Страница 4 из 4
Самой северной крайней точкой здесь были Розовые Льды, а самою южной – кромка моря Хавафблалус, почти на самом побережье, которого стоял Шварце-Типпе – единственный город на Галларе – как мне сказала Меркула.
– В основном, заселён Хрин(восток). Там мягче климат и почвы плодороднее. Скун(запад) считается проклятым, говорят, что начинается он, если брать левее и держаться гор Истарь. Когда горы кончаются – начинается Скун и дальше ходить нельзя. Сваль(юг) – это сплошная пустыня Ёак-кхан.
Мне было до смерти интересно, почему Скун – целая часть света – считается проклятым, но мой вгляд упал на какую-то каракулю, подписанную «Древний эльфийский город».
– Не пучь так глаза, пожалуйста, -шутливо укорила меня Госпожа Шрам. – Впрочем, я понимаю твою реакцию. Да, мы будем проезжать один из Пяти Великих Цитаделей. Это – пятая – Ио.
– И… мы зайдём в него? – всё внутри меня трепетало, я чувствовал, что должен туда попасть.
Цыганка улыбнулась:
– Я, вообще, не планировала такой дороги… Так мы сильно отклонимся к Скуну, а это ненужные мили. Мы же едем напрямик – точно на Галлару.
Мне показалось интересным, что птица, о которой мне рассказал Изнар, названа почти так же как и часть света. Не долго думая, я задал этот вопрос Меркуле:
– Об этом есть много легенд… у Степняков, вытесненных хавафблалусами – мореплавателями, пришедшими со Сваля. По иронии хавафблалусы обменялись домами со Степняками, но мы не об этом. Ещё есть истАрьская легенда – она мне нравится больше… вот её я тебе и расскажу!
Цыганка шустро свернула карту и убрала в сундук, покрытый великолепной резьбой: небесное тело, окружённое колоннами полярных сияний, а под ней город, окружённый тем самым сиянием, будто стенами и шпилями… боюсь, что я не смогу это описать в силу своего нищего словарного запаса… интересно, кто его сделал? И когда? Насколько точно передал детали Пятой Цитадели(я почему-то был уверен, что это именно она) и… откуда он у табора Госпожи Шрам? Впрочем, это наверняка одна из много того, что Хизро украл по молодости.
Усевшись поудобнее(очевидно, легенда была не маленькая), Меркула начала рассказ:
«Давным-давно, когда лишь джинны населяли Юпитер, бывший ещё бестелесным как облака и туман, в его невесомые недра слетела холодная комета, горевшая ослепительным перламутром. Когда комета лишь начала приближаться, всё юпитерские спутники и сам дом наш нынешний замерли, будто бы во льдах. И, воистину, небо тогда было затянуто розовым льдом, таким лучистым и ослепительным. Вот его и пробила комета, упавшая с необозримых и чёрных небес, так и получилось То, что мы называем Розовыми Льдами. Сама же небесная гостья замерла в одном мгновении от зыбкой поверхности и начал расти!
Росла Она вширь и вдаль, превращая лёд в прекрасный и нерушимый лазурный кварц, что заполнил всё пространство дома нашего, но часть кварца растаяла и появились моря, реки и озёра. Но и Розовые Льды тоже росли, растворяя своим ядовитым холодом кварц! И тогда Комета подняла стену – горы Истарь, и сделаны они уже были из чёрного гранита – камня более поддатливого для человека, но не восприимчивого к яду Льдов, но Льды были хитры и обошли эту преграду, а чёрного гранита у Кометы больше не осталось, но на помощь тогда пришли джинны, находящиеся тогда в своём полном и первозданном могуществе и остановили время во Льдах, тем самым остановив и льды.
