Дитя гнева: Путь Стража

Дитя гнева: Путь Стража
Алексей Ремез

© Алексей Ремез, 2024

ISBN 978-5-0062-1812-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Он был рождён во Франции в самом начале XVI века, а именно в 1501 году, и первым, что увидел новорождённый, были обитые соломой деревянные стены хлева и смотрящие на него козы. Только что родившегося мальчика держал на руках известный всему городку пьяница Блез с обвисшим пропитым лицом, покрытым небрежной щетиной и гноящимися язвами. Одним своим видом он создавал о себе впечатление мерзкого и гниющего как снаружи, так и внутри человека. Именно он, а не родная мать, стал первым человеком, которого малыш увидел в своей жизни. Лишь после перерезания Блезом пуповины он оказался на руках у своей матери, сестры Блеза по имени Жаклин, чьи тусклые заплаканные глаза, наполненные любовью и нежностью, он запомнил навсегда. Она-то и дала ему имя, что станет известным даже в самом крайнем уголке этого мира, которое будут произносить со страхом и придыханием, и которое будут помнить до самого конца времён – Самюэль.

– Чего-то он какой-то бледный, – пристально взглянул на младенца пьяница. – Может, хворый?

– Какая разница? Он – мой сын. Остальное для меня не важно.

– Ну, не знаю. Как по мне, долго не проживёт. А даже если и проживёт, то толку от него будет мало. Видывал я таких хиленьких. Без помощи ни вякнуть, ни охнуть не могут. Вот тебе мой братский совет, как человека бывалого и повидавшего куда больше твоего: не возись ты с ним. Брось на улице. Авось, кому-то будет до него дело.

– Закрой рот, Блез! Даже думать об этом не смей!

– А что? У нас и так забот хватает. Денег нет, поесть нечего, одежда вон вся в тряпьё изорвана, да что уж там, даже поспать негде. А ежели ещё и с ним будем возиться, так и вовсе загнёмся. То ли от голода, то ли от холода. Он нам только обузой станет.

– Я сказала замолчи! Скотина такая! Ради лишней бутылки готов моего сына на улицу выкинуть!

– Лишней бутылки?! Я за нас… за тебя боюсь! Думаешь, я не хочу, чтобы моя сестра жила тихо-мирно, чтобы у неё был кров да еда?!

– Будь это так, ты бы работал, зарабатывал деньги и тратил на те самые еду и кров, а не на пиво, без которого жить не можешь!

– А сама-то чем лучше? Не знал, что клянчить деньги у каждого встречного – это работа.

– Я хотя бы пыталась найти работу, пыталась заработать хоть какие-то гроши. Не забывай, у кого ты выпрашивал на кружечку пива всё это время. Да у меня с младенцем на руках шансов выжить куда больше, чем с таким пьянчугой, как ты!

Несколько секунд Блез смотрел на Жаклин, не говоря ни слова и не шевелясь. Вдруг лицо его перекосилось в уродливую, жуткую гримасу.

– А ну-ка дай сюда этого засранца! – с рёвом накинулся он на сестру.

Жаклин закрыла Самюэля собой и, зовя на помощь, стала ногами отбиваться от брата. Тот в свою очередь продолжал пытаться вырвать у неё из рук Самюэля, нанося ей удары по лицу и спине. Малыш начал кричать. В какой-то момент Жаклин изо всей своей силы ударила Блеза в живот, от чего тот упал на колени, скорчившись и взвыв от боли.

– Ах ты, сука неблагодарная! – сквозь боль выдавил Блез. – После всех этих лет! Родного брата…

– Пошёл вон, скотина драная! – рявкнула Жаклин во весь голос.

– Тварь! Как пожелаешь! Возись с ним сама! Вот увидишь, этот выродок тебя в могилу сведёт!

– Я сказала вон!

С трудом Блез поднялся на ноги и, шатаясь из стороны сторону, вышел из хлева. Жаклин склонила голову к младенцу и принялась его успокаивать. «Не бойся, мой маленький. Я никому тебя не отдам», – шептала она Самюэлю. Материнские инстинкты полностью захватили Жаклин, и сейчас в этом мире не существовало ничего, кроме её малыша.

Шло время. С самого своего рождения Самюэль был изгоем и было ясно, что он не получит признания в обществе, ибо оказался альбиносом. В городке, названия которого он даже не запомнил, мальчика считали проклятым, а его мать – ведьмой. И пускай пара-тройка людей просила Господа Бога простить грехи матери и дитю её, сути дела это не меняло – их боялись.

Из-за неимения собственной крыши над головой Жаклин с Самюэлем скиталась по городу в поисках приюта. Скитания эти влияли на малыша не самым лучшим образом. Тесные каменные улочки, которыми был испещрён почти весь город и на которые еле-еле пробивался солнечный свет, и царивший на них адский смрад, а также суета и шум народа, что порой не мог протолкнуться на этих до ужаса узких улицах, с младенчества внушали Самюэлю мысли, что мир вокруг страшен и неприветлив. Лишь на главной площади города чувство страха и тревоги отступало от малыша. Пожалуй, то было единственное место во всём городе, где было по-настоящему светло и где можно было почувствовать себя свободно хоть чуть-чуть, благодаря чему именно на площади Самюэль ощущал себя спокойнее всего. Но находиться там подолгу Жаклин со своим младенцем, увы, не могла.

Есть матери и сыну приходилось то, что найдут. Бывало, что прохожие подкидывали им немного еды, однако на двоих её было недостаточно, а потому Жаклин нередко отдавала Самюэлю почти всю еду, что им доставалась. Мучаясь от голодных болей в животе, она, тем не менее, была счастлива, ведь её сын получал хоть какую-то пищу и не страдал так, как она.

Кроме бесконечных скитаний по городу, Жаклин вместе с другими бедняками занималась побирательством. Часто они вместе со своими товарищами по несчастью собирались около церквей и домов богатых горожан, выпрашивая у них деньги и еду. Дабы никто ничего не заподозрил, Жаклин обматывала голову Самюэля так, чтобы его волосы не были видны другим, благодаря чему ей удавалось спокойно бродить в толпе нищих. Более того, ребёнок был только на руку беднякам, ведь так было куда проще разжалобить прохожих. Благодаря этой хитрости, у них получалось собирать немного больше денег, чем обычно, что обеспечивало Жаклин и её сына лишним куском хлеба. Ночевать Самюэлю с матерью приходилось либо на улице, либо в заброшенном каменном доме, стоявшем за городом, либо в хлевах, в которые они пробирались тайком. В одном из таких хлевов Жаклин соорудила ему куклу из соломы. Мальчик настолько привязался к ней, что практически не выпускал из рук и даже спустя годы хранил её как память о матери.

