Нехватку образования наверстать, гораздо, труднее, чем нехватку «Альбатросов», касок, «Фантомов». Нехватка людей с мозгами для управления обществом всегда была катастрофичной. Людей, у которых было бы достаточно за душой и в голове, чтобы понять жизнь в этом мире, и куда он может в итоге прийти – мало.
А желание учиться у всех разное. И не зависит оно от того, чем хочешь в дальнейшем заниматься. В конце концов, всё сводится к тому, чтобы научить людей мыслить.
Если вернусь – пойду учиться. Хотя, не уверен, что чтение великих писателей, или того, что выдумали мудрецы прошлого, помогут разрешить, хотя-бы, нынешние мои вопросы.
Если же образование не учит мыслить, то по крайней мере, должно научить человека человечности, открыть ему глаза на мир. Кровь и оттенки кожи у всех разные, но, в основе, все совершенно одинаковы. Образование должно дать понять человеку, что он – часть человечества…»
По дороге на базу едем мимо госпиталя. Прошу Рауля:
– what about the teacher, look?
Рауль уходит. Ждём. Нижняя кромка облаков ярко-розовая от заходящего солнца. Тишина. Странная…
«…У всех когда-нибудь возникает желание учиться. Появляется неуёмное желание понять и увидеть, но у большинства эту жажду изничтожают ещё в раннем детстве. Любознательность обязательно дремлет в каждом ученике, и хороший учитель может пробудить её, именно, своей преданностью делу».
Оглядываюсь назад, с тоской вижу, что во всей моей учёбе было что-то, глубоко
неправильное. И вина в этом, в основном, моя.
Все торжества, линейки и пр. начинались с тупого и бессмысленного – « юные… будьте готовы!» В большинстве своём, не понимая сути, весело драли глотки: «всегда готовы!» Нас учили читать и писать, чтить отца с матерью, поклоняться символам и вождям, но не учили, осознанно, гордиться своей нацией, единой и неделимой, свободе и справедливости для всех. Не учили отдаче чести флагу и стране, которую он представляет, в той мере, как этому учат с младых ногтей американцев.
«Сказки», рассказываемые в школе, ничем не подтверждались за её пределами. Именно тогда, с пионерского возраста и пошла моя учёба наперекосяк.
Проучив год алгебру с геометрией, послал их подальше. И, вообще, не считал нужным обращать внимание на то, что не представляет для меня интереса. Физика и английский давались легко, играючи, хотя, начиная с 7—8 класса, не учил уроков по всем предметам. Зато читал запоем. На уроках, днём, ночью за едой, глядя телевизор и… в туалете.
Смутное представление о том, что не тому нас учат, не туда «ведут», и не то вокруг происходит – не оформилось ещё в чётко выраженные мысли и в твёрдую позицию, но вылилось в «бунт-протест» демонстративным неучением. Удивительно, как, не занимаясь ни одной минуты дома, особенно, в последние два года, всё-таки умудрился окончить среднюю школу с четвёрками в аттестате.
Помню тихую скромную Валентину Егоровну, нашу классную. Она первая в моей жизни заговорила о том, что страна катится в пропасть, и причина в том, что люди ленивы, не умеют владеть своими мозгами, мягкотелы и, как следствие этого, – царящие вокруг пьянство, мат, аморальщина и тупая покорность.
Моё сочинение на тему – «кем я хочу быть» – чуть не стоило аттестата, его (и меня) разбирали на всех уровнях от РК ВЛКСМ до РОНО. В нём было всего два предложения: «Чтобы не писать под диктовку, я никогда не стану журналистом. Чтоб не обманывать детей, я никогда не стану учителем».
Среднее образование, – оно и было «средним». Не представляю, как выглядит формула бензина, и что такое валентность, да и зачем это мне сейчас?
