дальше, но стоило только увидеть и познакомиться с чудесным Илюшей – своим племянником, а потом из окна частного детского сада, в котором подрабатывала нянечкой, заметить высокую и ладную женскую фигуру, ведущую его под руку, как её одолело очень сильное любопытство и желание рассмотреть эту самую женскую фигуру поближе. Ещё и тётя Тома – давняя и близкая мамина подруга, а по совместительству директор детского сада, благодаря которой София и работала в нём, добавила масла в огонь, очень вовремя проходя мимо и очень легко заметив её интерес.
– Видела?
Тамара Евгеньевна была непростым человеком. Наверное, можно даже сказать тяжёлым. Она считала своё мнение единственным верным, себя всегда и во всём правой, указывая окружающим людям что им нужно делать и что ни в коем случае нельзя, а если они её не слушались и действовали по-своему, то женщина тут же ставила под сомнение наличие у них мозгов. Соня же и вовсе была для неё из разряда безнадёжных наивных дурочек, что никак не могли повзрослеть. Не попроси мама перед смертью приглядеть за ней, то Смирнова скорее всего давно вычеркнула бы её из своей жизни.
– Видела.
– И долго ты ещё будешь тупить? – тётя Тома говорила тихо, но её командный и резкий тон был слышен отчётливо. – Не надоело быть хорошенькой? Ангельский нимб над головой тебя не прокормит.
Чистякова промолчала, опустив глаза в пол. Молодая женщина, являющаяся её старшей сестрой, скрылась за углом соседнего здания и наблюдать стало не за кем.
– Соня, в стотысячный раз говорю, если не хочешь закончить как твоя мать, то сделай что я тебе говорю! Включи уже мозги! Пока ты на еде экономишь, чтобы денег на проезд хватило, они живут и горя не знают!
– Я не…
– Меня дослушай сначала! – Смирнова окинула её строгим взглядом почти чёрных глаз и, сжав холёную ладонь на предплечье, развернула к себе лицом. – Ты имеешь такое же полное право на всё то, что есть у неё! – кивок в сторону окна. – И твой папашка обязан дать тебе всё то же самое, что дал ей, поймёшь ты это уже когда-нибудь или нет?!
– Мне ничего не нужно, – девушка, не поднимая глаз, заправила выбившуюся из косы прядь за ухо.
– Сонька, ты совсем идиотка?!
– Мне, правда, ничего не нужно.
Тамара Евгеньевна цокнула языком, проворчала что-то неразборчивое, но вряд ли лицеприятное, и, разжав пальцы, стремительно ушла, наверняка, сетуя про себя на то что связалась с ней – непроходимой тупицей. Узнай она, по какой именно причине Соня всё-таки направилась после их разговора по данному ею ещё полгода назад адресу вместо того, чтобы забрать то, что полагалось по праву рождения, назвала бы другими словами, нецензурными. Только Чистяковой, действительно, было ничего не нужно ни от отца, которого она в последний раз видела семь лет назад, ни от старшей сестры, за которой наблюдала несколько часов назад. Ей просто хотелось посмотреть. Хотя бы одним глазком. Утолить свой интерес раз и навсегда. Может даже, наконец, понять, чем она хуже, раз папа так легко и просто от неё отказался, и перестать думать об этом ночами напролёт. И, конечно, взглянуть на его старшую дочь, чей образ долгое время себе представляла, и сравнить реальность с фантазией. О том, чтобы познакомиться и тем более подружиться, не думала, так как прекрасно отдавала себе отчёт в невозможности этого. Какой взрослый человек примет с распростёртыми объятиями другого ребёнка своего родителя, нагулянного на стороне? Софии хватало и осознания того, что у неё есть родные, пусть и всего лишь по крови, люди. О большем и не мечтала.
Холодный, по ощущениям ещё зимний, несмотря на недавнее наступление календарной весны, ветер ударил в лицо стоило только выйти из переполненной маршрутки. Её путь лежал в частный сектор, находящийся почти на выезде из города, от остановки до которого нужно было пройти пешком ещё около десяти минут. Красивый и чистый коттеджный район, где, по словам всё той же тёти Томы, жили в основном обеспеченные люди. Его не портили ни тяжёлые снеговые тучи, нависшие над городом и грозящие в очередной раз испытать горожан и городские службы на прочность, ни голые деревья, ни скользкие в кое-каких местах тротуары. Соня в своей старой шапке, купленной ещё мамой на распродаже, продуваемом, с постоянно заедающей молнией и большом ей пуховике, также купленном за копейки со стипендии, чувствовала себя здесь лишней. Ещё и осенние, ставшие за неимением лишних денежных средств зимними, ботинки, под которые она надевала две пары тёплых носков, чтобы сильно не мёрзнуть, то и дело скользили, делая её походку крайне странной и неуверенной. Благо все уличные фонари работали исправно и в быстро наступающей вечерней темноте дорожки и таблички на заборах домов были неплохо освещены. Нужный ей дом находился почти в центре этого района через дорогу от небольшого, но очень симпатичного сквера. Большой, если судить по участку, двухэтажный. Из-за высокого каменного забора было сложно разглядеть что-то конкретное и девушка в растерянности замерла напротив, понимая, что её планам не суждено сегодня сбыться. Почему-то она и не подумала о таком исходе событий. Не звонить же в дверной звонок, а потом убегать за угол, чтобы посмотреть на хозяев дома исподтишка, верно?
В этот момент пошёл снег, поднялся новый порыв ветра, бросая колючие снежинки в лицом и следом за ними улицу осветил свет фар, на который Чистякова сначала не обратила внимания, так как решила, что автомобиль просто проезжал мимо, но поравнявшись с домом чёрный огромный внедорожник вдруг повернул к нему и остановился рядом с ней. Соня машинально повернулась в его сторону, разглядела сквозь мокрое от снега лобовое стекло две фигуры – мужскую за рулём и женскую на пассажирском сидении, и тут же резко развернулась в противоположную сторону, пряча лицо.
"Это она! Она!" – вспыхнуло паническое в голове. – "Нужно быстрее уходить!"