Три долгих года продолжались эти скитания. Но однажды им улыбнулась удача. Один из горожан всё же позволил им жить у себя в чулане, но в обмен на это мать Самюэля должна была выполнять всю грязную работу по дому. Разумеется, Жаклин согласилась. У матери с сыном появились кров и еда, однако Жаклин приходилось работать на износ. Она выполняла абсолютно всю работу по дому, начиная с мытья посуды и заканчивая колкой дров. За плохо выполненную, по мнению хозяина, работу её всегда ждало наказание, и нередко это происходило на глазах Самюэля. Наблюдая за тем, как разъярённый хозяин дома, брызжа слюнями, бранил и бил его мать до синяков, Самюэль будто бы чувствовал её боль на самом себе, будто бы всё это происходило с ним, а не с Жаклин. И каждый раз он хотел броситься на защиту своей мамы, самого дорогого, что у него было. Но что он, маленький, хилый мальчишка, мог сделать здоровому, упитанному мужику, у которого кулак был с голову мальчика. Со временем жестокость и ярость хозяина Самюэль стал воспринимать как нечто обыденное, как что-то, что есть у каждого и чем все пользуются каждый день. Пока Жаклин работала, мальчик большую часть времени сидел в чулане, откуда его старались не выпускать, ибо побаивались его бледной кожи и белых, словно снег, волос, и играл соломенной куклой, которую ему подарила мать. Порой он наблюдал за тем, как Жаклин моет полы и посуду и убирает дом, и пытался помогать ей всем, чем только может. Она же, желая обеспечить сыну еду и крышу над головой, работала не покладая рук.

Так Жаклин и Самюэль прожили около года и прожили бы ещё больше, если бы в один день Жаклин не заработала себе лихорадку, от которой она умерла спустя неделю мучений. Пускай Самюэль и знал, что такое смерть, он никак не мог подумать, что она сможет настигнуть его маму. В тот день маленький Самюэль простоял над холодным телом Жаклин до самой ночи, думая, что она крепко спит, ожидая момента, когда его мама проснётся. Разумеется, этого не произошло. Поняв, что он больше не сможет быть вместе со своей мамой, всё внутри Самюэля вмиг опустело. Единственного человека, который искренне любил его, дарил ласку, кормил его и оберегал, не стало. Умерла та, кто с самого его рождения сопровождала Самюэля в этом сером, грязном мирке, заполненном страшными и злобными людьми, кричавшими на него и желавшими его смерти, хотя сам Самюэль даже не понимал, что такого он им сделал. Он остался один. Один среди всех тех «страшил», от которых его защищала Жаклин. Теперь он должен вступить в этот мир один, сам, без чьей либо помощи. Но сам по себе Самюэль ещё никогда не был. Страх перед людьми и миром, где за себя только ты сам, целиком захватил Самюэля.

Хозяину дома ребёнок, которого все вокруг считали проклятым, был ни к чему. Он отвёл маленького Самюэля в единственный в городе приют. Мальчика приняли, однако из-за цвета его волос поселили на чердаке и особо с ним не церемонились.

Жизнь Самюэля превратилась в ад, к которому надо было приспосабливаться, и очень быстро. К другим детям его не пускали, а из еды давали лишь остатки. Из-за одиночества, Самюэль начал мастерить себе соломенных кукол, похожих на ту, что досталась ему от матери, которые становились для него друзьями. С этими куклами он делился своими чувствами, страхами и переживаниями. Пусть они не могли ему ответить, зато всегда могли выслушать, а большего мальчику и не надо было. Больше поделиться своими чувствами Самюэлю было не с кем. В приюте всем было настолько плевать на мальчика, что никто даже не замечал, когда он сбегал оттуда, чтобы добыть себе еды. Для Самюэля приют стал лишь местом для ночлега. Всё остальное время он скитался по улицам в поисках пропитания. Самюэль приспосабливался к новым условиям довольно быстро, что было ему только на руку. В отличие ото всех остальных детей, он начал взрослеть гораздо раньше. Самюэль очень быстро понял главное правило выживания: «Если хочешь жить, то используй для этого любые средства». Однако же, смиренность и доброта матери, которая осталась где-то глубоко в душе Самюэля, не позволяли ему использовать силу, чтобы получить желаемое. Потому следовал Самюэль этому правилу лишь отчасти. Мальчик ел остатки, выбрасываемые на улицу, попрошайничал и воровал еду. Особенно часто Самюэль ошивался около церкви, где шанс того, что его покормят, был больше, чем в любом другом месте. Но, хоть прихожане вместе со священником иногда и кормили Самюэля, в саму церковь его не пускали. Да и вообще, единственная причина, почему его не казнили, как порождение ведьмы, была в том, что он был ещё слишком мал. И то, случаи, когда Самюэля кормили, можно было назвать счастливой случайностью. Практически все люди сторонились его, а иногда даже били за то, что он обращался к ним. Дети тоже перенимали это отвращение от взрослых. Девочки убегали прочь, лишь завидев Самюэля, а мальчики – насмехались над ним. Порою в темноте чердака мальчику мерещились люди, желавшие расправиться с ним. Однако Самюэль не кричал и не звал воспитателей на помощь. Он знал, что это бесполезно, и никто к нему не придёт. А потому ему оставалось лишь сидеть завёрнутым в тряпьё в углу чердака, дрожа от страха и боясь пошевелиться.

Однако с годами страх Самюэля перед людьми мало-помалу перерастал в нечто совершенно иное. Смерти нищих от голода и болезней, частые казни на виду у всех, постоянные вопли и крики друг на друга по поводу и без, грязь, в которой жили люди и которых это вполне устраивало, и в целом жестокое отношение к Самюэлю лишь из-за его волос – всё это породило в мальчике мысль, что люди не страшные, они лишь мерзкие и отвратительные. И мысль эта с каждым днём укоренялась всё больше. Теперь уже, выходя на улицу, Самюэль не испытывал страха перед людьми, однако ощущал взаимное отвращение к ним. Как люди не могли терпеть его из-за волос, так и Самюэлю была противна вся та мерзость, поселившаяся в людях и скреплявшая собой людское общество. Однако в душе у Самюэля жила надежда, что в этом испорченном мире всё же остались добрые чистые душой люди. Такие же, какой была его мать. И о встрече с таким человеком, с которым он мог бы пережить любые трудности и невзгоды, Самюэль мечтал куда больше, чем о еде или деньгах.

Когда Самюэлю исполнилось семь лет, руководство приюта посчитало, что негоже ему прохлаждаться, а потому Самюэля стали отправлять на работу, на местную каменоломню. Там никто не видел в нём семилетнего ребёнка, отчего работать ему приходилось наравне с остальными. Разве что еды Самюэль получал куда меньше, уставал – в разы сильнее, а заработанных им денег едва хватало на еду. Не раз случалось такое, что в самый разгар рабочего дня он падал от бессилия и приходил в себя лишь через несколько часов. И всё же, Самюэль продолжал держаться, что в глазах рабочих было неоспорим подтверждением того, что этот мальчишка связан с Дьяволом. Впрочем, как ни странно, работа на каменоломне приносила Самюэлю гораздо больше удовольствия, чем простое сидение в приюте. Даже изнемогая от бессилия и голода, он ощущал, что с каждым днём делает себя по-настоящему сильным и стойким человеком, способным сопротивляться окружавшему его суровому миру. Кроме того, насмехаться над ним ни у кого не было ни сил, не времени, что тоже радовало Самюэля. Со временем, правда, некоторые рабочие начинали гнать его и оттуда, боясь, кабы проклятый не наслал на них чего-нибудь плохого. Самюэлю пришлось вернуться на улицы, где его настигло очередное несчастье.