Самое великое потрясение, всколыхнувшее меня до глубины души и перевернувшее весь мой внутренний мир, произошло после прочтения в самиздате Оруэлла – «1984». Видимо, с этого момента и начинается активное моё неприятие действительности. Это был 1971 год, нас всех тогда «вступили» в комсомол.
Жаль, что мимо прошла другая сторона образования – литература, музыка, искусство, языки; а нужно было знакомить со всем лучшим, что там было создано, и ничего, если б сразу не дошло. Главное, найти учителей, которые, действительно, влюблены в свой предмет, которые видят волшебство этого мира и могут открыть глаза тому, кто ещё не видит.
Если великие книги, прекрасные фильмы, великолепнейшая музыка не воспринимаются в каком-то поколении большинством людей, значит, их обучение велось без достаточной любви и воображения, или этого там, вообще, не было.
Может «Броненосец Потёмкин» и «коммунист» хорошие фильмы, но гораздо полезней было бы воспитание на диснеевской «Фантазии»…
Вернулся Рауль. Положил руки на баранку, молчит.
– What the metter?
– Кай Ся…
– I don t underst…
– Ли Кай Ся – имя. Умерла…
«Ли» – почти на всех языках Юго-Восточной Азии – «свет».
Кай-Ся… – Is she not Viet?
– Ки-тайка. Кай-Ся – означит пинк клаудс, розовы облаки над морем.
Китаянка. Она, наверное, учила вьетнамчиков тому, чему и должно учить образование, в основном. Правде и Справедливости… и, возможно, если так оно и есть, то спустя долгий период можно будет создать хоть какое-то подобие достойного мира.
Но её, китаянку, убил осколок снаряда. Китайского. Она презрела национальную принадлежность. Ей, как и облакам, плывущим над морем, не было дела до границ разделяющих людей.
Портовая суета оттесняет из головы хаос. Вот и наш причал, вахтенный с широкой улыбкой приветствует нас. Прощаемся с кубинцем.
– Удачи, Рауль!
– А вам счастливо отдыхат.
Отрицательно мотаю головой: – моя смена на Северный форт.
Жмёт руку и долго смотрит в глаза.
– Be careful- шепчут его губы.
И уже уходя, слышу благословление в спину:
– Vaia kon Dias, Alex.
Поднялся по трапу, отдал честь и поднял голову. Корабль. Боевой корабль – прекрасный пример того, что может породить сумма знаний. Весь комплекс его вооружений и обслуживающие их люди нацелены против того, что кто-то вбил себе в голову, что только ему открыта истина.
Наверное, было бы лучше, если б все занятия вместо «…будь готов» начинались с Хемингуэя: «…смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо – я един со всем человечеством».
Солнце скрылось за горизонтом. Море грязно-серое. И только облака, плывущие над ним, отсвечивают розовым.
3. РОМКА
Все свободные от вахт на обслуге БЧ-2, – «бога войны». Гидроакустики, штурмана, минёры, боц. команда и, даже, кокша. Работаем на палубе, голые по пояс – пекло. Половина готовит боезапас, – вынимает из цинков, перетирает насухо и выкладывает на маты из пеньки. Остальные, во главе с комендорами, осторожно, тут спешить нельзя, звено за звеном «плетут» на машинках ленту.
Удивительно красивое и гармоничное зрелище – гибкая неразрывная змея снаряжённых и готовых к использованию снарядов. Своей притягательной внутренней энергетикой – завораживает, как, впрочем, и любое оружие для пацанов.
Если БЧ-5: мотористы, турбинисты – весь дивизион движения, – это наши «ноги и крылья» в море, то ствольная артиллерия – когти и зубы, «покусаем и нашинкуем» всё, что в воздухе и на поверхности, мало не покажется, если, вообще, останется, кому казаться.
Приготовления идут полным ходом, завтра заступаем в дежурство по ОВРа (охрана водного района). Хоть недельку отдохнём от остохреневших окопов. «Кайф»!