Опустив голову как можно ниже, почти бегом бросилась прочь, но ноги совершенно не вовремя заскользили, попытка сохранить равновесие не увенчалась успехом и она, неловко взмахнув руками, плашмя рухнула на спину, ударяясь головой. Перед тем как провалиться в темноту от боли, София почувствовала как с неё слетела шапка и откатилась в сторону сумка, а следом услышала испуганный женский вскрик и раскатистое мужское:
– Твою мать!
Девчонка рухнула на землю так, что даже у него сердце на мгновение замерло. С чего решил, что эта была именно девчонка, не знал, ведь, подъезжая к дому брата, не заметил лица, только краем глаза зацепил невысокую фигуру в тёмной одежде, замершую у ворот. Хотел было спросить у невестки о том, кто это, как фигура пришла в движение, резко отшатнувшись в сторону, а потом, не сделав и двух шагов, растянулась со всего маха на снегу. В одну сторону отлетела шапка, в другую – сумка и её содержимое. Затем фигура подозрительно замерла и Тоня, успевшая к тому моменту выйти из машины, испуганно вскрикнула, невольно наталкивая своей реакцией на не очень хорошие мысли.
– Твою мать! – выругался, выскочив следом.
Девчонка, теперь он точно был уверен, что это была девчонка, лежала совсем рядом и ему хватило всего пары секунд, чтобы оказаться с ней рядом. Первым делом осмотрел пространство рядом на наличие крови, потому что очевидно, что она ударилась головой, и, не увидев искомого, наклонился к ней ближе, всматриваясь в лицо сквозь валящие с неба хлопья. Совсем юная, сливающаяся цветом кожи со снегом, на котором лежала. Единственное яркое пятно – веснушки на носу и скулах.
– Эй, девочка, ты меня слышишь? – позвал её Владлен.
Она не отозвалась, продолжая лежать с закрытыми глазами. Аккуратно проверив наличие у неё дыхания, мужчина сам с облегчением выдохнул, потом для верности нащупал пульс и принялся за осторожный осмотр девичьей головы, шеи и конечностей, не выявивший в итоге никаких ран, уплотнений или припухлостей.
– Так, девочка, давай, приходи в себя, – предварительно окунув ладони в сугроб неподалёку, прижал их к её щекам. – Иначе вызову скорую и попрошу врачей поставить тебе самый большой и самый болезненный укол в пятую точку.
Скорую он и так планировал вызвать. Мало ли. Грозил скорее на автомате, чтобы отвлечься от лишних эмоций и привести в себя жену брата, которая никогда не отличалась излишней впечатлительностью, но сейчас почему-то замерла рядом с вещами девчонки истуканом, шокировано их рассматривая.
– Тоня! – ноль реакции. – Тоня, ты слышишь? Скорую вызови! – невестка даже бровью не повела. – Тоня, твою налево, очнись! Скорую девочке вызови!
Но вместо Антонины очнулась вдруг девчонка. Слабо дёрнулась в его руках и приоткрыла небесно-голубые огромные глаза в обрамлении длинных изогнутых ресниц. Красивые глаза. Даже чересчур. От неожиданности Влад завис на них, словно ничего краше в своей жизни не видел.
– Не нужно… – едва слышно проговорила она. – Скорую не нужно…
– Да я пошутил об уколе, не переживай. Не будут тебе его ставить. Наверное. Просто осмотрят тебя и…
Девчонка, поморщившись, попыталась принять вертикальное положение, но тело её явно не слушалось.
– Стой-стой, куда собралась? – Владлен придержал её за плечи. – А если сотряс или ещё чего похуже?
– Не нужно скорую…
– Врачей что ли боишься? Или у тебя шок?
– Я в порядке, – новая попытка приподняться и на этот раз удачная, не без его помощи, конечно, но всё же. – Я… Пойду…
Ветер бросил ей в лицо вместе со снежинками тёмные прядки волос, выбившиеся из толстой длинной косы, и Баженов, не совсем отдавая отчёт в своих действиях, протянул руку и убрал их в сторону, задевая пальцами девичьи щёчки. Она напряглась, вжав голову в плечи и отведя свои глазища в сторону.
– Ты встать без моей поддержки не смогла. Куда идти-то собралась? Не хочешь скорую, тогда звони родителям. Пусть они тебя забирают и сами разбираются.
Девчонка напряглась ещё сильнее и резко кинулась подниматься на ноги, из-за чего ему пришлось посторониться. Далеко, правда, отходить не стал, так как её немного пошатывало и в целом движения были не совсем уверенными. Боялся, что снова рухнет как подкошенная и в таком случае точно костей не соберёт, а ему потом объясняй её родне и органам почему не оказал помощь.
– Держи, – нагнулся и, подняв валяющуюся неподалёку шапку, протянул ей.
Та, как, впрочем, и сама девчонка, была вся в снегу и он, опять же сначала действуя, а не думая, отряхнул головной убор, а потом и её саму. Она не доставала ему макушкой и до плеча и комплекцией, даже будучи в верхней одежде, походила на соломинку. Того и гляди ветром унесёт или, что ещё хуже, переломает пополам. Стоя рядом с ней, Владлен, и так никогда не отличавшийся в миниатюрности, вовсе чувствовал себя великаном.
– Сп-п-пасибо.
Нахлобучив шапку на голову, она уже хотела было развернуться лицом к Тоне, всё ещё стоящей как вкопанная над раскиданными вещами, но мужчина её удержал за рукав тонкого пуховика.
– Ну так что? Скорую вызываем или родителей? Как себя чувствуешь? Где-то болит? Голова кружится?
Она молча отрицательно покачала головой, не встречаясь с ним взглядом.
– Уверена?
– Да.
– Тогда звони отцу или маме, чтобы они за тобой приехали. Одну тебя не отпущу. Вдруг снова грохнешься, а рядом не окажется никого, кто бы смог помочь.
Жалко же её. Мелкая ещё совсем. Как одну оставить? Да и темно уже, и снег не думал заканчиваться. Всё падал и падал сверху, оседая на волосах, лице, одежде, путаясь в длиннющих девчоночьих ресницах и забираясь под воротник.
– Со мной всё хорошо, – ответила тихо. – Я сама справлюсь.
– Давай только без геройства, – недовольно нахмурился Владлен. – И слушайся старших. Сказал звони родителям, значит, звони. Немедленно.