Из городских ребят, задиравших его, особенно выделился мальчик по имени Жак, который был на год старше Самюэля. Будучи сыном уважаемых в городе людей и имея какой-никакой авторитет, он быстро настроил остальных мальчишек против Самюэля. В отличие от прочих детей, которые считали Самюэля лишь проклятым, Жак видел в нём низшее существо, которое даже не было достойно называться человеком. Родители его нисколько не осуждали такую точку зрения. Наоборот, они считали, что с такими, как Самюэль по-иному нельзя. По их мнению, такие «отбросы», как он, лишь отравляли этот город. А потому Жак не сдерживал себя в отношении Самюэля. Помимо насмешек, он вместе со своими друзьями не брезговал избивать Самюэля и забрасывать его камнями. Для мальчишек это стало своеобразной забавой, после которой у мальчика оставались синяки и раны от камней. Эти издевательства над Самюэлем лишь веселили Жака и тешили его эго. Унижая его перед своими друзьями, давая им тем самым развлечение, он подчёркивал своё превосходство как над Самюэлем, так и над прочими детьми. Многим прохожим же до подобных выходок не было никакого дела. Одним проклятым мальчиком больше, одним меньше. Да и отношение родителей Жака к его издевательствам знали все. Некоторые горожане, конечно, гоняли обидчиков Самюэля, однако те всё равно умудрялись находить его снова и продолжать измываться над ним. Истощавший от голода Самюэль не мог даже толком дать отпор обидчикам, хотя он и пытался.

Именно благодаря Жаку в Самюэле поселилось такое ужасное чувство, как ненависть. Он хотел не просто убить Жака и его компанию. Самюэль желал растерзать их, выпотрошить, как животных. И с каждой новой выходкой Жака это желание росло всё больше и больше. Порою, когда терпение Самюэля заканчивалось, а нервы начинали сдавать, он с воплями, преисполненными гневом и ненавистью, бросался на ребят, желая порвать их в клочья. Но мальчишки парой ударов валили Самюэля на землю, и ему уже не оставалось ничего, кроме как в порыве отчаяния выкрикивать проклятья и угрозы в сторону Жака и его своры под громкий хохот последних

Бывало, что издевательства Жака выходили за рамки всякой морали. Так, например, застав как-то голодающего Самюэля недалеко от базара, он купил у одного из торговцев небольшую булку хлеба, после чего направился обратно к Самюэлю. Подойдя к нему, Жак привлёк внимание мальчика и демонстративно потряс перед ним булкой.

– Эй, смотри, что у меня есть! – с насмешкой кричал он ему. – Это хлеб. Ты, наверное, даже не знаешь, что это такое? Так вот, хлеб – это еда. Очень вкусная, к слову.

Как только Самюэль обратил свой взор на него, Жак начал демонстративно есть булку, приговаривая:

– М-м, как же вкусно! Даже не знаю, как без этого можно жить?

Посмотрев на Самюэля и встретившись с его голодным взглядом, Жак спросил:

– Ой, ты, наверно, тоже хочешь отведать этой булки, не так ли? Хочешь, я могу поделиться с тобой? Вот, держи. Ой! – насмешливо произнёс Жак, уронив булку в дождевую лужу, – Прости! Мне так жаль! Сейчас я её подниму.

Присев на корточки, он взял размякшую булку в руку и, обваляв её в грязи, кинул Самюэлю в ноги. Самюэль поднял грязную булку и, посмотрев на улыбающегося Жака, обтер её и начал с жадностью поедать.

– Ха-ха, какое же ты животное! – раздался смех мальчишки. – Эй, ребята! Идите сюда, посмотрите на эту свинью! Ему кидают хлеб, весь в грязи, а он и рад его сожрать!

К Жаку начали сбегаться другие дети, бывшие неподалёку. Они поддерживали своего предводителя, хохоча над Самюэлем. И снова он желал уничтожить каждого, кто сейчас смеётся над ним. Но что он мог сделать этой толпе в действительности? Ничего. А потому Самюэлю не оставалось лишь бормотать про себя: «Кто из нас ещё свинья! Для меня хлеб достать – это праздник, а ты его в грязи валяешь, будто это ерунда какая-то! Придёт время, и ты познаёшь всю ту боль, что причиняешь мне и таким же, как и я! Даю тебе слово, Жак».

Так Самюэль жил до одиннадцати лет. И прожил бы так и дальше, но один случай изменил его жизнь навсегда.

Глава 2

В тот день солнце, казалось, светило ярче, чем обычно, из-за чего Самюэлю пришлось скрываться в тени. Ослабевший от голода, он сидел на улице, ожидая, что ему кто-нибудь подаст еды. Ничего не ев уже около суток, Самюэль мучился от голодных болей, крепко обхватывая свой живот и сжимая его. От голода всё тело дрожало.

И тут он услышал знакомый смех Жака и через пару мгновений в Самюэля прилетел маленький камешек. Он приподнял голову и увидел ненавистного им мальчика со своей «свитой». В руках у них были камни.

– Привет, отродье! Мы тут решили поупражняться в меткости, а мишень найти не смогли. Может, поможешь своим старым друзьям? Из тебя мишень что надо! Давайте, ребята!

Мальчишки начали бросать камни в Самюэля. С большим трудом, преодолевая боль от голода и ударов камней, он приподнялся на ноги и медленно зашагал к переулку, находившемуся неподалёку. За спиной Самюэля слышался издевательский смех мальчишек.

– Куда же ты? Мы только разогрелись! – крикнул Жак и бросил в мальчика самый большой камень, что у него был.

Этот камень попал прямо в висок Самюэля. От этого удара он упал на колени, схватив место удара рукой, ощутив острую пульсирующую боль. Смех мальчишек резко прекратился. Не понимая, что происходит, Самюэль обернулся и посмотрел на своих обидчиков. На лицах друзей Жака был сильный испуг.

– Жак, ты переборщил, – испуганно сказал один из них своему вожаку.

– Да ну! Тебе-то какое дело до этого? Ну, помрёт и помрёт. Такие как он жизни и так не достойны, – ответил Жак. – Но нам лучше уйти. А то получим ещё.

Жак вместе со своей компанией развернулись и убежали прочь. Самюэль взглянул на руку и увидел на ней свою кровь. Опустив голову, он почувствовал, что тело перестаёт его слушаться. С большим трудом Самюэль смог на четвереньках доползти до узенького переулка и уже там повалился навзничь. Перед его глазами всё начинало плыть. «Ненавижу тебя! Будь ты проклят, Жак! Будь уверен, рано или поздно, я убью тебя!», – в гневе подумал Самюэль и потерял сознание.

Очнулся он на обширной каменной платформе, находящейся, будто посреди ночного неба, укутанного пурпурным туманом. Отовсюду слышался тихий звон. Немного приподнявшись, Самюэль увидел, что его обступили его единственные друзья – соломенные куклы, которых он сам и сделал. Но, в отличие от реальных, они были чуть ли не два метра ростом. Увидев их, Самюэль вздрогнул от неожиданности и испуга, но быстро признал своих друзей и немного успокоился. Однако чувство страха не покинуло Самюэля полностью, ибо мальчик всё ещё не мог понять, куда он попал. Приложив руку к своему правому виску, он заметил, что раны больше нет. Самюэль посмотрел на кукол и спросил: «Где я?». Ответа не последовало.