Джинны были мудры и понимали, что Комета изменит их мир до неузнаваемости и, возможно, в том новом мире места им – джиннами, как и их магии – не будет. Но джинны были очарованы сей метаморфозой и смирились со своей судьбой и, вложив бОльшую часть своих сил и, соединив всё свое искусство и мастерство, создали галлер – прекрасных птиц, сияющих, подобно Великой Комете, ослепительным перламутром. И, воистину, в соей грации галлеры уступали только самой Великой Комете! Немало этих птиц, окропляющих слюной своею воздух надо Льдами, обновляя путы, что были наложены на время, создали джинны – более сотни! И были эти птицы вечны и бессмертны, посклольку на каждом восходе Солнца окропляли свои перья своею слюной, погружая себя в Великое Безвременье! Но джиннов этой слюной не окропишь, да и сами они были на грани истощения и не могли насытится той, дымчатой плотью Юпитера. Но Комета позаботилась о них и создала Великую и Необьяиную пустыню Ёак-кхан, чьими песками джинны смогли бы восстановить силы. И весь великий народ их поселился там и напитались их тела песками, конечно же не имевшими той силы, что имела Дымчатая Плоть. И обрели джинны тела: сначала из песка, а потом песок, изменяясь от их изначальной материи, превратился в глину. Теперь им стала нужна одежда, дома, а все заклинания и сказания им пришлось куда-то записывать. Но они быстро всему этому научились, прежде чем их оскудневшая память стёрла все безмерно древние знания.
Комета же продолжала изменять Юпитер: появилась плодородная почва, а на ней трава и леса, а потом появились первые звери и птицы – тоже творения Великой Кометы. Потом прилетели эльфы, давно бороздившие солнечную систему в поисках нового дома. Многим мудростям, доселе неведомым Детям Звёзд, они научились у джиннов, многократно преумножив собственные магические способности.
Немало удивились эльфы тому, что джиннов вовсе не интересовала картография и тогда они начали работу над собственными картами и давали названия всему, что видели, но, к сожалению, сейчас и эти названия утеряны. Кроме одного – Галлары – гнезда галлер.»
Голоса возвращались и с новой силой продолжали терзать меня своими жалобными воплями. Я открыл глаза, но кошмар будто бы не уходил – они всё ещё меня окружали. Со всех сторон на меня глядели сонмы блёклых глаз, постепенно гаснущих. Они были так близко, что, казалось, я могу дотянуться до них и сорвать решётки, но невидимая преграда во многие километры разделяла нас. А они страдали и они гибли, а я страдал и погибал вместе с ними.
Кто-то отвесил мне звонкую пощёчину – стены ужасной темницы Л.О.Р.Д.-а треснули и я вновь увидел те же алые ковры и заспанного Эрно, с масляным фонарём.
– Что… случилось… – хрипло прошептал я, потирая левую скулу.
– Это я тебя спросить хотел! – шикнул на меня цыган, чей сон я, очевидно, прервал. – Ты зачем башкой бился и орал?
– Кошмары снились… спокойной ночи… – отрешённо ответил я и, намекая, что разговор окончен, завернулся по самую голову в одеяло, но тут же проснулся Антарес, а – значит – сон меня ждёт не скоро и от расспросов мне тоже не скрыться.
Пока я возился с братом и всё-таки смог его уложить, Эрно, поставив фонарь на моё спальной место(а спали мы все на полу) и, облокотившись на стену, наблюдал за мной. Когда я начал убирать фонарь, цыган перехватил моё запястье:
– Издеваешься? – спросил я его.
Эрно насупился:
– Это ты издеваешься так шуметь.
Я закатил глаза:
– Ладно, прости меня пожалуйста, я себя не контролировал. А теперь давай всё-таки выспимся.
– Ты не понял, – цыган тем временем не унимался. – Расскажи, что ты видел?
Поджав губы, я ответил:
– Отпусти, – когда он меня больше не держал, я начал своё короткое повествование. – Я видел своих сородичей, впрочем, я их больше слышал и чувствовал, нежели видел.
– И что они делали?
– Умоляли…
На этом наша ночная беседа и кончилась и больше мы к ней не возвращались.
Со Скуна надвигались грозные зелёные тучи – это плохо. У Хизро тут же начало ломить кости, поэтому управлять повозкой было поручено Меркуле, так как Изнара лошади не выносили. Впрочем мы всё равно проехали не долго: лошади были слишком напуганы грозой, которая и правда была чудовищна(насколько я мог судить, находясь исключительно внутри повозки, где не было никаких окон, но шатало нас знатно и звуки уж больно страшные доносились извне).
Поэтому Госпожа Шрам решила соорудить стоянку в ближайшем лесочке. Я первым покинул фургончик, едва не столкнувшись с вымокшей до нитки Меркулой. Цыганка едва стояла на ногах и сил у неё не хватало даже самостоятельно зайти внутрь. Завалившись внутрь уже вдвоём с Госпожой Шрам я обнаружил, что ей уже приготовили сухую одежду. На время пока она переодевалась всех существ мужского пола выпроводили вон разводить костёр.
– Никуда эти ветки не годятся! – ворчал Хизро. – Они только дымить и будут!
– Кончай ныть уже, – оскальбился Изнар. – Выбора у нас всё равно нет! Если, конечно, наш остроухий товарищ не наколдует нам огонь!
– А может и наколдует! – выдал я, неожиданно для самого себя и, не дожидаясь какого-либо ехидства в сою сторону, пошёл к тому месту, где должен был располагаться будущий костёр.
Это оказалось куда сложнее, чем изменить растение, поскольку я не имел чёткого представления о том, что я должен изменить, дабы получить пламя из неоткуда, а – главное – как я его сохраню. Напустив на себя несколько слоёв невозмутимости и равнодушия, я пошёл подбирать тот сырой хворост. И вот, рядом со мной внушительная кучка древесины, которую я должен обезводить. Сначала я взял в руки одну ветку, внимательно её изучил, после чего закрыл глаза и начал искать воду. Что ж, я её нашёл и как я её удалю?
И тут я решился на то, что совсем недавно меня ужасало – изменение себя. Впрочем я просто поднял температуру на ладонях и таким образом смог высушить несколько деревяшек. Нетвёрдой походкой, похожей на то, как ходил пьяный Йохан, я направился искать мужчин Меркулы. Нашёл я Изнара:
– Огонь я не наколдовал, но хворост высушил… – и перед глазами потемнело. Узловатые руки цыгана подхватили меня за плечи. Перед полным забвением я успел почувствовать, как он закинул меня – точно мешок – себе на плечо и, грязно бранясь, понёс куда-то.
Очнулся я внутри фургончика, укутанный в плед. В глазах всё ещё мелькали фантасмагоричные линии и цвета – обрывки ведения, которое я не смог запомнить. Звериный голод придал мне сил, заставив выбраться на улицу, где всё ещё бушевала гроза. Костёр благополучно был разожжён, хоть и был небольшим, впрочем, этого хватило чтобы согреть всех наших возниц. С минуту постояв в дверях, я вспомнил про Антареса, которого нашёл спящим в колыбельке. На улицу я его выносить не собирался – там слишком холодно.
Когда я сидел возле огня, грея молоко(а его, кстати, осталось всего ничего) для брата, раздался оглушительный хлопок. Меня слегка качнуло взрывной волной и я чудом не расплескал ужин Антареса. Молодые цыгане изумлённо крутили головами, не понимая, что произошло, старшие члены табора продолжали невозмутимо есть или переговариваться о чём-то. Вскоре я услышал, как плачет мой младший брат и, перелив молоко в бутылочку, пошёл к нему. Антарес буквально разрывался от истерики – ор был оглушительный. Меня охватила паника. Поставив бутылочку с ещё не остывшим молоком в угол колыбельки, я подхватил брата на руки и принялся баюкать.
Только когда он успокоился и поел, я смог поесть и сам, умяв две порции подостывшей похлёбки. Взрыв повторился ещё раз и вновь мне пришлось долго успокаивать Антареса.
– Какой-то твой брат сегодня беспокойный… – невозмутимо заметил Изнар, делавший черновые линии на кости галлеры.
– Заболел, может? – предположила какая-то молодая цыганка, кормящая грудью ребёнка, укутанного, как минимум, в два пледа.
– Нет, Илир, не болен он, – вдруг подал голос Хизро.
– А тебе-то по чём знать? Я же мать – я чувствую!
Старик проигнорировал её последнюю реплику:
– Он плакал из-за взрывов.
– По мне так оно очевидно… – осторожно заметил я и сразу же приковал к себе взгляды всех цыган, кроме Хизро(даже Изнар отвлёкся от кости). – Но вот… почему другим младенцам на них всё равно?
Илир вновь хотела вставить своё слово, но Хизро её опередил:
– Это из эльфийской цитадели. Остатки магии. Как тебе известно, гроза идёт со Скуна, который проклят… – внезапно цыган зашёлся в приступе влажного кашля. К нему тут же подскочил ска-анец, но старик отогнал его, справившись с приступом своими силами.
Когда Хизро полностью прочистил горло, я аккуратно продолжил наш разговор.
– То есть этот дождь содержит в себе тёмную силу?
– Верно, – улыбнулся старик. – Эльфы даже деревни и посёлки окружали защитным полем, что и говорить о Великой Цитадели, где это поле действует до сих пор. Взрыв же говорит о том, что где-то защиту пробило…
Меня это натолкнуло на интересную мысль… А что если Антарес вспомнил свою прошлую жизнь? Или, скорее, позапрошлую, ведь Неизвестный погиб не во время атаки эльфийского города. Более чем правдоподобно, возможно, что он так погибал не единожды. Да и я, впрочем, наверное тоже. А как эльф узнаёт, кем он был в прошлой жизни?
Раздался третий взрыв и мне вновь пришлось идти успокаивать брата, но теперь и у меня было тяжело на сердце. Пока все готовились ко сну, ко мне подсела Ника, кокетливо ко мне прижавшись:
– Шур.
– М-м-м? – вяло промычал я, созерцая очередной ковёр.
– Шур! – настаивала она, но теперь перейдя решительным действиям, она больно ущепнула меня за бок.
– Ах… – я бессознательно отстранился, но потом сам же вернулся на прежнее место. – Прости… Я задумался…
– О чём?
– О той Цитадели…
– О той, что бахала? – теряя интерес в голосе, продолжала цыганка. – Ну, и что ты надумал?
Секунду назад меня так и разрывало от желания излить ей душу, сейчас же как отрезало.
– Ничего интересного.
Уязвлённый до глубины души за предков, о которых почти ничего не знал, я встал с ковра и вышел из фургончика подышать. Гроза кончилась и наступила тихая бархатная ночь. В лесной чаще проснулась парочка розовых светлячков. Остановились мы не очень далеко от опушки. Зябко кутаясь в тёплый халат, поверх исподнего, я подошёл к самому крайнего дереву, прислонившись к его шершавой коре. Едкий туман утекал в сторону Хрина, обнажая горы Истарь, казавшиеся отсюда ещё совсем невысокими. Цитадель Ио терялась где-то во мраке и различить я мог лишь призрачные очертания, поддёрнутые фантомным сиянием.
– Шура… – я слишком ушёл в себя и не услышал, как подошла Ника, поэтому вздрогнул.
– Да, Ника… Меня ищут? – невозмутимо и немного(нет) сердито спросил я её.
– Да, искали… я тебя искала, – она обошла меня с правого бока и встала впереди, выступив из леса.
Я же, в порыве приумножившейся надменности, попытался заглянуть за неё.
– Шура! – звонко возмутилась она.
– Что?!
Тишина. Слышно только как мы оба сердито дышим.
– Ла-адно, – я решил капитулировать. – Прости, что вспылил. Этот город для меня слишком много значит, ты понимаешь?
Ника больше не сердилась, даже засмущалась. Пряча глаза, она подошла ко мне, крепко обняв:
– Это ты меня прости. Я себя тоже… некрасиво повела…
– Мы оба повели себя некрасиво…
Сейчас у меня не было никакого желания стоять на холоде и пытаться что-то разглядеть – мы оба слишком легко одеты, поэтому я предложил вернуться в повозку. Но уходя, я всё-таки ещё пару раз взглянул на степь, горы Истарь и очертания Великой Цитадели, мысленно поклявшись, что обязательно туда попаду.
Дальше наш путь проходил без каких-либо происшествий, так что я даже успел к этому привыкнуть. Во время редких стоянок я занимался ска-аной. Не скажу, что смог отточить это до совершенства, но овладел очень сносно и, хоть по чистоте исполнения, некотрые трюки продолжали оставлять вопросы, я держался уверенно и падений больше не было. Когда до гор Истарь оставалось всего-ничего, Хизро позволил мне помогать ему вести наш фургончик. Объяснял он это тем, что места здесь безлюдные и даже Серые сюда едва ли сунутся, а если и сунутся, то будут видны более чем за милю.
Сине-бордовые вершины росли день ото дня, мерно поднимаясь будто бы из самых глубоких земных недр. Что-то в них казалос мне необычным, хоть – признаюсь – других гор мне видеть не приходилось, во всяком случае, я этого не помню. Когда я вновь сидел рядом с Хизро, помогая ему с «Воровской Тройкой» – так он называл своих лошадей, спросил его об этом:
–Видимо, твоя память пропала не полностью, как ты считаешь. Впрочем, ничто не исчезает бесследно… – старик вдруг замолчал, опустив мутнеющие глаза.
Не смею отрицать, эта фраза позволила мне задуматься о многом и даже взглянуть на то, что я считал само-собой разумеющимся, по-новому. Тем не менее старик продолжал молчть и… ослабил поводья, что я заметил, только когда Затмение споткнулась. Мне еле-еле удалось удержать её от падения. Остальные животные тоже остановились. Через дощатую стену до меня долетели грязные ругательства Изнара. Хизро рассеяно мотал головой из стороны в сторону, не понимая, что произошло. Отложив поводья, он протёр лицо, запустив пальцы в свои длинные серебряные волосы и горько пробормотал:
– Прости, я что-то задумался… совсем старым стал…
– Ничего страшного, всё же обошлось, – я ободряюще улыбнулся, но цыган только хмыкнул.
– Только благодаря тебе, Шурик, и обошлось. Я скоро уже совсем ни на что негодным стану!
– Глупости! – возмутился я. – Вы просто устали. Вы бы отдохнули в повозке немного, а я бы сам до следующей стоянки довёл. Она ведь у самого подножья гор, верно? – старик угрюмо молчал. – Ну, или пусть вас Госпожа Шрам не на долго заменит…
Он продолжал молчать и я начал опасаться, что как-то его обидел. Впрочем вскоре его черты смягчились и он произнёс:
– Зайти внутрь – значит смириться со своим угасанием. Этот ветер даст мне достаточно сил. А вот ты ступай. Ну!
Я без особой охоты повиновался, мысленно возмущаясь такому легкомыслию. Не успел я зайти в повозку, как со всех сторон меня оглушали вопросом «что случилось?». Я же угрюмо молчал, громко захлопывая дверь, после чего взвизнгнули вожжи и мы вновь тронулись. Щёлкнув засовом я всё-ещё не говоря ни слово пошёл к колыбельке Антареса и, взяв на руки, начал шептать всякую бессмысленную белиберду, чтобы он смеялся. Больше Хизро не забывался и до самого подножья гор мы добрались быстро и благополучно.
После ужина я подошёл к ним вплотную и даже немного взобрался, придирчиво изучая здешнюю почву и камни. И только теперь я понял, в чём их странность – камни здесь были конусообразными и будто бы закрученные по спирали. Я с любопытством взял в руки один такой достаточно увесистый тёмно-бордовый булыжник, повертел, понюхал(лизать не стал). С собой я его брать не захотел – что-то подсказывало мне, что горцы достаточно щепетильны и вдруг настолько, что важен им каждый камешек от их родного дома, поэтому сей причудливый предмет вернулся, примерно, на прежнее место. Я пошёл к стоянке, где Мернкула и Ника уже собирали меня в путь. Эрно всем своим весом налетел на меня со спины:
– Ну где тя носит, Шур, пойдём, покажу твою будущую лошадь. Хизро объяснит, как тебе усадить туда Антареса.
Во всей этой суматохе я и думать забыл о тех камнях и, так ничего ни у кого о них не узнав, рухнул спать.
На утро мы дособрали вещи и, усадив Антареса в креслице-колыбельку, приделанное к передней луке моего седла, и оснащённое широкими ремешками из мягкой кожи, чтобы он не выпал, я сам вскочил в седло, обернувшись к цыганам, некогда меня приютившим. И лишь сейчас я понял, что не подготовил никакой прощальной речи, а простые слова, как «прощайте» или «ещё свидимся» казались, элементарно, неуважительными. Госпожа Шрам, видя моё замешательство, вышла из общей массы, чтобы быть между мной и табором, обращаясь тем временем ко мне.
– Цыган не чтут в мире, обычно, впрочем, нас и не за что особо чтить, нам этого попросту и не надо, но всё-таки приятно осознавать, что все мы для мира сделали хоть что-то хорошее. Может, по многим из нас это не осбо видно, но все мы неизменно верим в тебя, Шура, и мы навеки твои союзники, ибо у нас, как и у большей части других людей, общий враг!
Развернув к ней коня, я, всё ещё робея и глупо улыбаясь, произнёс:
– М-мне трудно выразить словами, как я вам всем благодарен. Я… не хотел бы показаться вам пустословом и обещать недосягаемое, но, клянусь, я сделаю всё, что в моих силах и не покинет моя душа Юпитера, пока враг не будет побеждён. Я… – поймав на себе взгляд Ники, я запнулся. – П-прощайте, я не посрамлю вас! Спасибо за всё! – и, развернув коня, пустив его мерной рысью, я направился вверх по тропинке к поселению истАрьцев, стараясь отогнать навязчивую мысль, что я чем-то обидел Меркулу и остальных. Мне отвлекаться было довольно опасно, ибо дорога была далеко не самой лучшей. Рыжая кобыла, по кличке, Одуванчик, была самой выносливой из всех таборских лошадей и, по словам, Хизро и какого-то Голубоглазого(хозяина Одуванчика) могла без труда добраться до ближайшего поселения, состоявшего всего-то из пяти домов. Там жили самые умелые и отважные воины – мастера оружия – как их окрестил старик, поскольку селение это пограничное и единственное место у них, где может остановиться чужак.
Ближе к вечеру я заметил рыжие огоньки и очертания глинобитных домиков, среди них заметно выбивалось одно тонкое и высокое здание, кажется каменное… Я остановил Одуванчик и слегка приподнялся в седле, чтобы лучше его рассмотреть. Да, это камень, чем-то похожий на здешнюю породу, но бирюзовый с вкраплениями из привычного багрянца. Выглядело же это сооружение как трёхгранная стела. Наверное, что-то наподобие идола…
– Ну, сейчас доедем и узнаем… – с азартом пробормотал я, поглаживая шею утомлённой кобылы. – Потерпи ещё чуть-чуть…
Не чуть-чуть… Селение оказалось намного дальше, чем я думал. Спешившись, я огляделся: ни травы, ни ручейка, ни звука… Я недоверчиво покосился на рыжие огоньки, домики и странного «идола». А ведь странно: за всё время пути я не заметил ни одного человека. Хотя я вижу, что там есть лужайка и не одна, а так же родники. Но единственные звуки в этих странных горах издаём только мы с Одуванчиком. Никакого другого способа напоить лошадь, кроме как из своего меха, я не видел. Чисто символически смочив из него горло, я напоил Одуванчик остальным и скормил яблоко. Сам я есть не очень хотел, видимо, из-за этой же гнетущей тишины.
На верхушке стелы зажглось жемчужное пламя, охватив около метра от всего камня. Оно росло и разбухало, точно цветочный бутон – он то сплюскивался, то вытягивался, то распадался на отдельные лепестки-спирали, скручивающиеся в одну толстую спираль и та сплюскивалась и вытягивалась и всё снова и снова, снова и снова. Резкая боль между лопаток. Абсолютно неграциозно я рухнул на острую гальку, едва успев выставить вперёд руки. Только теперь я понял, что окружён, но пока что моё представление об окруживших заканчивалось на синих остроносых сапогах с причудливой вышивкой и изумрудных шароварах, в них заправленных.
От неожиданности я на время потеря дар речи. Послышались голоса, смех… такой знакомый. «Сапоги-и-шаровары» начали поочерёдно меня пинать, кто-то начал бросать в меня острую гальку. Лица поднять мне не давали, с риском потерять глаз, если только, поэтому я окончательно пригнулся к земле, закрывая голову руками. Сквозь гоготания толпы и их каркающие реплики я различил, как возмущается Одуванчик и как плачет Антарес, о котором я совсем забыл! Младший брат всю поездку провёл совершенно беззаботно, в мире грёз, чем несказанно облегчил мне жизнь, но позволил о себе забыть. Побои с камнепадом прекратились и «Сапоги» замолчали, как ни странно, но меня это совсем не радовало. Теперь всё безмолвие гор ИстАрь захватил надрывный плач брата. Неожиданно даже для себя самого я вскочил и ринулся к своей кобыле, попутно выхватив у одного из «Сапогов» какой-то клинок из ножен. Возле Одуванчика «Сапогов» было двое – на обоих тёмно-бирюзовые кафтаны с вышивкой как на обуви, на головах у них были платки в цвет шаровар. Один тщетно пытался успокоить беснующуюся лошадь, а другой заглядывал в колыбельку.
– НЕ СМЕЙ! – не столько с угрозой, сколько с отчаянием прорычал я.
Теперь все смотрели исключительно на меня… Сжав рукоять(явно одноручного) клинка двумя руками я, не успев придумать ничего лучше, принялся махать ей в воздухе. Делал я это, очевидно, настолько же быстро, насколько и не умело, заставляя тонкое лезвие постоянно свистеть и чертить серебристые кривые в редком горном воздухе. Обнаружив, что «Сапоги» явно сомневаются в моей адекватности я вонзил своё оружие в колено Второму и толкнул его на Первого, взлетев на Одуванчика, которая тут же начала брыкаться как ненормальная, потому что те Двое пытались её схватить. Антарес разразился новым оглушительным визгом. Опасаясь, что он выпадет, так как ремешки, до этого помогавшие ему не выпадать, были разрезаны. Я взял его на руки и крепко прижал, рискнув общаться с Одуванчиком исключительно мысленно. Она слушала и ретировалась назад мелкими шагами. «Сапоги» наступали. Я почувствовал, что плачу. Во рту слёзы смешались с песком и кровью. Мне ничего не оставалось, кроме как следить за движениями врагов и лишь крепче прижимать хнычущего брата, шепча ему что-то нечленораздельное, но отдалённо похожее на «всё хорошо».
«Сапоги» продолжали наступать, время от времени то один, то другой выскакивал вперёд, расчерчивая перед самым носом Одуванчика сияющую полосу шашкой. Отклоняясь назад, кобыла то и дело скользила и спотыкалась, а я отчаянно пытался сохранить равновесия, уже не слыша ничего кроме собственного сердца и испуганных хрипов лошади.
– ЧТО ВАМ НУЖНО?! – прокричал я, окончательно сорвав голос. – ПРОЧЬ! ПРОЧЬ!
Почти в последнюю секунду я успел заметить, выпущенную кем-то стрелу, окрашенную в мёртвое сияние трёх юпитерских спутников. Я пригнулся к седлу настолько, насколько это позволял мне сделать Антарес. Я ощутил как холодный металл чиркнул мне по левой лопатке, тёплые струйки одна за одной скатились по спине. И вновь голоса. Голоса тех искалеченных существ – моих сородичей. Только теперь они не просят о помощи… впрочем, я не понимал ни слова ни тогда, ни теперь, но хором произносят какие-то слова, что находили отклик на подкорке моего мозга и я их запоминал, чётко проговаривая каждое неизвестное, но знакомое слово, вскоре перейдя на крик, без страха запрокунув голову, уставившись куда-то в межзвёздное пространство. Я чувствовал – в нас летят стрелы – не пригнуться. Нас обдало волной перламутрового сияния, который сжёг их, обратив в чёрный пепел и древко, и наконечник. С визгливым клёкотом надо мной пронеслась ослепительно белая девятикрылая галлера, вокруг которой вился рой бирюзовых глаз.
Она исчезла так же быстро и неожиданно, как и появилась. Когда я опустил голову, чувствуя, что горю изнутри, то увидел, что «сапоги» пали ниц и что-то тараторят – возможно, молятся. Я ждал. «Сапоги», как по команде, поднялись с колен и из их рядов вышла коренастая женщина, одетая абсолютно так же, только с золотым обручем поверх платка. Я напрягся, хотя едва ли она попытается сейчас на меня напасть.
– Кто ты, незнакомец? И как призвал Белого Хранителя? – заговорила она, с нескрываемым и дерзким интересом изучая меня полностью лиловыми глазами(у всех «сапогов» глаза были лиловыми!).
– Моё имя Шура… – начал я, но женщина меня перебила.
– Что за нелепая кличка! – она злорадно усмехнулась.
– Дело говоришь, Ильмина! – из толпы выступил другой «сапог», повыше и поплечистее, с левой половиной лица, изуродованной страшным ожогом, отливающим голубым. – Кто бы мог подумать, что эдакое чучело может призвать Белого Хранителя!
– И не говори, Стригак! – кивнула Ильмина, улыбаясь ещё шире. – Но всё же призвал. Ладно, шибрин*, говори, кто таков и откуда.
– Я тёмный эльф…
А дальше мои слова утонули в многоголосом роптании множества «сапогов», но Ильмина и Стригак почему-то задумались, переглядываясь и о чём-то шепчась. Закончив совещание, Ильмина что-то рявкнула на своём языке и толпа мигом стихла. Когда тишина была установлена, заговорил Стригак:
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