Она поджала губы и, отвернувшись в поисках своих вещей, неожиданно замерла, испуганно распахнув глаза. Проследив за её взглядом, он заметил, что невестка вроде пришла в себя и теперь стояла не просто так, истуканом, а держа в руках непонятные карточки, издалека похожие на фотографии.
– Тоня? – попробовал снова позвать. – Ты очнулась?
Жена брата шокировано посмотрела на него, затем на девчонку, потом опять на карточки и вдруг прижала ладонь ко рту.
– Да что с тобой такое? Ударилась головой вроде она, а странно ведёшь себя ты. Может, всё-таки поможешь девочке вещи собрать?
Так и не добившись никакого вразумительного ответа и убедившись, что его головная боль на этот вечер крепко стоит на своих двоих, кажется, даже не дыша, Баженов приблизился к Антонине и уже хотел было в который раз за последние десять минут попросить её прийти в себя, как она молча протянула ему карточки, на самом деле оказавшимися фотографиями. Их было всего три штуки, но такого содержания, что Тонина странная реакция стала понятна мгновенно. На первом фото – счастливо улыбающаяся девочка лет пяти в нарядном платье, стоящая между двумя взрослыми – миловидной молодой женщиной, на которую очень похожа, и высоким мужчиной с постным лицом на фоне обычной стены, с красивой подписью на обратной стороне "День рождения Сонечки. Вся семья в сборе". На втором девочка уже старше, с большими белыми бантами, школьной форме и букетом гладиолусов в руках, на этот раз стоящая рядом лишь с мужчиной. Сзади подпись тем же почерком "Сонечка и папа. Школьная линейка". Третье фото не такого хорошего качества, как первые два, но мужчину, обнимающего за плечи повзрослевшую, но по-прежнему милую и улыбчивую женщину, разобрать можно легко. Она смотрит на него влюблёнными глазами, он с отсутствующим видом смотрит в камеру, позади них наряженная ёлка, праздничный стол и всё та же девочка за ним в костюме снежинки. Подписи на оборотной стороне нет, но её больше и не требуется. И так всё предельно ясно. И девочка с мужчиной с фото знакомы. Девочка – та самая, что чуть не убилась, поскользнувшись. Мужчина – Тонин отец. Кудрявцев Борис Петрович – подполковник полиции на пенсии. Хороший человек с твёрдым характером и принципами, на которого всегда можно положиться. Примерный семьянин, обожающий своих жену и, как казалось ещё десять минут назад, единственную дочь.
– Владик, скажи, что я одна это вижу! – выдохнула жена брата, взглянув на него таким взглядом, что внутри всё перевернулось. – Это же не папа, правда? Мне показалось, да? Он же просто похож? Он не…
Владлен терпеть не мог ложь. Всегда был прямолинейным. Порой даже чересчур. Только иногда правда была слишком жестока и в данный момент заключалась в том, что мужчиной на фото был именно Борис Петрович, а не кто-то другой. Вероятность простого совпадения почти невозможна, так как его внешность была достаточно специфичной. Чуть выше среднего роста, крепкий, с характерной его профессии выправкой, большими, как у Тони и девчонки, глазами, кривым после перелома ещё во времена бурной молодости носом и шрамом на щеке, оставшимся с тех же времён и отчётливо виднеющимся на одной из фотографий. На снимках он моложе, чем сейчас, но всё же… Всё же это был именно он.
– Влад, ну что ты молчишь?! – всхлипнула невестка.
Он сжал челюсти, не зная, что ответить. Тоня давно стала для него ещё одной младшей сестрой. Всегда весёлая, улыбчивая, энергичная, громкая и смешливая. Отличная подруга, замечательная жена и прекрасная мама. Сейчас она выглядела потерянной маленькой девочкой, чей привычный мир в один миг разрушился до основания.
– Влад… – новый душераздирающий всхлип и в серо-зелёных глазах заблестели слёзы.
Стоило только ему их увидеть, как внутри что-то щёлкнуло. Резко развернувшись к девчонке, застывшей неподалёку, Баженов взглянул на неё уже другими глазами. Теперь перед ним стояла не юная девушка, за самочувствие которой он совсем недавно беспокоился, а бомба замедленного действия. Стоит ей открыть рот и рванёт так, что никому мало не покажется. А в том, что она точно не будет молчать, Владлен был уверен. Даже в молодости наивным не был и сейчас в тридцать семь тем более видел мир таким, каким он был, без прикрас. Понимал прекрасно, что эта встреча не просто случайность, а тщательно поставленное и продуманное до мелочей театральное представление, направленное на то, чтобы… Чтобы что? Встретиться с Тоней? С отцом? Раскрыть его тайну для всех? Получить от этого какую-то выгоду? В конце концов, расчётливость в большей или меньшей степени была свойственна всем и даже таким невинным, на первый взгляд, созданиям, как эта Сонечка, а учитывая количество козырей у неё в рукавах, то ей вовсе не составит особого труда заставить окружающих плясать под свою дудку. Вот только не на тех малышка напала.
Словно услышав его мысли, она было дёрнулась к своим вещам, но послушно замерла на месте, сжавшись в страхе, когда он рявкнул:
– Стоять!
Нагнувшись, поднял с земли выпавший из сумки вместе с фотографиями, упаковкой салфеток и телефоном студенческий билет, открыл его и быстро пробежался глазами по информации на нём. Чистякова София Борисовна. Второй курс педагогического университета. Факультет начального образования. Девятнадцать лет. На фото – всё те же небесно-голубые глазища и губки-бантиком.
– Выкладывай, София, – не отрываясь от разглядывания студенческого, приказал он. – Что тебе нужно?
– Ничего… Мне ничего не нужно.
Владлен поморщился. Помимо лжи ещё и терпеть не мог людей, которые продолжали нагло пи*деть даже после того как их уличили во вранье.
– Будешь врать или продолжать строить из себя бедную и несчастную, то предупреждаю сразу, я тебе не понравлюсь, – перевёл на неё взгляд, который обычно мало кто мог выдержать. – Поэтому лучше по-хорошему говори зачем пришла.
Она, сглотнув, обняла себя за плечи, вперила глаза на свои документы в его руках и отрицательно покачала головой.
– Я не вру. Мне, правда, ничего не нужно.
– Девочка, ты глухая или тупая? В последний раз спрашиваю, зачем ты сюда пришла и устроила этот спектакль?