Тут одна из кукол подошла к Самюэлю и, наклонившись, подала ему свою руку. Как только Самюэль взялся за неё, кукла лёгким движением подняла его на ноги, после чего развернулась и повела за собой, крепко держа мальчика за руку. Прочие же куклы расступились в стороны, открыв путь к краю платформы. Когда Самюэль начал подходить к этому краю, перед ним и куклой появился хрустальный мост, ведущий в самую глубь этого пространства. Вступив на мост, кукла остановилась и взглянула на Самюэля, как бы спрашивая, согласен ли он идти с ней. Спустя несколько секунд Самюэль вступил на мост, и они вместе отправились дальше. Сложно сказать, сколько они прошли, ибо время в этом месте не ощущалось вовсе, но в один момент вдалеке показалась ещё одна платформа. Подходя к ней, Самюэль заметил два женских силуэта на самом краю платформы. «Кто это?», – спросил он у куклы. Однако та вновь проигнорировала вопрос. Наконец, они сошли на платформу. В самом центре стояли ещё две соломенные куклы ростом с самого мальчика, выполненные в виде девочек, одна из которых была на голову выше другой. Только вот Самюэль не помнил, чтобы когда-нибудь делал таких. Та кукла, что привела его, отошла в сторону и жестом показала, чтобы он подошёл к центру. Как только Самюэль сделал пару шагов к центру платформы, обе куклы двинулись к нему навстречу. Мальчик остановился, боясь пошевелиться. Куклы же продолжали идти прямо к нему. Подойдя вплотную к Самюэлю, они обе крепко обняли его. И хоть они были сделаны из соломы, от них исходило человеческое тепло, наполненное добротой и состраданием. Ощутив на себе это тепло, Самюэль обнял кукол в ответ. Никогда ещё он не чувствовал себя так хорошо. Получая немыслимое удовольствие от этих объятий, Самюэль улыбнулся и крепко закрыл глаза.

Вдруг мальчик почувствовал, будто кто-то медленно поглаживает его волосы. С большим трудом приоткрыв глаза, на фоне еле видного из-за заслонявших его крыш домов ясного неба Самюэль увидел перед собой лицо зеленоглазой девочки, внимательно разглядывавшей и изучающей его. Он почувствовал, что его голова лежит у неё на коленях. Увидев, что Самэюль начинает приходить в себя, девочка ахнула:

– Ты жив! Хвала Лунарии! Я уже начала бояться, что умер. Всё хорошо? Тебе не больно?

– Голова… раскалывается, – простонал Самюэль и схватился за то место, откуда текла кровь.

Нащупав на месте раны повязку, он приподнялся и осмотрел незнакомку. Судя по виду, она была того же возраста, что и Самюэль. Невзрачное, старое платьице и белый передничек с грубо оторванным низом, усеянный многочисленными умело сделанными швами и заплатками, позволяли Самюэлю сделать вывод, что происходит девочка из семьи пускай и не богатой, но имеющей какие-никакие деньги. Стройность её граничила с худощавостью, что, впрочем, нисколько не уродовало её и даже придавало ей некую изящность. Плавные черты лица, аккуратные, немного припухлые губы, небольшой носик, а также добрые глубокие глаза, способные заставить любого утонуть в них, практически сразу влюбили Самюэля во внешность незнакомки. О цвете волос сказать было нельзя, ибо они были закрыты белоснежным чепцом, из-под которого были видны лишь их корни. Рядом с девочкой стояла небольшая корзина, прикрытая платком.

– Что это? Что ты сделала? – пытаясь прийти в себя, спросил Самюэль.

– Я возвращалась домой и увидела тебя лежавшего без сознания. Я забеспокоилась и подошла посмотреть, всё ли в порядке. Увидела, что у тебя идёт кровь и перевязала тебе голову. Я боялась, что ты можешь умереть.

– Да уж лучше б умер, – прохрипел Самюэль. – Впрочем, мне всё равно недолго осталось.

– Что? Почему?

– Достаточно причин, уж поверь мне. Спасибо, конечно, что помогла, но вряд ли от этого будет хоть какой-то прок. Всё равно скоро умру. Либо от людей, либо от голода. У меня со вчерашнего дня ни единой крошки во рту не было.

– Ты не ел со вчерашнего дня?! – снова ахнула она. – Бедненький! Вот, возьми.

Девочка потянулась к своей корзине и достала оттуда большое красное яблоко.

– Что это? – спросил Самюэль.

– Яблоко.

– Это понятно. Я про другое. Ты отдаёшь мне его просто так?

– Да, да! Возьми, не бойся!

Самюэль взял яблоко, однако он никак не мог отделаться от мысли, что здесь есть какой-то подвох. Самюэлю попросту не верилось, что подобное происходило с ним прямо сейчас. Он прекрасно помнил, как Жак «делился» с ним едой, и чем это всё заканчивалось. Того же Самюэль ожидал и сейчас. И, всё же, чем-то данная ситуация отличалась ото всех предыдущих. Судя по всему, девочка действительно желала Самюэлю добра. Вот только почему? С чего это вдруг она перевязала ему голову, беспокоится о нём, предлагает еду и при этом ничего не требует взамен? Не похоже на поведение человека, желающего поиздеваться над другим. Да и спасать от смерти лишь для того, чтобы насмехаться слишком уж муторно. Неужто, она и вправду лишь хотела помочь ему? Однако для Самюэля это было столь непривычно, что казалось чересчур странным и подозрительным.

– А ты не будешь называть меня свиньёй? – на всякий случай уточнил Самюэль.

– Что ты! Ни в коем случае! Ешь на здоровье.

Ещё раз недоверчиво взглянув на свою спасительницу, Самюэль дрожащей от голода рукой взял яблоко. Он медленно поднёс яблоко ко рту и откусил от него первый кусок. Неторопливо пережевывая яблоко, Самюэль то и дело поглядывал на девочку, опасаясь, что она подобно Жаку и прочим начнёт насмехаться над ним. Однако та лишь с интересом в глазах и нежной, в какой-то степени, материнской улыбкой наблюдала за его трапезой. Для Самюэля такое поведение по отношению к нему было в новинку. Оно сильно отличало незнакомку ото всех, кого Самюэль встречал в своей жизни, что очень ему нравилось.

– Ну, как? Лучше? – поинтересовалась девочка, когда Самюэль проглотил пережёванный кусок.

– Гораздо. Просто так мне еду ещё не давали.

– Неужто? Прям никогда-никогда?

– Ну, может, и давали, – усмехнулся Самюэль, – но было так нечасто, что я уже и забыть об этом успел. Спасибо тебе.

– Не стоит. Я лишь поступила так, как посчитала нужным. Я Изабель, к слову. А ты?

– Самюэль. Красивое у тебя имя.

– Спасибо, и у тебя ничуть не хуже, – несколько смущённо проговорила Изабель. – Кто же тебя так, Самюэль?