Начальство сегодня доброе и редики с утра ублажают всех диппапловским «In rock» – ом и новомодными у «проклятых» капиталистов, какой-то «Аббой» и «Боней Эм». Простые деревенские парни, каких большинство, терпеть не могут, морщатся от приводящих, нас городских, в восторг – «Slade», «Uria…» и «Grand funk».
Таджик Керимыч вставляет в жёлоб снаряды и подкладывает звенья. Я кручу ручку и принимаю готовую ленту. Работа идёт не быстро, но плоды её впечатляют: по всей палубе растянуты смертоносные «лестницы в небо».
Боцман Ромка Душенко возится со своим хозяйством.
– Ромыч, помог бы.
– Джаст э момэнт, сэр, – идёт в надстройку. Нахватался за месяц, молодец. Кричу вслед:
– Сделай красиво, – оборачивается, делает пальцами «о кей». Пора и отдохнуть всем.
– Перекур! На ют не соваться, маслопупы топливо принимают. Курить на правом шкафуте.
Под зазвучавшую, «Alaska country», толпой валим в курилку.
«…follow you get!» – выдаёт Маришка «марш эскимосов». Молодчик Ромка – знает, что «Shocking blue» обожаю. Сам он уже в курилке, поджидает нас. Керим ворчит на него:
– Помогать не бывает?
– Вам же жилеты готовил, тонуть будете – вспомните, – смеётся боцман и протягивает мне «косой» бычок. Мамонт подзуживает таджика:
– Керим, а, правда, что у вас ишаков …?
Тот крутит пальцем у виска:
– Ишаков только такие «ишаки», как ты… Твои гусары лошадей в казармах …, про царицу, вообще, не буду говорить.
Кто-то бросает: – Керимыч, она ведь и вам «матушкой-государыней» была.
– Может, и матушка кому, но… у неё, точно, – с ума сошёл. И мы в то время сами по себе жили.
– Неужели, так ни разу и не пробовал ишачку?
– В горах, может, и пробуют, ну, там – козу, овечку, а у нас в Кулябе твоих русских… хватает.
Все весело гогочут. Мамонт продолжает:
– А вы знаете, пацаны, для чего они сапоги носят? Задние ноги в них вставляют, чтоб не брыкались, и – «малый вперёд-назад» включают.
– Рома, не давай ему жилет, – Керим тычет окурком в Мамонта – не поможет, его голова слишком умный, сразу вниз пойдёт. Лучше, шланг ему в задницу воткни, пусть дышит.
…Гляжу на загорелых мальчишек, беззаботно чешущих языками, и не ведающих о том, что их ждёт завтра, через неделю. Какие же мы все дохлые и костлявые, как из концлагеря. «Вояки»!
Помню бородатых мореманов с французского фрегата, пришедшего с «визитом вежливости» в Североморск. Все, как один – упитанные, мордатые, пышущие здоровьем и трубками. С утра до вечера от них к нам, – борт о борт стояли, струились ароматы дорогого табака и кофе. И на кулак крепки оказались. В увольнении кто-то из наших засёк, что «лягушатники» с тёлками местными амуры затеяли. Ну, и взыграло национальное. Наш морячок хоть и худосочен, но против ремня с бляхой, особо, не помашешь голыми руками. Комендатура потом пол-ночи гоняла и развозила, кого на «губу», кого на свой фрегат, – гладиаторов в форме. Еле замяли международный скандал.
Наши, по прежнему, трепятся, но меня их весёлая перебранка, абсолютно, не трогает. Здесь и везде, в последнее время, мне не хватает Феликса…
– Да, наш брат это не вольнонаёмный француз, заметно без очков, – Ромка тяжко вздыхает.
– Ничего, Санёк, дома отожрёмся. Сначала ко мне на недельку, мяском обрастём, с Анюткой познакомлю, и тебе деваху сыщем, отгудим за всё. И за всех.
Собираем готовые ленты в магазины и разносим по автоматам.