В ответ молчание, сказавшее ему гораздо больше, чем слова. Подняв раскиданные вещи, Баженов подошёл к ней, сунул их ей в руки и, взяв за локоть, настойчиво потянул в сторону дома брата.
– Ч-ч-что в-вы д-делает-те? – едва успевая шевелить ногами, спросила девчонка дрожащим от страха голосом. – Отп-п-пустите, п-п-пож… – она снова поскользнулась и начала заваливать вперёд, но Владлен дёрнул её на себя и у неё получилось устоять. – Я… Я… Я н-ничег-го не…
Не обращая внимание на её трепыхания и бормотание, кивнул невестке на двери.
– Тоня, открывай.
– Ты… Что… Зачем?
– Поговорим с ней внутри. Один на один.
Излишнее любопытство редко когда доводит до добра и к её девятнадцати годам это пора было бы уже понять, чтобы потом не попадать в ситуации, в которые изначально попадать не планировала. Теперь же, сидя перед мужчиной вдвое больше её и, наверное, вдвое старше, с убийственным взглядом холодных серых глаз, не обещающих ничего хорошего, трястись от страха и безуспешно сдерживать слёзы было поздно, бесполезно и… Соня сжалась, когда он вдруг резко поднялся с места и навис над ней скалой, отрезая от внешнего мира и загоняя в ловушку, так как бежать отныне ей было некуда. Позади – стена, справа – стол, слева – окно с жалюзи, напротив – он. Очень высокий, очень большой и очень внушительный.
– Ну, ангелок, долго ещё в молчанку играть будешь?
И вроде бы в этих словах не было ничего оскорбительного или угрожающего, а они всё равно придавили её бетонными плитами к полу. Голос у этого мужчины был сам по себе очень низким, а сейчас, когда он злился, вовсе звучал как рычание хищника. Тихий, вкрадчивый, даже спокойный, но до мурашек и паники, ставшей по поперёк горла, пугающий. И сам мужчина её очень пугал. От него веяло силой, властью и уверенностью. Рядом с ним девушка чувствовала себя никчёмной букашкой. Казалось, стоит ему лишь дунуть в её сторону и она тут же распадётся на мелкие частицы. София, открыв после падения глаза и первым делом увидев его, подумала, что склонившийся над ней человек – галлюцинация. Огромный, почти лысый, широкоплечий. В нём всего было будто бы чересчур и в то же время как раз. Массивное лицо с квадратной челюстью, горбинкой на носу и сталью в глазах. Мощная шея, не скрытая шарфом, несмотря на погоду. Большие ладони, которыми он, кажется, успел ощупать её вдоль и поперёк. Соня ещё ни разу в жизни не встречала таких как он. А потом галлюцинация с ней заговорила, обеспокоилась о самочувствии, приказала позвонить родителям, которых у неё не было. Мамы не стало полтора года назад, а папа…
Девушка невольно посмотрела на свою старшую сестру, сидящую на диванчике в нескольких шагах от них и рассматривающую фотографии. Бледная, потерянная, с влажным блеском в глазах. Одна только её поза заставляла чувствовать Чистякову себя виноватой, а неверящие редкие взгляды и подавно рвали душу на части.
– На меня смотри, – резко одёрнул её мужчина.
София, не выдержав и секунды зрительного контакта с ним, опустила глаза в пол.
– Говори.
– Чт-то гов-вор…?
– Кто такая, откуда и, самое главное, какого хрена здесь забыла? Актрису советую выключить сразу. Я тебе не театральный критик и терпеть пи*дёж, заламывание рук и обмороки не стану.
Она непонимающе моргнула и добела сжала пальцы на плечах. Актрису? Какую? И что значит "выключить"? А обмороки здесь при чём? Пусть у неё всё ещё и побаливало тело в некоторых местах после падения, но не до такой степени, чтобы терять сознание.
– Я Соня.
– Я это уже понял. Дальше.
– Я… – нервно сглотнула, не зная, как объяснить. – Мой…
– Кудрявцев Борис Петрович твой родной отец?
Вздрогнув от тона, которым был задан вопрос, девушка молча кивнула.
– Откуда ты знаешь о Тоне и её адрес?
– Он мне в детстве рассказывал о ней.
Антонина оторвалась от фотографий и посмотрела в её сторону, но встретиться с ней взглядом Софии сейчас было не под силу.
– Адрес где взяла? Только не говори, что также он дал.
– Он… Я не видела и не слышала его семь лет.
Тишина повисла в комнате. Даже электроприборы в ней, кажется, замерли и перестали издавать едва уловимое гудение. Сестра всё ещё продолжала смотреть на неё в упор, как и её… Муж?
– Не уходи от прямого ответа. Как адрес узнала? Не случайно же мимо проходила.
Адрес дала тётя Тома, каким-то образом, узнав, что один из воспитанников сын её старшей сестры, и взяв его из личного дела Ильи, но как об этом рассказать Чистякова опять же не знала. Вряд ли Антонина и её муж будут в восторге, если выяснится, что директор детского сада, в который ходит их ребёнок, раскрывает персональные данные чужим людям. А Тамара Евгеньевна не со зла это делала и не ради своей выгоды, просто хотела ей, Соне, помочь.
– Я… Я не хотела ничего плохо. Просто… Мне было любопытно, – девушка опустила голову ещё ниже, чувствуя, как стыд проявляется на щеках ярко-алым цветом. – Простите… Мне очень жаль, что всё так вышло…
Сверху раздался саркастический смешок, а в следующую секунду мужские пальцы обхватили её подбородок и подняли вверх. Она невольно затаила дыхание, встретившись взглядом с серыми глазами, и почувствовала себя уже не букашкой, а оленёнком, застывшим в свете фар несущейся на него на полной скорости фуры. Столкновения не избежать и шансы на то, чтобы после него остаться целой, катастрофически малы.
– Девочка, ты с какой планеты свалилась, скажи мне? За идиота меня держишь? – процедил мужчина, угрожающе сощурившись. – Заявиться к людям, которые о тебе и знать не знают, очень удачно и как бы ненароком упасть перед их домом, также "не специально" подсунуть им свои детские фотографии, потом с невинным видом сказать "я не хотела ничего плохого" и "мне жаль" – по-твоему нормально? Думаешь, я поверю в этот бред?