– Жак Коллетти его друзья, – ответил Самюэль, продолжая поедать яблоко. – Может, слышала?

– Да, знаю такого, – помрачнела Изабель. – Видела, как он и ещё пара мальчишек закидывал нищего камнями. Они с тобой так же обошлись?

– Ага. У них это что-то вроде забавы. Я ведь «проклятый», «тот, чья душа принадлежит Дьяволу».

– Тебя считают проклятым? За что?

– За это, – пальцем показал Самюэль на свои волосы.

– Из-за волос? Понимаю тебя. Сама страдаю от того же.

– У тебя тоже белые волосы?

– Нет-нет. Но они тоже необычного цвета и их тоже все страшатся. Смотри.

Она немного приподняла свой чепец и достала из-под него локон тёмно-рыжих волос.

– И вправду необычный цвет, – прошептал Самюэль. – Но чего же тут страшиться?

– Не знаю. И всё же меня боятся. От этих волос, честно сказать, много проблем. Отовсюду гонят, кличут «бездушной» или «ведьмой», некоторые даже хотят убить, – с грустью в голосе ответила Изабель. Тут она заметила, что Самюэль немного улыбнулся, и спросила. – Почему ты улыбаешься?

– Нет! Ты точно не ведьма. Ведьмы и колдуны никому не помогают, а если и помогают, то обязательно что-то просят взамен. А ты перевязала мне рану и дала поесть просто потому, что хотела помочь. Ты не колдунья и не ведьма, ты – ангел.

Изабель покраснела и, улыбнувшись, отвернула голову.

– Ну, что ж. Мне пора идти. Ещё раз спасибо, Изабель.

Самюэль приподнялся на ноги, из-за чего боль снова ударила в голову. Он схватился за голову и опёрся на стену дома. Изабель подошла к нему, после чего произнесла:

– Слушай, Самюэль, пойдём со мной.

– Куда?

– Туда, где я живу. Тебе опасно бродить одному с такой раной. Побудешь со мной, пока боль не утихнет, заодно и поешь.

– Нет, что ты! Не стоит! Я только мешать буду! – начал отнекиваться Самюэль.

– Не бойся, всё в порядке. Ты нам никак не помешаешь. Я не могу вот так бросить тебя, – мягко улыбнулась Изабель и протянула ему руку. – Идём.

Взглянув на свою новую знакомую и немного прищурившись, Самюэль вдруг увидел в ней одну из кукол, явившихся к нему в видении. Он понял, что именно Изабель сможет дать ему ласку, тепло и любовь, дарованные мальчику куклой. Быть может, он повстречал тот самый огонёк надежды, что осветит Самюэлю его нелёгкий путь, лежащий через кромешную тьму мира, в котором он обитал всю жизнь. Взглянув на ласковое и доброе лицо Изабель, Самюэль осторожно, боясь ненароком навредить найденному им сокровищу, взял её за руку. Широко улыбнувшись, она потянула Самюэля за собой, и они оба направились к дому, где жила огневолосая спасительница.

Глава 3

Солнце садилось. Но даже вечером городская суматоха не утихала. Отовсюду слышался гул голосов. На улицах всё ещё было довольно людно. Некоторые горожане начинали собираться в кабаках и тавернах, устраивая там попойки и танцы. Другие же собирались в небольшие компании и бесцельно бродили туда-сюда. Пробираясь через немного редеющую толпу, Изабель провела ковылявшего за ней Самюэля к своему жилищу. Это был небольшой каменный двухэтажный дом с портняжной лавкой на первом этаже, находившийся на окраине городка. В доме этом жил и работал портной по имени Гастон.

В городке Гастон обладал не самой лучшей репутацией. Он был известен как редкостный богохульник, что, к слову, являлось правдой. Побитый жизнью портной давным-давно перестал верить в Бога, а вместе с этим и во всю нечистую силу и проклятия. «Коль нету Бога, то как может существовать то, что противостоит ему?», – говорил Гастон. За прожитые им долгие годы он успел невзлюбить общество, в котором жил. Людские пороки, царившие во все времена, сводили на нет все попытки Гастона вновь обрести веру в Бога. Он попросту не верил в то, что Бог может позволить процветать всему этому мраку. Людей портной тоже недолюбливал, особенно глубоко верующих и монахов, которых он воспринимал как круглых дураков, а также священнослужителей, считая их даже большими жуликами и врунами, чем правители. Причём Гастон нисколько не стеснялся своего мнения и всегда высказывал его человеку в лицо. Чрезмерная честность и прямолинейность его воспринимались всеми как грубость, из-за чего друзей у Гастона не было вовсе, да и просто общаться с ним не особо любили. Но даже со своей дурной репутацией богохульника и неприязнью к большинству людей, он, тем не менее, мог зарабатывать себе на жизнь благодаря таланту шитья. Шил одежду Гастон просто изумительно, а главное быстро и качественно, из-за чего много людей, хотя и без особого желания, обращались к портному. Пускай Гастон и не любил людей, но к своей работе относился со всей душой и выполнял любые заказы кропотливо и со всей ответственностью, что позволяло ему обеспечить себя заказами. Однако в последний год люди в его лавку стали приходить гораздо реже, чем обычно. Связанно это было с тем, что Гастон приютил у себя двух маленьких «ведьм».

– Гастон, я вернулась! – окликнула Изабель портного, работавшего над очередной рубахой.

– А, малютка Изабель! – послышался немного хриплый голос Гастона, после чего за прилавком показалось его морщинистое небритое лицо. – Что-то ты долго сегодня. Я уже за тебя переживать начал. Купила нам яблок?

– Да, целую корзину.

– Замечательно! Значит, завтра за обедом отведаем. А что это за паренёк с тобой?

– Его зовут Самюэль. Он из приюта. Мальчишки разбили ему голову камнем, и ему стало плохо. Я привела его к нам, чтобы он посидел со мной, пока боль не уйдёт. Ты ведь не будешь против?

– А что за мальчишки бросались? Не сынок ли Гюстава Коллетта со своей шайкой, а, парень? – спросил Гастон у Самюэля.

– Да. Он самый, – ответил он.

– От ведь! Паршивец! Выпороть этого поганца мало! В самого бы камнями побросать! А что? Может, поумнеет да уважению научится! Ладно, пускай посидит маленько. Там как раз Элин суп заканчивает варить. Заодно и поест.

– Спасибо тебе! – обрадовалась Изабель. – Пойдём, Самюэль, не бойся.

– Постой, а кто такая Элин?

– О, это моя младшая сестра. Она тебе понравится. Элин у меня очень весёлая и озорная. Пойдём, пойдём! – потянула Изабель Самюэля за собой в дом.

Войдя в дом, они оказались в небольшом коридоре, освещаемом лишь небольшой свечой, стоявшей в углу, из-за чего он был практически полностью окутан тьмой. Справа в стене было два проёма, ведущих в кладовую и на кухню. В конце коридора вилась лестница на второй этаж, где находилась спальня. Из комнаты, расположенной ближе к лестнице, доносился аромат готовящегося супа. От этого запаха у Самюэля свело живот. Оттуда же слышался тихий детский голос, напевающий какую-то мелодию.