– На мой пока не ставьте, – кричу пацанам, – Ромк, начинаем новую, на тридцать штук длиннее, сразу отсчитай и трассирующие через два подавай Кериму. Бабай, фугасы чередуй с бронебойками, маркировку проверяй.
– Опять чего-то придумал, – ворчит тот, – другим трассеров не хватит.
– Давай, давай, эт только на ночь, сам же обожаешь фейерверк.
Ромка качает головой, сваливая с рук охапку снарядов:
– Погоришь когда-нибудь, командир не любит трюкачества.
– Однако, и не запрещает. И потом, – ты же знаешь, самодеятельности глупой и пустой сам не люблю, только расчёт и разумный… риск.
– Ну, а куда лишние тридцать упихивать будешь?
– Начало сразу по жёлобу в приёмник заведём, вот в магазине уже и место для пятнадцати. Между бронёй и магазином деревянную распорку вставим, ватник кинем, – и выкладывай остальные. Не дрейфь, я проверял, летят со свистом. Открой, лучше, Сене страшную тайну, а то неровён час – обожрётся у себя на камбузе тушёнки, так и не узнает никогда.
Лопоухий кок Сеня поднимает голову и удивлённо таращит глаза:
– Боцман, учти, – «побакланить» придёшь – чумичкой звиздану!
Ромка прикладывает руку к груди:
– Ты ж менэ знаешь, Сэмен, яки тако похабство, медузу жрать буду, если хоть на трошки сбрешу.
– Давным-давно, парни, когда ещё наш Сеня не был такой красивый и упитанный, – косится на кока, тот насуплено трёт снаряды, – служил при камбузе, пожирателем котлет и сгущёнки, – Флинт, царствие ему небесное. Мудрый был котейка и одноглазый, крыс боялся, но Сеню уважал, видимо, за тяжёлые чумички и ту же слабость на сгущёнку.
Однажды, пока кормилец жонглировал тесаками-дуршлагами, исполняя сотворение чуда под названием – «чем бы травануть братву», – из опаски, случайно, попасть в щи, или в рыбные котлеты, в качестве фарша, – Флинт созерцал эту картину, сидя на шкафу, над столом. Но, как войны имеют свойство – заканчиваться, иногда, так и Сенино колдовство над выворотным зельем, завершилось. Поставил он лагун с компотом на стол остужаться, а сам в провизионку двинул, подумать, – какую бы поганку на ужин замутить, ну, и сгущёночки хапнуть после тяжких трудов. В это время – штурмана на мостике зевнули – на пару румбов от курса рыскнули. Бортовая в скулу шибанула и градусов на двадцать корпус положила. Только только военно-морской циклоп собрался последовать за благодетелем, как его, вдруг – качнуло, подбросило, – Ромка сделал многозначительную паузу, – и… опустило… в компот.
Все дико ржут. – Семёну в тот момент не до смеху было, – продолжает Ромка, – облил себя двумя литрами сгущёнки; с камбуза дикий вой, посуда гремит, вода шипит. Пока он себя облизал и вышел – всё уже стихло.
– Ну, а дальше-то, дальше, что было?
– Да, почти ничего. Сеня, правда, долго не мог понять, – откуда в компоте волосы, за которые его в трюма загнали. Взрыв хохота сотрясает палубу.
– Флинт облез сладкими клочьями, до последнего волосочка; вахтенные по ночам, говорят, часто слышали чей-то голос из рефрежераторной камеры: «… вам бы хрен на сковородку, о бедные мои яички»!
Парни, держась за животы, сквозь слёзы стонут от смеха, и Семён громче всех.
Набив вторую ленту и уложив в цинковый магазин, – втроём, еле тащим его на автомат. Расчехляем установку и готовим к зарядке. Протягиваю Ромке броник и каску, – надень!
– Зачем?
– Не буржуйку дровами заправляем. Иди, садись за джойстик. Керимыч, вызови ПЭЖ, пусть запитают гидравлику через правый борт.
Ромка откидывает бронедверцы, устраивается на седле.