– Я…
– Ты должно быть не поняла меня с первого и второго раза, поэтому говорю, персонально для тебя, в третий – хватит пи*деть. Ты этим ничего не добьёшься, ясно?! Какие бы цели ты изначально не преследовала, о чём бы не мечтала и чего бы не хотела – у тебя не получится ничего из этого. И твоя игра в невинного пупсика с крылышками за спиной тебя не спасёт. На возраст не посмотрю и спрошу за всё как с взрослой.
В глазах предательски защипало и запершило в горле. Мгновение и первая слезинка против воли покатилась по щеке, делая её в его глазах, наверное, ещё большей лгуньей, чем прежде, но, как Соня не пыталась сдержаться, слёзы всё равно катились одна за другой. Понимала, что они мало что изменят, что сделают ситуацию только хуже, что для них сейчас не время, и в то же время не знала как их остановить. Ей было больно – и из-за недоверия, и из-за падения, и из-за своей непростой жизни в целом. Плохо, потому что принесла другим людям, незаслуживающих этого, такую же боль. Очень грустно и одиноко. Последнее и вовсе было её круглосуточным состоянием семь дней в неделю, из-за чего она и носила в сумке эти три фотографии, чувствуя себя, благодаря им, не такой несчастной, не такой брошенной и не такой одной, какой была на самом деле.
– Этим, кстати, ты тоже ничего не добьёшься, – мужчина свёл брови к переносице и убрал руку, спрятав её в карман брюк.
Чистякова быстро провела ладонями по щекам, вытирая слёзы, но особого успеха в этом не добилась. Они всё текли и текли из глаз. А он всё смотрел и смотрел на неё сверху вниз. Тяжело смотрел. Строго. Словно ждал развития событий в виде истерики или чего-то подобного. Девушке же просто хотелось отмотать время на пару часов назад, отговорить себя от решения приехать сюда и отправиться в свою комнату в общежитии с панцирной кроватью, громкими соседями и продуваемым окном.
– Расскажи, – вдруг подала голос Антонина. – Расскажи мне всё.
Девушка несмело посмотрела на сестру, подумав, что ослышалась.
– С самого начала, – продолжила она. – Я хочу знать как так вышло, что у моего папы есть внебрачная дочь!
– Тоня, она же тебе сейчас наврёт в три короба, – повернулся к ней мужчина. – О таком надо у отца спрашивать, а не у этой сироты казанской.
– Я и у него спрошу, а потом сравню две версии.
Тоня поднялась с дивана и, подойдя ближе, села напротив. София с детства фантазировала о том, как она выглядит и какой у неё голос, но даже в фантазиях старшая сестра не была такой красавицей как наяву. Высокая, стройная, статная с коротко стриженными тёмными волосами, тонкими чертами лица и большими серо-зелёными глазами, смотрящими на неё сейчас в упор.
– Я тебя слушаю.
– Я знаю немного, – тихо призналась Соня, изо всех сил стараясь контролировать всхлипы, то и дело прорывающиеся из груди. – Со слов мамы…
Чистяковой Анне было всего двадцать два года, когда квартиру по соседству арендовал приехавший в её провинциальный небольшой городок в командировку мужчина. Взрослый, серьёзный, представительный. Сотрудник органов. На фоне других представителей мужского пола, окружающих её и увлекающихся алкоголем, гулянками и прочими "радостями" жизни, он – непьющий, некурящий, работящий, стал своего рода идеалом и мечтой для женщин, с которыми был вынужден общаться по тому или иному поводу. Соседки бегали к нему с надуманными просьбами помочь передвинуть шкаф, подкрутить кран или угостить чем-нибудь вкусненьким. Сама же Аня, не интересующаяся до этого времени противоположным полом, любовалась им издалека, робко здоровалась при встрече и постепенно влюблялась в образ, который придумала себе сама. Подруги, всегда считающие её немного не от мира сего из-за, на их взгляд, инантильной привычки витать в облаках, доброту и простодушность, крутили у виска и наперебой твердили:
– Этот Борис живёт у тебя под боком, дурочка! Давно бы уже охомутала! Сколько можно вздыхать по нему?!
И возможно её влюблённость и ограничилась бы лишь вздохами и взглядами, если бы не вспышка сезонного гриппа в городе, подкосившая многих, в том числе и Бориса. Соседки, занятые лечением себя, детей и нерадивых мужей, прекратили паломничество в его квартиру и он остался совсем один. Аня, сама на несколько дней выпавшая из жизни из-за болезни, слышала через тонкие стены его кашель, беспокойный скрип кровати и редкие шаги и девичья чуткая душа в итоге не выдержала. А потом не выдержало и сердце, окончательно сдавшись без боя, как оказалось позже, женатому мужчине. Как сблизились, как зашли так далеко и как он сам разрешил этому случиться, она не помнила. Очнулась, когда уже было слишком поздно. Командировка закончилась и Борис уехал, не попрощавшись, видимо очень жалея о случайной связи с ней, а Анна осталась один на один с насмешками знакомых, соседей, всё тех же подруг и интересным положением, о котором она узнала спустя несколько недель. Затем об этом узнал весь город, чуть позже сплетни вышли даже за его пределы и каким-то образом дошли до него, вынудив вернуться и убедиться в их правдивости лично. Уходить из семьи он не собирался, но обещал оказать поддержку. Прежде всего финансовую. И обещание своё сдержал. Ей же, всё ещё беспрекословно любящей, не денег хотелось, а его присутствия, участия и, конечно, любви. Особенно после сложных родов. Особенно под косыми взглядами и шепотками за спиной. Особенно во время его редких приездов и скупого общения с дочерью, которой она говорила, что папа очень занят на работе и поэтому появляется дома так редко. Правда стала Соне известна благодаря чужим людям, когда она пошла в первый класс. Пусть смысл слов "любовница", "нагуляла", "внебрачная" ей был ещё непонятен, но не ощущать снисходительного и высокомерного отношения окружающих к себе не могла. Потом в одну из встреч папа рассказал, что у неё есть старшая сестра, у которой другая мама. Её же мама, все эти годы не терявшая надежд на совместное будущее с ним, измученная статусом любовницы и уставшая ждать, обиделась, поставила его перед выбором – либо та семья, либо они. Больше он не появлялся. Появлялись только деньги на счёте, которые со временем стали уходить на мамину борьбу с раком, которому она всё-таки проиграла, после того как София, выросшая в такую же простодушную любительницу повитать в облаках, окончила школу и поступила в университет. Ушла, также, как и папа в своё время, тихо и не попрощавшись, оставив её совсем одну.