– Элин, я вернулась! – крикнула сестре Изабель, закрыв за собой дверь на улицу.

– Иду, сестрёнка! – отозвался звонкий голосок.

Из кухни выбежала девочка лет восьми с такими же тёмно-рыжими волосами, как и у сестры, небольшими веснушками на щеках и ясными, чистыми, словно пара незабудок, голубыми глазами, одетая в старенькое зелёное платьице и запачканный белый передничек. С лицом, наполненным радости и веселья, она подбежала к Изабель и крепко обняла её. Та обняла Элин в ответ и погладила её по голове.

– Как ты тут? Не скучала без меня? – ласково спросила Изабель.

– Нет, нисколько! У меня было куча работы по дому, так что я целый день на ногах, – задорно ответила Элин, но тут она заметила гостя. – А это кто?

– Элин, познакомься, это Самюэль. Я встретила его, когда возвращалась. Он ранен и посидит с нами, пока ему не полегчает.

– Здравствуй, – слабо улыбнулся Самюэль девочке.

– Привет! Я Элин! Рада знакомству! М-м… У тебя красивые волосы.

– Правда что ли? – усмехнулся Самюэль.

– Ага. Я вообще люблю белый. Он успокаивает, заставляет забыть обо всём плохом. Жалко, что его так редко встретишь. А он у тебя с рождения, и будет с тобой всегда. Да ты прям везунчик какой-то!

– Ну, хватит тебе уже, – оборвала её Изабель. – Ты, кажется, готовкой занималась.

– Ой, точно!

Элин встрепенулась и побежала на кухню. Смотрящий ей вслед Самюэль неловко улыбался. Ему стало стыдно за то, что он так не любил свои волосы. Он и подумать не мог, какой смысл могли прятать они в себе.

– Хорошенькая она у тебя.

– Знаю. Пойдём, посидишь с нами на кухне.

Изабель отвела Самюэля на кухню и усадила за стол, на котором горела восковая свеча, после чего направилась в кладовую отнести корзину с яблоками. Кухня оказалась небольшой комнатой с одним маленьким узким окном, находящимся около каменной печи, где готовила Элин. Около печи лежали дрова, а также стояла пара вёдер, одно из которых было до краёв наполнено водой. У стен стояли деревянные полки, где располагалась утварь, маленькие корзины, а также хлеб и пряности, а в углу стояли мешки, наполненные различными крупами и злаками. Для Самюэля, привыкшему к виду чердака, на котором он ночевал, кухня казалась очень необычной, и он внимательно осматривал всё, что было в комнате.

Как только Изабель вернулась, Элин подозвала её к себе. Заявив, что суп готов, она попросила сестру оценить её работу. Попробовав суп и убедившись в том, что он действительно готов, Изабель сказал Элин, чтобы она позвала Гастона ужинать. Когда её сестра выбежала из кухни, Изабель сняла суп с огня и начала накрывать на стол. Увидев, что она поставила тарелку с ложкой и ему, Самюэль заволновался и спросил:

– А это зачем?

– Для супа. Зачем же ещё? – ответила Изабель, продолжая накрывать на стол.

– Нет, не надо. Мне не нужна ваша еда.

– Почему это?

– Не знаю. Но мне кажется, что всё это неправильно. У вас, наверное, и так еды немного, а тут ещё и я появился. И мне как-то не по себе. Будто бы лишаю вас еды.

– Вовсе нет. Ешь столько, сколько душе угодно.

– Так мы ведь с тобой даже толком не знакомы. Я понимаю, что ты хочешь помочь, но зачем давать столько еды тому, о ком ничего не знаешь?

– А почему я не должна этого делать? Ты голодаешь, мучаешься от этого, тебя отвергли все. Я не могу спокойно смотреть на это. Неважно, хорошо ли я тебя знаю или нет, люди должны помогать любому, кто окажется в таком положении. Неважно, кто был бы на твоём месте. Я поступила бы также.

– Но какой в этом смысл? – не понимал Самюэль. – Ты ведь сама ни с чем можешь остаться.

– Потому, что никто не должен страдать, – закрыв глаза, ответила Изабель. – Я хочу, что бы все в этом мире были счастливы.

– Это невозможно. Уж поверь мне. Люди они такие. Один не может быть счастливым, пока счастлив другой.

– Пускай так, но я не отступлю. Пусть я не смогу осчастливить всех, но я хотя бы попытаюсь. Уж лучше сделать хоть что-то, чем просто смотреть, как страдают другие.

– Ты и вправду ангел! – восхищённо прошептал Самюэль, усаживаясь на скамейку. – И почему я не встретил тебя раньше?

Изабель вновь улыбнулась и покраснела. В этот же момент в кухню вбежала Элин и сообщила, что Гастон уже идёт, после чего уселась за стол напротив Самюэля. Вслед за ней вошёл и сам портной. Самюэль заметил, что он немного хромал на правую ногу. Немного прокашлявшись, Гастон уселся рядом с Элин и сказал Изабель, чтобы та налила всем супа. Девочка взяла чугунок, поставила его на стол и стала разливать всем суп. Заметив, что Самюэль засмущался, Гастон обратился к нему с вопросом:

– В чём дело, парень?

– Мне… мне неловко от того, что вы усадили меня с собой за стол и…

– А, вот оно что! – перебил его портной. – Ты не переживай. У нас еды достаточно. С нами ничего не будет, если один мальчишка поужинает вместе с нами. Ешь на здоровье!

Тем временем Изабель поставила на стол тарелку с овсяным хлебом и села рядом с Самюэлем. Однако на тот момент Элин уже с аппетитом уплетала суп из своей миски, да и Гастон тоже уже принялся за трапезу. Посидев немного и понаблюдав за ними, Самюэль последовал их примеру и тоже взялся за суп. Как только тёплый бульон оказался у него во рту, он понял для себя, что ничего вкуснее в жизни не пробовал. Сразу же после первой ложки, Самюэль залпом опустошил примерно половину миски. Впервые в жизни он мог наесться вдоволь, а потому сдерживать себя был не в состоянии.

Самюэль поднял голову и увидел несколько изумлённые лица Гастона и Элин. Быстро проглотив бульон, он принялся извиняться за свои манеры.

– Ничего-ничего. Мы всё понимаем. Просто не привыкли к такому. Ну, знаешь, мы не каждый день голодающих кормим, – начал успокаивать его Гастон.

– Спасибо. Элин, твой суп изумителен! Я ничего вкуснее в жизни не ел!

– Ну что ты! По сравнению с мамой, я готовлю просто ужасно, – усмехнулась Элин.

Самюэль взглянул в сторону Изабель и увидел, что та даже не притронулась к супу. Она сидела, склонив голову, крепко зажмурившись, сложив руки в замок, и что-то тихо шептала. Самюэль прислушался и смог разобрать её слова. Исходя из услышанного им, Самюэль понял, что Изабель читает молитву пред тем, как приступить к еде, возносимую некой Лунарии.

– Изабель, прости что отвлекаю, но кто такая эта Лунария? – перебил её Самюэль.

– Это её «богиня». Она ей молится по любому поводу. Не обращай внимания. Она у нас странная.

– Элин! Зачем так грубо о своей сестре? – осадил девочку Гастон. – В её возрасте нормально грезить и воображать. Пройдёт ещё.

– Это не выдумка! Она правда существует! Я видела её своими глазами! – возразила Изабель, закончив читать молитву.

– Изабель, дорогая моя, давай мы не будем снова спорить по этому поводу. Ты ведь знаешь, что не переубедишь меня. Ну, не верю я в то, что тот или та, кто создал или создала нас и олицетворяет добро позволяет существовать разной погани.

– Ей это тоже не нравится, и она хочет очистить мир от зла. Но это ведь не делается по щелчку пальцев, верно? Это требует огромных усилий и много времени.

– Так, давай уже ешь! Ты ещё маленькая и не видела этот мир. Рано или поздно ты поймёшь, что все эти истории – ложь, – сказал Гастон, после чего взял кусок хлеба и продолжил трапезу.

На лице Изабель появилась грусть. Она склонила голову над своей тарелкой и тяжело вздохнула. Причём в этом вздохе чувствовалось, что она была в шаге от того, чтобы расплакаться. Заметив печаль своей сестры, Элин принялась извиняться за то, что назвала её странной. Изабель успокоила её, сказав, что всё в порядке, и, наконец, съела свою первую ложку супа. Несмотря на скептическое отношение Гастона и Элин к рассказам Изабель о некой Лунарии, Самюэль очень заинтересовался ей.

– Изабель, расскажи мне о Лунарии. Мне очень интересно узнать о ней, – попросил он у Изабель.

– Ты правда хочешь этого? Не из жалости ко мне? – Изабель заметно посветлела.

– Да, правда. Кто знает? Может, и я уверую в неё.

– Ну, хорошо, слушай, – с этими словами Изабель начала свой рассказ.

Впервые она повстречала богиню незадолго до смерти её мамы. Ту ночь Изабель запомнила на всю жизнь. В ясном ночном небе, усыпанном бесчисленными звёздами, стояла полная луна. В доме, где жила семья Изабель, стояла такая тишина, что девочка буквально слышала, как бешено колотится от страха её сердце. Любой, даже самый тихий шорох в такой тишине вызывал у неё неподдельный ужас, из-за чего та долго не могла уснуть. Сложно сказать, сколько она так пролежала, но в какой-то момент Изабель заметила, что свет от луны стал гораздо ярче обычного. Послышался звон оконных стекол, которые, казалось, вот-вот разобьются. Изабель вся оцепенела от страха настолько, даже закричать и позвать на помощь не могла. Вдруг стекла разбились вдребезги, и она услышала голос. Он сообщил девочке, что некая богиня желает ей лишь добра и ей не стоит бояться. Изабель попыталась разбудить маму, но она не просыпалась. Тут всю комнату залил яркий лунный свет и, как будто из тумана, перед девочкой предстала прекрасная дева, высокая, с серебристыми волосами, светящимися ярким светом глазами и белоснежной кожей, одетая в тёмно-синее изысканное платье, которая будто бы парила над землёй. Это и была Лунария.

Подойдя к Изабель, богиня наклонилась к ней и мягким, ласковым голосом, отдающим эхом, принялась успокаивать её. Даже просто слушая голос Лунарии, Изабель чувствовала себя так, будто бы попала в Рай. Никогда в жизни ей не было так хорошо, как во время разговора с Лунарией. Изабель заметно посмелела и уже не боялась её. Лунария сообщила девочке, что своей добротой и состраданием ко всему живому, она привлекла огромное внимание богини, после чего спросила, не желает ли она наведаться в её обитель поболтать. Будучи под огромным впечатлением и желая пообщаться с прекрасной девой как можно дольше, Изабель согласилась.

Лунария взяла её за руку. Подул слабый ветерок, белый туман полностью заполонил спальню и окутал их с ног до головы. Когда же ветер утих, а туман рассеялся, Изабель и Лунария оказались в огромном тронном зале. Он был выполнен в стиле, напоминавшем смесь готической и античной архитектуры. Стены и потолок состояли из каменных блоков, сверкавших, переливавшихся от лунного света, проникавшего через стеклянный потолок, и чем-то напоминавших сапфиры, топазы, аквамарин и алмазы. Пол был выложен из бирюзы. В одном из концов зала находился величественный трон из серебра и платины и украшенный теми же сапфирами и алмазами. Спинка и подлокотник трона были расписаны различными узорами, изображающими лунные лилии и некий народ, внешне похожий на саму богиню Лунарию. На стенах располагались барельефы, изображавшие этих же существ. Каждый из них был одет в самые разные одежды, существенно отличавшихся от наших. Как позже объяснила Лунария, это были её братья и сёстры, жестоко убитые её братом-близнецом безумным богом Самантом.

Красота обители Лунарии вскружила голову Изабель. Она отказывалась верить в то, что всё это происходит с ней взаправду. Однако всё говорило о том, что это было наяву. Лунария щёлкнула пальцами, и перед ними возник стол, уставленный самыми разными блюдами, настолько изысканными, что их не смогли бы себе позволить даже короли. Некоторые из них были приготовлены из таких ингредиентов, которых в нашем мире и быть не могло. Лунария усадила Изабель за стол и предложила ей отведать всё, что она только пожелает. Девочке стало очень неловко, и сперва она отказалась от столь щедрого предложения богини. Но после слов Лунарии о том, что данный отказ её сильно огорчит, Изабель всё же согласилась поесть блюд, предложенных богиней. Она выбрала для себя лишь салат из синего плода с твёрдой мохнатой кожуркой, именуемого бламером, солёных сухарей, моркови и красных ягод, напоминавших оливки, приправленный различными специями и маслами, а также кусок мяса животного, которого Лунария назвала капахой. Насадив часть салата на вилку и попробовав его, Изабель пришла в восторг от этой пищи. Ей казалось, что он собрал в себе все самые лучшие вкусы в этом мире и мог понравиться абсолютно любому человеку, независимо от его вкусовых предпочтений. Пока Изабель ела свой салат, Лунария рассказала ей о том, что является лишь к тем, кого считает достойной самой себя, кто смог впечатлить её своей добротой и способен нести эту доброту во все, даже самые отдалённые уголки этого мира. Кроме того, Лунария поведала ей о неком величественном городе, что расположен в ином мире и в котором Изабель сотворит нечто, что изменит навсегда целый мир.

После трапезы Лунария выслушала благодарность Изабель за столь вкусное блюдо, после чего взяла её за руку и повела из зала. Выйдя в коридор, богиня направилась в самый его конец, где располагалось большое окно с витражами цвета самых разных оттенков синего и голубого. Подойдя к нему, Лунария распахнула окно и вывела Изабель на широкий балкон. Пред ней предстал вид на огромную долину, окутанную белым туманом и освещаемую гигантской луной. Через всю долину перекинулись несколько серебристых радуг. От красоты увиденного, Изабель затаила дыхание и не могла вымолвить ни слова. Лунария указала на луну и сказала, что это – её око во всех мирах, благодаря которому она следит за всеми своими созданиями и оберегает их от напастей. Богиня пообещала Изабель, что будет помогать ей во всех начинаниях и защищать до самой её смерти. Взамен она попросила лишь об одном: чтобы девочка искренне верила в неё, молилась ей и несла её слово и волю с собой во все уголки земли. Изабель, для которой Лунария казалась настоящим идеалом, согласилась. Богиня улыбнулась и пообещала ей, что дома её будет ждать небольшой сюрприз, после чего закрыла девочке глаза.