Антонина слушала молча и не перебивая. Её муж по окончании короткого Сониного сбитого рассказа помрачнел ещё сильнее и, судя по всё тому же тяжёлому взгляду, не верил ни единому произнесённому ею слову.
– Я, правда, не хотела ничего плохого, – повторила Чистякова, будучи искренней от начала до конца. – И не хотела, чтобы вы обо всём узнали.
– Почему?
Девушка на секунду осеклась, так как ожидала других вопросов или новых обвинений в расчётливости, но на этот раз и от сестры тоже.
– Потому что правда сделала бы вам больно. Точнее уже сделала. Простите меня за это.
Серо-зелёные глаза напротив повлажнели, а ладони, сцепленные до бела в замок, дрогнули. В этот же самый момент хлопнула входная дверь, раздались шаги и мужской голос:
– Тонечка, я дома и не один! Смотри, кто к нам ещё в гости приехал!
Через несколько секунд в комнате, где они находились, появился такой же высокий, спортивно-сложенный, подтянутый молодой мужчина в форме с тёплыми светло-карими глазами и приятным лицом. А за его спиной… Соня застыла, во все глаза смотря на на главного героя своего недавнего рассказа, которого не видела семь лет, которого, несмотря ни на что, как и мама, ждала и которого вопреки всему не могла ненавидеть. Почти такой же как на фотографиях. Исключением были лишь седина в волосах, новые морщинки на лице и широкая улыбка, исчезнувшая в одну секунду при виде неё.
Папа…
Девчонка без верхней одежды оказалась ещё меньше, ниже и тоньше. Тростинка совсем. Одни глазища только с веснушками. И враньё. Настолько много вранья, что непонятно как такой объём в ней мелкой и худющей умещался. Или, может, Влад из-за своей испорченности и давно обретённого цинизма просто видел то, что хотел, а на самом деле… А что, впрочем, на самом деле? Что? Её слова – правда, что ли? И рассказ этот о родителях, в котором Тонин отец – му*ак, тоже правда? Но ведь Петрович – нормальный мужик. Адекватный. Всегда был им. Баженов его за это и уважал. Сколько его знал, ещё, наверное, со школьных времён брата, тот никогда и никоим образом не ставил под сомнение свою вменяемость и образ хорошего умного человека. Даже когда у Лёхи с Тоней от любви крышу сносило и они пропадали неизвестно где без связи его не срывало в отличие от их с Лёшкой бати. Теперь же эта сирота казанская пыталась доказать обратное. Точнее, не совсем, чтобы прям пыталась, отзывалась об отце нейтрально и больше эмоций чувствовалось и виделось в ней, когда девчонка упоминала мать, но… Но Владлен не верил в такие совпадения. Не верил в её бесхитростность и отсутствие меркантильных целей. И тем более не верил, что при подобных жизненных обстоятельствах, если они, действительно, были таковыми, она смогла остаться невинной, простой и безобидной. У любого, даже у ангельского терпения есть предел. У неё он либо уже наступил, либо наступит чуть позже. Вместо нимба и крылышек за спиной могут с лёгкостью появиться рожки с трезубцем и расхлебывай потом, ищи виноватых. Не бывает таких чистеньких, невинных и правильных, какой она изо всех сил старалась казаться. Не бывает! Только, может, в сказках, а в реальности же у каждого своя маска, у каждого свои цели, у каждого свои тайны. Её отец идеальный тому пример. А то, что взор чистый, слёзы настоящие и голос дрожит, так это чисто бабские уловки, которые ему были прекрасно знакомы и на которые он не имел права повестись, хотя и, чего душой кривить, за время разговора с ней не раз хотелось сделать. Отвык уже от спектаклей такого рода. Сейчас дамочки больше показывали ему кордебалет с сиськами наголо, чем бросали на него робкие невинные взгляды и замирали пугливым зверьком, стоило ему только встать на расстоянии двух шагов. Невольно всем нутром хотелось ковриком у её стройных ножек расстелиться, лишь бы только не ревела, а потом, когда успокоится, со всего мира спросить за каждую слезинку и всхлип. Странное чувство, только усложняющее и без того запутанную ситуацию. И сама девчонка странная. Не от мира сего как будто. Или вероятнее всего просто делающая такой вид, чтобы зацепить, убедить и расположить к себе.
Даже сейчас, оказавшись нос к носу с отцом, продолжала играть роль невинного агнца. Вытянулась по струнке, глазища вытаращила и замерла, кажется, даже не дыша. Кудрявцев тоже ненадолго замер. На его лице постепенно сменялась куча эмоций от удивления и шока до какой-то непримиримой злости, проявляющейся тогда, когда человека загоняли в угол и он был готов рвать и метать, не осознавая, что своей реакцией выдаёт себя с головой.
– Ты что здесь делаешь?! – рявкнул мужчина во всю мощь своего зычного голоса.
Она вздрогнула, вся сжалась, втянула голову в плечи и побледнела пуще прежнего. Следом за ней побледнела и Тоня, переводя глаза с отца на девчонку.
– Значит, это всё-таки правда… – прошелестела невестка. – Значит, ты, действительно, изменял маме…
Петрович с искажённым от переживаний лицом мгновенно оказался рядом с ней, но Антонина отпрянула в сторону, скрываясь за спиной Владлена. Лёха, уловив градус напряжения, подскочил к жене и тут же отвёл подальше, в другой угол комнаты.
– Не стоит, Борис Петрович, – придержал Влад Кудрявцева, снова было кинувшегося к дочери. – По-крайней мере сейчас.
Тот, шумно дыша, кинул на него дикий взгляд и резко развернулся к младшей, которая продолжала сидеть на месте, не жива ни мертва. Навис над ней коршуном, уперевшись руками в стол, и тоном, которым скорее общаются со своим злейшим врагом, чем с родным ребёнком, прорычал:
– Какого чёрта ты здесь забыла, Соня? Зачем явилась?! Жизнь мне испортить, да?! Мало вы мне с матерью кровь сворачивали, так ты добавить решила?!
От каждого слова девчонка вздрагивала, будто от удара. Со всё ещё мокрыми от слёз глазами смотрела на отца так, что невольно внутри всё переворачивалось от боли и тоски в небесно-голубых радужках, и молчала.
– У тебя, вообще, совесть есть?! – продолжал давить Петрович, напрасно считая, что его прессинг исправит ситуацию. – А уважение? Или ты, как и мать, только о себе думаешь?! – от переизбытка чувств хлопнул по столу с такой силой, что тот чуть не сложился пополам. – Зачем к Тоне полезла, а? Зачем?! На что надеялась? На то, что я тебя сейчас обниму по-отечески и в семью свою ввиду? Думаешь, что нужна мне?!
На Соню было больно смотреть, но Баженов не отрывал от неё взгляда, не собираясь отказываться от шанса убедиться в своих подозрениях. Ждал, когда маска спадёт с её ангельского личика и наружу выйдет она настоящая, а вместе с ней и мотивы её появления в их жизни. Только время шло, а ничего подобного не происходило. Только наблюдать за ней становилось всё тяжелее. От девчонки будто одна оболочка с каждой секундой оставалась.
– Тебя об этом мать надоумила, да? Какого хрена она вечно суёт свой нос туда, куда её не просят?! Мы же договорились, чтобы она с тобой не лезла ко мне и моей семье взамен на твоё содержание! Или вам бабок моих мало было?! Ты поэтому явилась, да?! – тесть брата зло усмехнулся, достал из заднего кармана брюк бумажник и, не глядя, кинул на стол перед ней стопку купюр разного тысячного номинала. – На! Возьми и исчезни! И матери своей то же самое передай, а ко мне и моей семье больше не лезьте, поняла меня?!
София медленно перевела взгляд с отца на деньги, лежащие перед ней. Какое-то время их рассматривала и, когда Влад уже было решил, что она их возьмёт, ощущая вместо удовлетворения за свою правоту странную горечь, девушка выпрямилась, тяжело поднялась со стула и снова посмотрела на Кудрявцева. И если ещё минуту назад в её глазах плескалась боль напополам с тоской, страхом и грустью, то сейчас они были пусты. Безжизненными даже. Страшное, на самом деле, зрелище или безупречная актёрская игра, достойная оскара. Мужчина так и не смог понять к чему склоняется больше.
– Мама умерла полтора года назад, – тихим бесцветным голосом произнесла девчонка, но её, кажется, слышали абсолютно все. – Не говори о ней больше в таком тоне, пожалуйста, – неожиданно повернулась к нему и Владлен неосознанно пропал в этом пустом небесном взоре. – Простите. За всё.
Затем она обошла по дуге оглушённого новостью отца и вышла из комнаты. Через несколько секунд открылась и закрылась входная дверь. Деньги же так и остались лежать на столе неаккуратной стопкой. Акт первый подошёл к концу, но сам спектакль похоже только начинался.
– Присядь, Борис Петрович, – предложил Баженов, заметив, как тот, морщась, потирает грудь в районе сердца. – Таблеточку, может, тебе какую дать?
Злость с тестя брата слетела мгновенно, стоило только девчонке, как он и просил, исчезнуть. Осталась обречённость, вина и сожаление. Только, судя по всему, не от того, что наговорил, а от того, что его самая большая тайна вскрылась. И это Владу, чего греха таить, не особо понравилось.
– Лучше сразу мышьяка, – вздохнул Кудрявцев.
– Поздно уже для этого. Теперь остаётся только расхлёбывать и объясняться.
Петрович посмотрел в сторону старшей дочери, нетвёрдым шагом направился к ней и на этот раз Баженов не стал его удерживать. Продолжил стоять на своём месте, наблюдая за тем, как за окном всё ещё летит снег, и радуясь, что племянник сегодня решил остаться в гостях у его родителей и не является свидетелем происходящего. Ещё не хватало ребёнку психику портить и видеть как мама, плача, ругается с его любимым дедушкой.
– Папа, я совершенно не понимаю, как ты мог так поступить? Как?! Ты же… А мама… За что? Почему?!
– Тонечка…
– Я же на вас всегда как на икону смотрела! Хотела также полюбить раз и на всю жизнь! Мне подружки завидовали из-за того, какие у меня родители крепкая и любящая друг друга пара! А теперь… Теперь…
– Милая, между мной и твоей мамой всё так и есть! Я её больше жизни люблю и это никто и ничто никогда не изме…
Тоня нервно хохотнула и всхлипнула.
– Не изменит, да? Не изменит?! Точно также, как ты ей не изменял?! А это тогда что? Почему ты на этих фотографиях?! Почему, пап?! Почему обнимаешь другую женщину?! Почему вы выглядите как семья?!
– Это была ошибка… Очень большая ошибка, Тоня! Я жалею о ней каждое мгновение с тех пор, понимаешь?! Если бы я мог, то всё бы исправил и ты бы никогда не узна…
– Боже, папа, ты, вообще, себя слышишь?! Какая ошибка? Какое сожаление? Какое "никогда бы не узнала"? Тебя только это волнует, да? То, что правда вскрылась, а не то, что ты натворил и продолжаешь творить до сих пор?! За что ты так с этой девочкой обошёлся сейчас? За что?! Она не виновата в твоих, как ты говоришь, ошибках! Виноват в них только ты!
Тут, сколько бы подозрений и вопросов девчонка не вызывала, Тоня была права. Она, действительно, была ни при чём. На измену Петровича не толкала и скрывать вторую семью столько лет явно не заставляла. Вина в этом лежала только на одном человеке, пытающегося сейчас отчаянно и бессмысленно оправдаться.
– А если бы она не появилась сегодня, то ты бы так и продолжал молчать, да? Продолжал быть примерным семьянином? Продолжал обманывать всех вокруг и, самое главное, маму?!
– Доченька, маме не нужно об этом знать. Ей нельзя волноваться, помнишь? Она только недавно с операции и…
– То есть ты хочешь ещё и меня стать соучастницей твоей многолетней лжи?! Папа, ты… Ты…
На этом моменте Влад решил ретироваться, так как итак много услышал и увидел, что для его глаз и ушей явно не предназначалось. Тем более Лёшка дома и лучше всех сможет оказать жене необходимую ей сейчас поддержку и утешение. Знаками показав брату, что уходит и получив в ответ кивок, направился домой, мечтая поскорее оказаться в постели и сделать этот сложный и тяжёлый день вчерашним. И без этого неделя не самая лёгкая была. Дел невпроворот. Теперь ещё и эта неожиданно появившаяся родственница. Кстати, о ней… Нужно было перестраховаться и проверить её историю, пробив даты, место жительства и всю остальную информацию. Обычно в таких делах ему помогали кто-то из близких друзей – Богдан Зорин, ещё в детстве занявший место в сердце наряду с младшим братом и работающий в органах, или Саня Соловьёв, являющийся следователем да не последним в своей структуре, но ни тому, ни другому сейчас звонить не хотелось. Час был поздним, хотя в помощи бы, конечно, они никогда не отказали, только оба в последнее время пахали как одержимые, отгородившись от внешнего мира каждый по своим причинам. Для полного счастья им сейчас ещё и его забот не хватало. Так что оставалось только нагружать свою службу безопасности. Они, правда, будут действовать медленнее из-за отсутствия прямого допуска ко всем базам данных, но Баженов был готов подождать. В конце концов, никуда она от него не денется и, если нужно будет, то и из-под земли сможет её достать. Пусть и мелкая, но не иголка же в стоге сена.
Быстро отправив распоряжение смс-кой, благо дороги были пустыми и можно было на секундочку отвлечься на телефон, Баженов хотел было прибавить скорость и рвануть вперёд, как краем глаза заметил одинокую тёмную фигуру сидящую на лавке на остановке. Знакомая фигура. Девичья. Худая.
Мужчина покачал головой. Вот тебе и иголка. Ещё и искать не собирался, а она тут как тут. Сама на глаза попадается.
И чего здесь сидит? Автобусы и маршрутки ещё час назад перестали ходить. На улице никого. Только снег всё метёт и метёт. Ревёт что ли? Или на такси денег нет, чтобы до дома добраться? Выглядит она, конечно, не особо обеспеченной, но не до такой же степени. Хотя… Кто её знает эту Соню? Вдруг решила назло отцу насмерть замёрзнуть?
Подъехав к остановке, включил аварийку и вышел из машины. Зачем? Самому бы ещё знать ответ на этот вопрос, но проехать мимо не мог. Убедится, что не совсем на голову отбитая, и дальше по своему пути двинется. Она, сгорбившись, словно на её плечах оказались все проблемы мира, сжавшись, видимо от холода, и низко опустив голову, даже не заметила его приближения. Так и осталась сидеть в той же позе, не издавая ни звука. Не было слышно ни всхлипов, ни шороха одежды, ни, самое главное, дыхания.
– Эй, ангелок, – позвал он, отчего-то напрягшись и устав смотреть на девичью макушку в нелепой шапке, одетой почему-то навыворот. – Ты живая?
Одна секунда, вторая, третья и по нарастающей, а девчонка всё молчала. Баженов уже было протянул руку, чтобы потормошить её за плечо, но остановился в считанных сантиметрах, услышав тихое:
– Меня зовут Соня.
– Живая, значит. Прекрасно. И что ты, Соня, тут сидишь? Свести счёты с жизнью решила?
– Я жду автобус.
– Ты время видела? Двенадцатый час уже.
– Понятно…
– Что тебе понятно? – начал раздражаться Владлен от этого пустого разговора.
Лучше бы всё-таки мимо проехал! Меньше нервов, которых у него и так не сказать, что было много, потратил.
– Что автобусы не ходят и общежитие закрылось.
Мужчина поморщился и сквозь зубы выругался. Прекрасно, бл*ть! Ей ещё теперь и идти некуда! Что за бедовая-то такая? Самая настоящая головная боль, а не Соня!
– И что? Неужели никак в общагу не попасть? Со сторожем не договоришься что ли?
– Сторож ночью спит. Его и пушками не разбудишь. Дверь на ключ изнутри закрыта.
– Хорош сторож, ничего не скажешь. А подружки? Парень, в конце концов?
– Какой?
– Твой! И подними, наконец, голову. Чего я с твоим затылком разговариваю?
Девчонка послушно подняла голову и на него снова уставились безжизненные голубые глазища. Уставились так, что сразу стало ясно – она не в адеквате. Смотрит, но не видит, разговаривает и не понимает с кем точно и о чём именно. Бледная вся. Опухшая от недавних слёз. Губы синие. Дрожит, похоже сама того не замечая. Зрелище не для сердобольных, к которым Баженов никогда себя не относил, но всё равно отчего-то проникся, стараясь при этом отчаянно напоминать себе об игре, которую она могла вести, и своих насчёт неё подозрений, возникших не на пустом месте. Напоминать-то напоминал, только желание пригреть и защитить, как бездомного котёнка, прочно засело внутри, едва успев сформироваться, и исчезать в ближайшее время, судя по всему, не планировало. Наваждение, бл*ть, какое-то!
– Мой? – переспросила эхом.
– Твой-твой. Езжай к нему. Или он тоже в общаге живёт?
Она пожала плечами.
– Не знаю.
– В смысле не знаешь? Или вы недавно только встречаться начали?
– Я не понимаю о чём вы.
– Да бог ты мой, у тебя метелью мозги что ли все выдуло? Или окоченела настолько, что голова не соображает? – повысил голос мужчина. – Парень твой где, спрашиваю, живёт?
– У меня нет никакого парня, – всё с той же мертвенным спокойствием ответила Соня.
Владлен повторно выругался, но на этот раз мысленно, и глубоко вздохнул, пытаясь не заводиться на пустом месте.
– А подружки? Или их тоже нет? – молчание, сигнализирующее согласие. – Ты, вообще, как живёшь-то в таком одиночестве? Ни парня, ни подруг, ни сем…
Оборвал себя, понимая, что выходит за грань, уподобляясь её отцу. Не в том она состоянии, чтобы давить на больное, во-первых. Во-вторых, её жизнь не его дело. В-третьих, низко это. Неправильно. Даже если она на самом деле врунья, какую только поискать, всё равно у него не было никакого морального права делать ей больно. Словно щенка пнуть или того же самого котёнка в мороз за дверь выставить.