Тут Изабель услышала голос Элин, которой отчаянно пыталась разбудить сестру, тряся её, что есть мочи. Она проснулась и узнала стены своей спальни. Окно было целым. «Неужто это был лишь сон?», – с грустью подумала Изабель. Элин же схватила свою сестру за рукав пижамы и потянула за собой на первый этаж дома. Спустившись, он привела свою старшую сестру на кухню и указала на стол. Подняв голову, Изабель ахнула от восторга и удивления. На столе стояли те самые блюда, что она попробовала в обители Лунарии. За столом сидела ошарашенная мама и пыталась понять, откуда взялась столь диковинная пища. И только Изабель знала ответ на этот вопрос.

С тех самых пор Изабель отдаёт себя служению богине Лунарии, молясь ей по любому поводу и неся её волю и слово, помогая всем нуждающимся всем, чем только сможет.

– Поразительно! – прошептал Самюэль, когда Изабель закончила рассказывать. За это время он успел уже полностью опустошить свою миску. – Ты помогла мне по её воле?

– И да, и нет. Да, она хотела этого и одобрит мой поступок. Но я и сама хотела искренне помочь тебе. Я ведь и до встречи с ней старалась помочь всем и каждому. Наверное, этим я и привлекла её. Так уж меня воспитала мама.

– Это правда, – вмешалась Элин. – Она в этом деле себя вообще не щадит. В лепёшку расшибётся, но сделает тебя счастливым. И поможет любому, и простит любого.

Самюэль усмехнулся, после чего спросил у Изабель:

– Послушай, перед тем как я очнулся, мне виделось, будто бы я был в каком-то необычном месте, где были лишь соломенные куклы, два куска камня, напоминавшие площади и длинный хрустальный мост. Две куклы были очень похожи на вас с сестрой. Как ты думаешь, может, это тоже была Лунария? Что, если это она послала мне видение о вас, желая предупредить о дальнейшей судьбе?

– Кто знает? Она способна на многое. Она ведь богиня, – улыбнулась Изабель.

– Замечательно. Теперь их двое, – прошептал Гастон на ухо Элин.

– Зато, у неё, наконец, появился собеседник. Он, вроде, хороший. Я и сама не прочь поболтать с ним, – также шёпотом ответила ему Элин, после чего указала на лицо Изабель, светившееся от счастья.

Гастон посмотрел на Изабель и увидел, что та была счастлива как никогда прежде. Пожалуй, только Элин могла вызвать такую же радость и улыбку, которые были на лице у Изабель во время разговора с Самюэлем. Он привлекал внимание Гастона всё больше и больше. Портному стало интересно, что же такого есть в этом мальчике, что он смог заставить улыбаться девочку, чувствующую себя по-настоящему хорошо лишь со своей сестрой. Взяв кусок хлеба, он пристально посмотрел на Самюэля и спросил:

– Слушай, парень, а ведь ты ничего о себе не рассказал. Не хочешь поведать нам, кто ты, откуда, чем занимаешься, а?

– Нечего мне о себе рассказывать, – вздохнул Самюэль. – Мать умерла очень давно. Пока была жива, мы жили у одного из горожан. После её смерти меня сдали в приют. Правда, там, похоже, забыли о том, что я вообще есть. Там никому нет до меня дела, голоден я или нет, да и вообще где я нахожусь и чем занимаюсь. Приходится справляться самому.

– А ты пробовал как-нибудь зарабатывать? Ну, убираться у кого-нибудь или, там, обувь чистить? – спросила Элин.

– Пробовал, конечно. Но разве кто-то захочет доверить хоть что-то «проклятому» и «сыну ведьмы»? Меня гнали прочь.

– Понимаем. Мы с Элин пережили то же самое, когда наша мама умерла. Тоже долго скитались и голодали. Благо, нам посчастливилось встретить Гастона.

– Да уж. Знаете, дети, порой я не понимаю людей, – в раздумьях произнёс Гастон. – Все вокруг верят в этого «Бога», исповедуют его пути. Говорят, что он простит и любит всех нас. Но тебя начинают ненавидеть лишь за другой цвет волос. Знавал я девушек, которых сожгли за рыжие волосы, хотя те не сделали ничего дурного. И они отмахиваются от этой ненависти и убийств невинных словами, что это мол «воля Божья». Они готовы предать свою же веру лишь потому, что ты не такой, как они. Твердят: «Не убей!». Но сами убивают по «воле Божьей». И знаете почему? Из-за страха! Из-за обычного страха перед какими-то чёртиками, которых даже нет, готовы предать свои идеалы, готовы начать убивать, а чтобы не нести ответственность за свои деяния находят отговорки! А наши правители да служители-шарлатаны и рады этим воспользоваться! Когда человеку страшно, он готов послушать любого, если тот пообещает спасение, или предать любого, если он представляет угрозу для него. Если мы и дальше будем поддаваться этому страху, то наш мир обречён. Поэтому, ребятки, вот вам мой совет: переборите его, не живите со страхом в сердце. Не бойтесь ничего и идите напролом до самого конца! Тогда вам не будет страшна даже смерть!

Такое напутствие Гастон дал неспроста, поскольку выслушав Самюэля и вспомнив, что пришлось пережить девочкам до того, как он их приютил, портной осознал, что они втроём – родственные души. Пережившие одно и то же дети, гонимые всеми и перенесшие одни и те же страдания, они понимали друг друга, как не понимал никто другой. Будучи вместе, защищая и поддерживая друг друга, они могли бы выстоять в этом жестоком мире и, более того, обрести своё счастье. Осознавая это, Гастон определил цель своей жизни: сплотить этих детей и сделать их единым целым, чтобы вместе они были способны свернуть любые горы и преодолеть любые преграды. Он считал несправедливым тот факт, что этих детей ненавидят лишь из-за глупых баек и искренне желал, чтобы они тоже были счастливы.

Гастон взглянул на детей и увидел их несколько испуганные лица. Портной неловко засмеялся, после чего извинился:

– Ой, простите, ребятки! Что-то я вас совсем взволновал этими речами. У вас голова от меня не разболелась?

– Нет-нет, что вы, всё с нами хорошо, – с улыбкой ответил Самюэль. – Вы правы. Страх убивает нас. Сколько себя помню, я постоянно жил в страхе. Боялся всего и всех. И всё это время я чувствовал себя несчастным. Но рядом с вами я не боюсь ничего. Я впервые в жизни чувствую себя так хорошо. Спасибо вам за всё это! Ещё никто не был так добр ко мне.

Самюэль взглянул на маленькое вытянутое окошко в кухне и заметил, что солнце уже садилось. Он вскочил на ноги и, почувствовав, что боль полностью ушла, направился к выходу со словами: