Во-о-от. Подставить струны в формулы подставили, да только, чтобы струна могла воспроизвести ноту (то есть элементарную частицу), она должна была вибрировать в страшно многомерном мире: одно время и двадцать пять этих… длина, ширина, высота и так далее… Так из формул вытекало. Вторая реальность, въезжай: одна реальность – в ощущениях, вторая – в формулах. И они идут навстречу друг другу.
Потом стало ясно: изо всех вариантов реально работают только пять. Потом дошло: все пять – один и тот же. Короче, родилась М-теория: в основе мироздания – мембраноподобные объекты, существующие в одиннадцати измерениях (одно время, одно всеохватывающее пространственное измерение и в нем – девять пространств: длина, ширина, высота и так далее…). Название такому мембраноподобному объекту – брана. Ноль-брана – точка, один-брана – линия, два-брана – плоскость, три-брана – трехмерное пространство (граница тела есть поверхность, да?), дальше пока – теория.
Среди бран самая интересная – так называемая D-брана, взаимодействующая со струнами. Пять лет назад, в девяносто восьмом, один очень… ну, очень уважаемый в нашем деле товарищ посредством D-браны математически соединил обычную четырехмерную квантовую теорию поля с супер-струнной теорией. Чувствуешь?.. Да, я не сказал: супер-струнные построения корректно включают в себя гравитацию, поскольку предполагают существование гравитона – невесомой частицы со спином, равным два. Спин? Аналог вращения в квантовой механике. Ну, это уже детали, после фляжки этого… То есть, что произошло? Возвращаясь к тому, с чего я начал: гравитация и три остальные силы исходного супер-кристалла, взорвавшегося в Большом взрыве, вписались наконец в одно уравнение. Я, конечно, утрирую, говоря об одном уравнении, но главное – суть: мы сильно приблизились к формуле, описывающей мироздание, выводящей все из единого начала. Практически, из самого себя. Выводящей. Мир…
– Ты сказал, – не дождавшись продолжения, подал голос Егорыч, – что струны реальны. И что только математически…
Приложив палец к губам, Белоядов указал на Вульфа, давно уже спавшего у Егорыча за спиной.
– С одной стороны, струны реальны… – перешел на шепот Егорыч… – а с другой, их увидеть нельзя. Но представить не глаз, а какой-нибудь супер-глаз будущего, который их увидит, представить-то можно?
– Хороший такой вопрос обывателя о реальности формул… Значит, о реальности. Кое-кто всерьез занимается струнами как реальными дополнительными измерениями, пронизывающими мир. Полагают, что струны в триллионы раз меньше атома, а чем меньше предмет, тем большая нужна энергия, чтоб его увидеть. Возможно, чтоб узреть струны, не хватит всей энергии Млечного Пути. Другая реальность – браны. Струны липнут к D-бране, как насекомые к паутине. Наша Вселенная может быть трехмерной браной, к которой прилипла материя. Почему гравитация, в сравнении с тремя другими силами, такая слабая?
– Почему?
– Возможно, она свободно переходит с нашей трехмерной браны в четвертое измерение четырехмерно-пространственной браны, теряя силу в нашей трехмерности.
– Ты сказал: наша Вселенная – трехмерная брана, к которой липнет материя. А потом, что гравитация уходит в четырехмерную брану. А эта четырехмерная – не наша Вселенная?
– Четырех… – сладко зевнул Белоядов… – …мерная… Четырехмерная…
– Ты ложись, я за костром присмотрю.
– На плоскости наши тела – фигуры, во времени – их вообще нет, одна хронология… – растянувшись на коврике, бормотал Белоядов. – А информация?.. Чем не проекция пятого измерения в наш мир? Ты в нее здесь зарываешься, как в подушку, – глазами, ушами, а она… она сидит и посмеивается… там, наверху… кто она́?.. нет… не информация… я же сказал: информация – проекция… она – твоя прекрасная половина… идеал, исходник… когда-нибудь сядешь там с ней в обнимочку – и все обо всем до последнего винтика ясно…
– По внутреннему виду, – задумчиво сказал Егорыч.
– Именно. И никакой информации.
– А выше?
– Что?..
– Выше пятого измерения?
– А вы-ы-ыше… а вы-ы-ыше… это когда… куда бы ни… куда бы ни… всё – вниз…
Какое-то время в полной уже тишине Егорыч смотрел в огонь. «Как, интересно, выглядит из космоса наш бивуак?.. этот наш костерок в лесу… огонечек…» – подняв голову, думал Егорыч…
Искры, пролетавшие в опасной близости от спальника, вывернутого к огню клетчато-розовой изнанкой, заставили встать, заняться сложной конструкцией из кольев и поперечин, не очень-то рассчитанной на перемещения.
– А собаке, сынка, все равно… – подал голос заворочавшийся Вульф, и во сне не выпускавший из рук синюю кружку…
Худо-бедно отодвинув спальник от огня, подкинув дров, Егорыч вернулся на место.
Трескотня разгоревшегося костра заглушила шум, доносившийся с речного переката. От поднявшегося жара несколько раз пришлось отодвигаться.
– Значимость стихотворения… – вздрогнувший, обернувшийся на голос Егорыч увидел перед собой сидящего с поднятым указательным пальцем Вульфа, продолжившего: – определяется тем… сколь многое в сколь малое… удалось вместить. Любишь Бродского. Связи, сынка, связи…
– Меня Егорыч зовут, – подсказал Егорыч, предусмотрительно назвав походное, а не настоящее имя, возможно, собеседнику и не известное.
– Одно дело – связи очевидные: оттуда – сюда, отсюда – туда… Средний умишко только тем и занимается – связывает все, что под рукой, на виду. И совсем другое – связи то-о-онкие, дли-и-инные. С головокружительной высоты… во-о-он оттуда… прямо под ноги, под которыми, выясняется, – тоже далеко не твердая, к слову сказать, поверхность… На чем же все держится? На них, этих связях. Проступающих под рукой гения. В гениальной строфе важны не слова. А эти дошедшие до предела зримого, соединяющие всё со всем, связи. Слова исчезают. Уступая сути. Как ты говоришь? Получается, когда любишь, а не наоборот?..
– Любовь – больше любовников.
– Прелесть в том, чтобы не жить этой жизнью. Не иметь этих целей: «Я должен заработать», «Я сделал себе имя»… Что ты заработал, ну что, покажи, вот это?.. Какое имя ты себе сделал, в каких святцах?.. «Быть знаменитым некрасиво…» Но почему?!
– «Позорно, ничего не знача…»
– Но почему?! Почему знаменитым – некрасиво? Не знача? Догадываешься?
– Нет.
– Не расстраивайся. Когда сейчас узнаешь, ты будешь всего лишь вторым. Кто зна́ет… Нет метафоры. Знаменитым, богатым – и всё. Только это. Обращенное к самому себе, к ближним, к толпе. Продемонстрировал, покрасовался, исчез… вместе с толпой и самолюбием. Тогда как человек – метафора. Не сам по себе живет. Не очень-то исчезает… Не иметь этих целей. Не жить этой жизнью. Не ловить себя на ощущении: «начальник – подчиненный»… И – уступать. Во-о-от. Давать любить. Любить – в ответ. У нас вода есть?
– Кончилась.
– Страх. Безденежья. Краем ума понимая, что, появись средства, позволившие бы навсегда забыть об этой самой нужде, страх никуда не денется, перекинется на здоровье – родных и близких… свое собственное. И так далее… Горько наше горе, / горше нет беды: / мы живем у моря, / у нас нет воды, – констатировал Вульф.
– Ты куда?
– Прогуляюсь, – бережно держа в руках синюю кружечку, Вульф потянулся, разминая затекшую спину…
– В чем отличие гениальной строфы? Те же буквы, слова, сентенции. Какова механика?.. Любой самый жалкий стишок – повышенная зависимость слова от других слов. Поначалу наивная: «мишка-шишка». Почти что фонетическое эхо… Но чем больше погружаешься во все это, чем податливее материал, тем больше подключается связей каждого слова со всем твоим опытом, миро-знанием. У гения строфа – Вселенная, уникальная, которая и есть стихи… Механика художественного слова…
Осторожно спустившийся под обрыв к реке, ступивший на камешки Вульф, заглянув в кружку, присел над быстро (здесь, у самой воды, почти неслышно) катившей рекой.
– Ты, наверное, член Союза? – спросил сверху Егорыч. – И курсы какие-нибудь кончал. При Литинституте.
– Союз – он теперь, как наш с тобой электрон: размыт в пространстве. Один говорит: вот Союз! Другой: «Врешь, не возьмешь!.. Вот Союз!» Лично я вижу один выход: ежегодные гонки на яликах на городских прудах. Как Оксфорд и Кембридж. Кто выиграл – тот на целый год и Союз. Или большой осенний сбор грибов. На результат.
С полной кружечкой Вульф вырос перед Егорычем.
– Все приходит… – приблизившись вплотную, обдав потянувшим из кружечки спиртовым духом (мысль о спиртовой реке промелькнула в голове Егорыча), затяжным глотком разделавшись с содержимым, закрыв глаза и задержав дыхание, Вульф замер под открытым над рекой небом… – Все приходит из оригинальных источников, все извлекается гениями из самих себя. Остальное – копирование и повторение. Сопротивляемость внутреннему каналу, именуемому гениальностью, снижается под влиянием страшно растущей в ходе работы над текстом высшей нейропсихической сети. Истина идет порами, каналами в сознании гениев. И несет с собой новую материю. Крайний случай – Большой взрыв. Девяносто людей… девяносто процентов людей не понимают, что означает их День рождения. Каков единственный смысл этого радостного события.
– И что означает? – спросил Егорыч, вместе с Вульфом оглядывая звездные поля, раскинувшиеся над головой. – Каков смысл?
– Земля оказывается в той же точке орбиты своего движения вокруг солнца, что и в день твоего появления на свет… – усмехнулся Вульф… – Небо становится на место. Почти. Поскольку солнце само летит в пространстве… Последний шанс гибнущего человечества – отправить нашу ДНК сквозь черную дыру в параллельную Вселенную посредством сконцентрированной лазерной энергии… Достучаться можно только текстами. ДНК – текст. И «ты ведь знаешь, как скучно хоть кем-нибудь стать» – тоже текст. Практически тот же. Эта фраза лучше нас с тобой знает, куда ей стучать… И это знание – объективно. Помнишь главное, чему научил Бродского Рейн?
– Писать существительными. Глаголов – меньше. Прилагательных – по возможности, избегать.
– А почему, знаешь?
– Нет.
– Не расстраивайся. Когда сейчас узнаешь, ты будешь всего лишь вторым. Кто зна́ет… Потому что стихотворение объективно. Именно поэтому. Существительное называет объект. Не зависящий от нас предмет. Он такой, какой есть, можно его обойти со всех сторон. В глаголе уже есть налет субъективности: каждый по-своему обходит предмет со всех сторон, по-своему воспринимает действие, видя происходящее со своей точки зрения, основанной на личном опыте. Прилагательное же – субъективность во плоти. Даже «большой» или «сильный» целиком вытекают из нашего опыта: большой в сравнении с чем, сильный – сильнее чего?.. Не говоря уже о «розовый» и «кислый», «соленый» и «голубой»… Вот так. Стихотворение – объект. Чудом извлеченный из небытия. «Вот это и зовется “мастерство”». Это и есть ощущение «кисточки, оставшейся от картины». Больше того, стихотворение – не просто объект, оно объект, с которым ничего нельзя поделать. Стихотворение неоспоримо. То, что невозможно оспорить. Сама попытка уничтожает. Пытающегося. Можно обижаться на него, сражаться с ним, не замечать его – оно неоспоримо. Как Земля. Как звезды. Как белеющий парус. Доходит до того, что оно, стихотворение, неоспоримее нас с тобой… до вопроса: кто смертнее?.. Человечество и стихотворение – на одних и тех же весах. Физическую формулу, е равно эм цэ квадрат, можно оспорить. Стихотворение – нет. Это означает, что наша, человеческая, цель – не физическая формула… Время – нечто конкретное: плывущие облака, волнующееся море, полощущееся белье… Есть сильное время, есть слабое… Нет более сильного времени, чем идущие на свет стихи…
Ребенком, просыпаясь среди ночи, на обратном пути из туалета в кровать каждый раз полусонным задерживался у своего отражения в окне, переживая всю абсурдность положения жалкого, крохотного существа в трусах в темном комнатном аквариуме, окруженном океаном звездной ночи, в котором любое настоящее, не-аквариумное существование казалось практически невероятным; подозрение: все не так, как видится и представляется, так быть не может, – провожало до самой постели… Несколько раз пережив момент перехода от яви ко сну и обратно, лежащий на коврике у костра Егорыч перестал удивляться осознанию этого перехода. Реальность наполняла чувствительностью и эмоцией, будившей мысль; сновидение – действием, бесчувственным, сдобренным одной совершенно непролазной «логикой» (последнее из подступивших к Егорычу сновидений являло собой диалог как бы Белоядова с как бы Вульфом: «На то, чтоб поставить “Морозко”, вам нужно четыре года?! – Все должно быть хорошенько подогнано»). Во сне – говорилось и делалось, ставились и достигались цели. Наяву все было пронизано запахом хвои, благодатным гудом тела, оставленного наконец в покое, и тишиной, усиливаемой редким потрескиванием дров в костре, – ничто из этих ощущений в сновидение не проникало: понимание своего бодрствующего состояния переходило в понимание засыпания, отступая – выводящего прямиком на очевидную абсурдность четырехлетнего срока репетиционного периода спектакля «Морозко».
Речи и действия там, во сне, представляли собой плод ума, лишенного чувства, не нуждавшегося в наслаждении покоем, запахом и головокружительной тишиной, ума, перешедшего на нелегальное положение, начинавшего плести бесконечную, неуловимую нить подпольной интриги. Тогда как чувствительность, рождавшая мысль наяву, была плоть от плоти стоявшего над головой, лежавшего под ногами мира. Обе вещи – осознанная реальность и виртуальность сна – возникали в одном и том же «трехмерном» (по Белоядову) сознании, при «отключении» мира способном лишь на своевольную заумь.
«Робот не будет думать потому, что при его изготовлении используют длину-ширину-высоту и время, а мы с тобой мыслим потому, что сделаны во всех измерениях: и в этих четырех, и в остальных – во всех сразу…»
Вот оно что… Часть не только мира тел, но всего мира, со всеми его, согласно М-теории, измерениями – чувства, эмоции и вытекающая из них мысль – десятимерны… Сновидения – трехмерны… Менделеев увидел свою таблицу не во сне, а уже на чудесной границе между сном и явью…
Чем так поразительны сегодняшние синие склоны? Что вызвало эту невесомость в груди при одном на них первом взгляде?.. Узнавание. Возвращение. К себе. В безопасность. В безвременье. Каждый фрагмент которого неуязвим. Воображение и зрение – равноценные органы чувств: зрением охватываешь эту сторону, воображением – ту. Можно видеть (осознавать) себя. Можно терять себя из виду (мысленно, во сне или когда-нибудь насовсем). Но чего-то нельзя. Никогда, как ни старайся. Чего?.. Исчезнуть. Бесповоротно. Внутренняя среда и внешняя, мир и ты – сообщающиеся сосуды, наполненные существованием. «Аквариумный мальчик» – своего рода шутка Вселенной, принявшей эту позу: нога за ногу, ручки к груди, рот и глаза – настежь. Кувырок в невесомости. Чтобы спасти мир, надо погибнуть… Откуда это? Очень знакомо…
Смысл «уравнения»: одна часть, формула, уравнена с другой, реальностью. Уравнены. В правах. Главное, что можно сказать о реальном мире, мире предметов: точно сформулированный, он возникает.
Вот формула сливается с веществом… Не на нашем уровне, не в нашей трехмерности, а там, где они уже – не формула и не вещество, не эти проекции в наш телесный мир, работая с которыми, математика лишь моделирует их слияние в виртуальности, пытаясь стать изображением и оставаясь все той же приспособленной к нашему зрению и воображению математикой… Формула и то, что она выражает, – друг в друге: часть, член уравнения уже не формула… и наоборот, часть реальности – член уравнения… (мечта Эйнштейна о происхождении мира из чистой геометрии)… реальный мир столь же существует, сколь и нет… Ощущение, единственно ведущее прямиком к ответу на вопрос, почему он, мир, вечен, почему он не возникает и не исчезает. Может быть, именно потому, что его в какой-то мере нет. То есть существует он не в той степени, в какой это представляется нам. Тогда наша способность к выдумке – подражание ему, миру. А не наоборот (дрожь по спине)… Формула, способная к воображению (дрожь по спине… перевернуться на другой бок, подставив спину теплу)…
«Я прямо как верующий, – в очередной раз переставая понимать, спит он или бодрствует, думал Егорыч. – Так спокоен насчет того, что называют концом. Там, впереди. Больше нет страха. Ни перед чем…»
Блестевшая река, перекатываясь по камням, напевая, убегала за мосток. В двух шагах от воды, на длинном, ядовито-салатового колера, коврике, лицом к лесу, спиной к разгоравшемуся солнцу, возлежал новообращенный водный турист в телогрейке на голое тело. Рядом с рукой сладко спавшего валялся на земле карандаш. Прямо за спиной, наполовину придавленная, волновалась на ветерке, так же как убегавшая и не способная убежать река, – перелистываемая и остававшаяся все на одном развороте тетрадка… Стихший ветер отпустил волновавшийся тетрадный лист, медленно изогнувшийся, приземлившийся… В неподвижной целостности отдельных частей при скрытом от глаз общем движении отсюда «куда-то туда», в будущее, – все составляющие были схвачены наконец виртуальной рамой в пейзаж, сфотографированы: солнце, лужок на противоположном берегу, лес, река и эта исчерканная страница, на которой, худо-бедно, можно было разобрать:
Душе в ее беспредельности – «здесь» –
как бабочке в темноте – свет:
шуршит на свету, думая, что она есть,
потом будет думать, что ее нет…
Дневник новообращенного водного туриста
(2003-2008)
Декабрь. Тихо, «перебирая пальцами», за окном шевелились снежинки, и мне казалось: они плавают в моем сердце – настолько было там, за окном, сладко…
Элементарные частицы – ноты, воспроизводимые струнами. Мир поет. Переполнен Музыкой любой водоем. Любые мозги. И самое интимное – все это настолько же есть, насколько и нет: и мир и мозги – Формула, ставшая явью, оставаясь Формулой. Сознание – реальность предполагаемая, чаемая миром больше себя самого. Все это – поэзия, интерпретация Музыки на отдельно взятом инструменте в замкнутом помещении. Но даже этот камерный вариант проявляет однажды, до потопа и радуги, сказанное: «…всякая плоть извратила путь свой на земле».
Отчасти то, что в голове, перевешивает Вселенную. Для этого «отчасти» оно и существует. Как это просто и элегантно – вывести существование мира и себя из не-исчезновения и не-возникновения. Мир существует вечно, то есть не возникает и не исчезает, только в одном случае: если его в какой-то степени нет. В той же, в какой он есть. То есть, если существует он не в той мере, в какой представляется нашему воображению. А наполовину. Само наше воображение – наполовину. Наполовину наше.
«Путь плоти на земле» – этот путь Ньютона, Эйнштейна, Человека М-теории. Путь, соединяющий время с воображением, оживляющий воображаемую реальность. Но воображение не имеет границ и запретов. Ничем не отгороженное от вещества, оно отдается ему с тем же рвением, что и решению Уравнения: «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время». Язык живота и язык математики. Из двух остается один. Все языки возвращаются. Воображение кончается математикой, через которую – путь к слиянию с миром, с сутью вещей. М-теория оперирует не двумя-тремя, а десятком измерений. Чем ближе к Формуле – тем дальше от нашего уютного воображения. Въезжающий в многомерность на языке математики перерождается сам, вплоть до утраты голосовых связок. За ненадобностью. Впереди – не русский язык и не английский. Не живот и не голова в ее сегодняшнем трехмерном виде. Вот что такое разум, что такое со-знание, идущее к Знанию.
*
Октябрь. Будет ли в конце концов на пере у гения Формула, это Уравнение, где-то там, в высших сферах напрямую сливающееся с тем, что оно выражает, или не будет – не так уж важно. Важно само наше движение к нему, наш вклад в это движение, сопричастность. Важно наше чувство Формулы, которое и есть – смысл. Которое – красота и любовь (в какой все – приблизительны и всегда).
Отсутствие этого чувства – пустота, наполняемая разрушением, войной, рефлексией – ничего в принципе не меняя (нельзя разрушить то, что есть лишь наполовину), выражает бессилие. «Призрел» или «не призрел» Господь – наградил глубоким истинным чувством, способностью любить (как у Толстого – Наташу Ростову) или же бесчувствие-бессилие-пустота стоит в тебе (как в Анатоле Курагине) поднесенным к лику Творца (кем?) зеркалом: смотри что за уродца Ты сделал по образу и подобию Своему.
*
Ноябрь. Что делают свет, звук с миром? Меняют ли они его суть, ткань? Можно видеть, слышать. А можно видеть мир освещенным как не-освещенным, видеть нечто столь же большее, как свет больше тьмы. Математикой здесь, как и пятью чувствами, не обходится.
Как весь единый огромный мир – сумма частностей, звезд и бездн, так и стоящий перед этим миром его двойник – сознание – сумма множеств. Твой мир и твое сознание, то есть видимое сознающему и осознающее видимость – две частности, два малых фрагмента глядящих друг в друга бездн. Слияние ваших взглядов – пространство-время, движение, жизнь, версия. «Рождение» – появление версии, «смерть» – исчезновение: Формула соединяется и разлучается с миром способом «твоей» жизни. Выход внутреннего из личности – не телепортация, а перемещение с одинаковой вероятностью – сознания в реальном мире и реального мира в сознании. Мир внутри и мир снаружи перестают быть фиксированными – первый шаг к их слиянию. Одно дело – сознание, перерождающееся, погружаясь в математику, и другое – взгляд неперерожденного сегодняшнего сознания на все это со стороны, когда ясно: Формула, невидимая, существует. «Ничто» невозможно в той же степени, что и мир. То же самое – с жизнью и смертью. Или ты движешься, и тогда ты есть, или останавливаешься, и тогда тебя нет. Но в обоих случаях это – ты.
*
Декабрь. Извивающаяся лента тепла, видимая в тепловизоре, – что это: горячая вода в шланге или живая змея? Все, что мы видим, – мы видим снаружи. Наши ощущения и мысли – снаружи. А изнутри – и есть мир на уровне объяснения (смысла).
Что если смысл разделения мира на внешний и внутренний – возникновение в их слиянии ощущения в виде его уникальной модальности, не принадлежащей ни внешнему, ни внутреннему. То есть больно не мне и не миру – больно вообще. И из-за этого вообще все и существует; из развития этого вообще – Формула. Тогда взаимодействие двух половин целого (реальности и сознания, мира и его образа) – это не взаимодействие, это источник всего, самих этих двух половин. Чувство боли – источник нервных структур и непереносимости внутренним внешнего.
*
Февраль. Если цель сновидений – «высвободить из глубины подсознания истинные стремления человека», стоит подумать о том, кто их туда вложил.
*
Март. Устройство реальности и виртуальности схоже: реальным объектам в реальной бесконечности соответствуют локусы сознаний в бесконечном воображаемом мире – результат прорастания реальных живых существ в виртуальность. Реальность течет от условного начала, виртуальность – от условного конца (эти начало и конец – одно и то же). Как течет от начала реальность (инфляция, рост энтропии, «ничто»), мы усвоили. Виртуальностью же движет противоположная сила, ведущая к росту информации, обретению Формулы виртуальными локусами сознаний и, через это, – к проникновению сознания во все пространство-время сразу, то есть к выходу из «ничего» во «всё» – в более глубокое, надвременно-надпространственное измерение. В рамках отдельно взятого локуса виртуальности эта движущая сила – личное желание, истинное стремление человека, таящееся в глубине его подсознания. Не бесконечно нарастающий хаос трехмерной Вселенной толкает нас «сзади», из прошлого в настоящее, а возможность преодоления этой мировой тюрьмы (от Взрыва до вселенского небытия) тянет наше сознание «спереди», из настоящего в будущее, формируя главное личное желание отдельно взятого человека, его тайное подсознательное стремление. Это стремление проявляется уже в виде тяги малыша к чему-то определенному, малопонятному родителям. Виртуальность через взаимодействие с генами формирует главный побудительный мотив, главную движущую силу зарождающейся личности: тебе надо вот это! Кому-то – не много, кому-то – всё (здесь проявляется «величина» человека, широта души, «величие замысла»). Всё и не меньше! Великие, ничтожные – определяются не столько генами, сколько взаимодействием генетической программы с основным виртуальным запросом личности, сформированным в подсознании. Это нелегко осознать, с этим трудно согласиться. Но это так. Жизнь по закону шедевра. «Человек радуется, когда его память подсказывает то, что уже было ему когда-то известно», – дошедшее до нас из древности толкование познания как узнавания. С младенчества идеальный мир зовет нас. Не слабее, чем разрешают гены откликнуться на этот зов. Когда этот генный отклик «сбоит», возникает невроз с подменой реальности болезненной фантазией. Когда не гены, а суровая реальность противодействует идеалу – вы или ломаетесь, или становитесь персонажем романа – Гамлетом, Анной Карениной, Настасьей Филипповной: главные литературные герои – души, рожденные не в том месте не в то время. Отдельные «персонажи романа» дорастают до способности художественного освоения этого своего опыта, то есть до авторства: литературные шедевры, шедевры вообще – кратчайший путь к Формуле, средство тяги «спереди».
Генный отклик «сбоит» – это идеал выбрал не те гены. Если гены совсем плохи, действие на них идеала только усиливает это «плохо», превращая человека в носителя зла. Зло в человеке – выражение генетической недостаточности, ненаделенности рецепторами к идеальному запросу («жить по закону шедевра»). Человек – реально-виртуальный, генетически заданный сгусток, движимый тягой к постижению «всего». Это постижение нисходит через любовь в виде чувства над-реальности, испытываемого на пару, или через метафизику – то же, в одиночку. Носитель зла – бесчувственный комок вместо сгустка проходящих друг сквозь друга «световых» полусфер реальности и виртуальности.
Что за полусферы?
Возможно представить наш мир как картину двух идущих одно сквозь другое морей – реального и воображаемого, неравномерности ткани которых создают области повышенного трения, выражающие себя в поиске ощущения, в предощущении, в конце концов – в самом ощущении, дорастающем до понимания. Реальность отвечает на искомое ощущение рождением живого тела, виртуальность – рождением образа реальности в этом теле. В более глубоком измерении этого прохождения двух морей (как бы полусфер неких светящихся лучей) друг сквозь друга – не существует, там всё и вся сразу: морей не два, оно одно, спокойное и неподвижное. Здесь же, в реально-виртуальном мире предметов, рождаемый локусами трения двух морей поиск ощущения, дорастающего до понимания, приводит к тому, что отдельно сознающему виртуальному сгустку реальность его самого видится как последовательность событий: небытие – рождение – существование – смерть – небытие. Этот же цикл применяется им и к его сознанию. На деле, и реальный, и виртуальный материал сгустка – трение, взаимодействие неподвижных светящихся морей, выражающееся в ощущении, из которого вырастают: по одну сторону – мир, по другую – его образ, а вместе – сознающий субъект в объективном меняющемся мире. Что такое этот рождаемый трением морей поиск ощущения, из которого все и возникает, практически равный одной лишь возможности нашей четырехмерной Вселенной и нашей собственной жизни? Проще всего сравнить этот поиск с возможностью раскрыть закрытую книгу и начать читать. Весь наш мир, эта изменяющаяся во времени пространственная трехмерность – книга. В начале было Слово. Наше собственное существование – книга. Мы рождаемся, когда «открывают» книгу. Умираем, когда «закрывают». Нас читают. Даже когда мы читаем сами себя – вспоминаем события нашей жизни – читают на́с. Все, что с нами происходит – чтение. Кто же читатель? Не кто, а что. Нас «читает», то есть целиком от начала до конца содержит, более глубокое измерение – суть вещей. Наше существование в виде готовой, законченной книги и есть чтение. Воланд в «Мастер и Маргарита», взяв роман, моментально его прочел. Что при этом происходило? Герои книги жили, события совершались. То есть, кто они, герои книги? Кто мы со всеми нашими генами и что он – наш мир со всеми его бозонами? Всего лишь четырехмерная (длина-ширина-высота и время) проекция многомерной (десятимерной) сути. Практически, текст на плоскости.
*
Декабрь. Реальность и виртуальность стремятся соединиться в стихах, музыке, любви, научной теории. Сами по себе живописные полотна, сонаты и сонеты ничего не значат. Их художественные достоинства – достоинства средства, открывающего цель, а цель – то, что за, то, что за ними, реально-виртуальная десятимерность, единое и не делимое на зрителя и пейзаж: красота. Нобелевский лауреат Поль Дирак: «Гораздо важнее добиться того, чтобы в уравнениях присутствовала красота, чем добиться их соответствия экспериментам… так как несоответствие (экспериментам) может проистекать из-за того, что не были учтены (при составлении уравнения) те или иные незначительные детали, которые так или иначе будут выявлены в процессе дальнейшего развития теории… Представляется, что именно тот, кто работает, исходя из стремления добиться красоты в составленных им уравнениях и кто руководствуется внутренним импульсом, выбрал линию, которая действительно является направлением прогресса».
*
Январь. Разница между реальностью и виртуальностью сводится к не-выдуманности первой и выдуманности второй. Выдумано – не выдумано. И там, и там – реальность. Но что такое выдумывание? Скольжение по версиям, проявляющимся на глазах, и выбор одной, в ущерб остальным. Вот почему мир предметов в принципе может быть выдуман из квантового неопределенного мира. Стабилизация объектов, начиная с атомов, вследствие потери элементарными частицами версий при столкновении с версиями других элементарных частиц – выдумывание.
Само ли по себе происходит выдумывание или есть «выдумщик»? Сквозь кротовую нору можно попасть в другую Вселенную – в реальность, не знающую соседней. Но кто будет попадать? Кто этот теоретический «попадальщик», осознающий обе реальности – исходную и искомую? Существование его означало бы единую и неделимую мировую виртуальность, связующую реальные измерения.
Человек – сознающий объект – объективен, то есть реален, и сознает, то есть виртуален. Он – связь реальности с виртуальностью, он все глубже погружается и в то, и в другое. На определенной глубине этого погружения становится неважно, где виртуальность, где реальность. Эта глубина и есть Формула.
Виртуальность, воображаемый мир, побуждающий нас слиться с ним целиком, тянущий в себя «спереди» наше сознание, – это десятимерность в четырехмерном, таком же выдуманном, мире тел, десятимерность нашего сознания в нашем четырехмерном теле.
Доктор виноделия
(2008: события одной недели с флешбэком в 1991)
– Бред! – дослушав «Дневник туриста», откинулся на спинку дивана Белоядов. – Художественной ценности не содержит.
Профессионально декламировавший Вульф, охрипший к концу поочередного, на пару с Белоядовым, чтения вслух «Харона» и «Дневника», по завершении читки наполнил доверху свой пивной бокал…
– Художественную ценность, Алекс… несут в редакцию… или, на худой конец, литературному бонзе «на посмотреть», – оглаживая бороду в после-пивном блаженстве, отозвался Вульф. – А он прислал это мне. Нам.
– Ага. Через пять лет. За это время десять редакций и двадцать бонз обегать – не вопрос.
– С нашими фамилиями в тексте? С доморощенной метафизикой?.. Нет, Алекс, это не для редакций.
– Что это вообще такое? – потряс Белоядов рукописью.
– Приложение к путешествию. Я бы даже сказал: приглашение. К путешествию. Помнишь: «Предложение неожиданных путешествий есть урок танцев, преподанных богом»?.. Ну, еще по одной?
– Я – пас, Лезандр.
Отбросив рукопись, Белоядов уставился на нее. Вульф – на Белоядова:
– Ты когда-нибудь прежде, Алекс, сталкивался с развернутым изложением одного дня твоей собственной биографии?.. Человек конспектирует свое пребывание рядом с тобой, а после – тебе же все это предъявляет. С какой целью?.. Бесцельно – это действительно бред. А цель… – потянулся Вульф через стол к товарищу… – По сути, там что? Если отбросить гребной антураж… слоняться по воде – не может быть целью по определению… если это отбросить, тогда остается…
– …поэзия… М-теория… бред, – загнул пальцы Белоядов.
– То есть, разговоры. Ваши разговоры о физике. Наши разговоры о лирике. И его разговоры с самим собой. Чувствуешь?
– Что я должен чувствовать?
– Что цель… и есть разговоры.
– И… что?
– Ты свободно разглагольствовал о мироздании, я так же непринужденно – об изящной словесности. А сейчас у меня ощущение, что – нет, не свободно, что именно – по принуждению. Что все это из нас с тобой извлекали…
– Так оно так и было.
– …а теперь возвращают. На место. Подредактировав. Я не прав?
– Под-редактировав? Вот это вот – под-редактировав?.. Документалистика! Хроника! Что там под-редактировано?
– Да вот не там, понимаешь. Здесь и сейчас, – постучал себе пальцем по лбу Вульф, – все редактируется. Происходит. Как тебе объяснить…
– Да знаю я, о чем ты сейчас начнешь! Мы ему – М-теорию, он нам – эту… десятимерность сознания! У меня, Лезандр, на десятимерность сознания иммунитет, как на «советскую власть плюс электрификацию всей страны»! В аспирантуре еще: полез один на трибуну. Я, говорит, изобрел метод наблюдения, абсолютно не влияющий на объект. Я встал и вышел.
– Да?.. – наморщил лоб Вульф, наполняя бокал. – А мне показалось…
– Ну, хочешь, я все, что тебе показалось, разъясню? Как сову Шарик! Оставь мне эти «Записки охотника» на недельку, я посмотрю. Со Львом пообщаюсь… В следующую пятницу вот на этом же месте я тебе на пальцах разложу все, что тебе показалось.
– Да бог с ним… – огладив бороду, Вульф выжидательно посмотрел на товарища: – Как насчет «Сизенького голубчика»?..
– Лезандр! В следующую! Пятницу!
– Ну, в следующую так в следующую.
Хорошо зная это внезапно овладевавшее Белоядовым, прорывавшееся во взгляде беспокойство, Вульф потихоньку стал собираться.
Не успела закрыться за ушедшим дверь – хозяин квартиры, плюхнувшись в кресло-каталку, с рукописью в руках подъехал к столу.
В какие-нибудь полчаса разбор текста был завершен.
Скользнув взглядом по истертым корешкам книг на полке, Белоядов подкатил на кресле к шкафу. В заднем ряду по худобе и глянцевому переплету нашарил искомое. Да! То что нужно! Рабочая, над столом, полка – не тот случай. Имея дело с не замутненным формулами сознанием, правильнее пытаться взглянуть на предмет тем же девственным взором.
Прежде всего: отношения мира тел с квантовым миром… Листая, проглядывая по диагонали популярное издание, дошел до кота Шрёдингера, пытаясь «взглянуть тем же взором» – как впервые…
Итак. В закрытом ящике – живой кот и механизм: счетчик Гейгера с радиоактивным веществом, молоток и колба смертельного яда. Колба может быть разбита механизмом, приводимым в действие радиоактивным распадом. Распад носит вероятностный характер: 50/50. Если распад произойдет, молоток разобьет колбу и яд убьет кота; если не произойдет, механизм не сработает и кот будет жив. В квантовой теории не существует «или», этого «распадется или не распадется». Существует «распадется/не распадется» – сразу, слитно, вместе, одновременно («волновая функция распавшегося атома складывается с волновой функцией целого атома»). Таким образом, кот в ящике – сумма живого и мертвого кота. (Ньютон послал бы на хрен). Та-а-ак… Вот: любое тело – сумма всех возможных его состояний… женщина – беременна, не беременна, девочка, старуха, мать – одновременно. Волновая функция женщины. Постановка вопроса ясна. Или не ясна? Кому-то может быть не ясна?.. Да не-е-ет, ну что тут…
Та-а-ак… Копенгагенская интерпретация (Нильс Бор): открываем ящик – или: «Мяу!..», или: мертвая тишина – волновая функция зафиксировалась в одном из двух состояний. То есть, имеется невидимый барьер, разделяющий мир атомов и мир котов: в мире «кошачьего» здравого смысла, в отличие от мира атомов, волновые функции уже зафиксированы.
Но как раз именно «кошачий» смысл, замешанный на сегодняшней, пост-нильс-боровской, физике, стремится преодолеть любые невидимые барьеры.
Значит, что?.. Или всем на свете, включая распад «нашего» атома урана, управляет космическое сознание (бред!). Или все вероятности всего реализованы во множественности Вселенных: при любом квантовом событии Вселенные множатся, и в одной из них кот жив, а в другой – нет. При этом волновые функции множащихся Вселенных теряют когерентность друг с другом, и, например, живого кота, открывая ящик, видим именно мы, а дохлого в параллельной Вселенной – уже другие мы: мы-не мы – так же, как и мы, считающие себя единственными в своей единственной Вселенной.
«Не уплыли мы куда-то туда?.. – оторвавшись от книжки, огляделся вокруг Белоядов… – Не страшно далеки от народа?..»
Теперь: квантовая космология… С какой-то определенной вероятностью отдельно взятый электрон может находиться в любой точке пространства-времени в любой из множества параллельных Вселенных. Однако же вероятность пребывания «нашего» электрона именно здесь, у нас, максимальна. Почему? Почему, если волновая функция Вселенной вбирает в себя все возможные Вселенные? По-че-му? Похоже, только по одной-единственной причине. А именно – по той, что ее волновая функция больше, чем у других Вселенных, которые из нашего поля зрения – фррр!.. – поскольку их волновая функция меньше и теряет когерентность с нашей. Чья волновая функция больше – у того и мы с нашим звездным небом над головой, остальным – хрен… А почему она больше?! И почему у тех, с дохлым котом, больше именно их волновая функция?! То есть почему мы – не они?!
Тпррр!.. Приехали… Вот и все «выделение мира тел из квантового неопределенного мира». Похоже, всё как всегда. «Так-то» потому что «вот так-то»!.. А почему «вот так-то» – не наше дело. С нас и «вот так-то с так-том» – выше крыши…
Покачавшись в кресле со сцепленными на затылке руками… Белоядов схватил со стола рукопись:
«Выдумано – не выдумано… И там, и там – реальность. Но что такое выдумывание? Скольжение по версиям, проявляющимся на глазах, и выбор одной, в ущерб остальным. Вот почему мир предметов в принципе может быть выдуман из квантового неопределенного мира. Стабилизация объектов, начиная с атомов, вследствие потери элементарными частицами версий при столкновении с версиями других элементарных частиц – выдумывание».
Утрата когерентности с параллельными Вселенными, настройка фокуса на мир тел… Сжатие волновой функции «наших» атомов от столкновений с «чужими» атомами вплоть до иллюзии неподвижности и плотности тел… Выдумывание…
«Скольжение по версиям, проявляющимся на глазах, и выбор одной, в ущерб остальным»… объекты стабилизируются потому, что… выдумываются… воображение кончается изображением… виртуальным… запрограммированным… так же, как развитие живого организма запрограммировано в генах: в нужный момент распуститься, раскрыться!.. значит, сумма столкновений с «чужими» атомами вплоть до формирования иллюзии плотного тела – программа, подобная той, что в ДНК… та же самая… это одна и та же программа… и значит… – чувствуя приближение нового пространства, освобождающегося в сознании для странной, одновременно простой и важной, собирающейся войти, мысли… – Белоядов вздрогнул!..
…Встав, пошел на звонок, отметив про себя аналогию ситуации с той, пятилетней давности, когда на покрытом подснежниками берегу байдарочной речки вот так же, как и сейчас, всплывшее с большой глубины необычно красивое, новое понимание спугнули неосторожно и грубо…
– Привет, – как-то странно, одновременно просто и важно, собираясь войти, произнесла в дверях Лика…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– …Феномен милой девки? – переспросил Белоядов. – Милая девка?
– М-г… – высунувшись из-под одеяла, потянулась руками в потолок Анжелика. – Я у тебя… Но не – моя подруга у того, чья она теперь.
– Ты не сказала «бывшая».
– Ну, а к чему это… бывшая, будущая.
– Как «к чему»? – повернувшись, потянул носом Белоядов.
– «Вы раскаетесь»… – спрятала руку под одеяло Анжелика. – Каренина… Жизнь раскается. В чем?.. Покаяние. Совесть и суицид… Совесть где? – в настоящем. Суицид где? – в настоящем. И связавшее их «вы раскаетесь» – в настоящем. Всё здесь, сейчас. Где здесь будущее?.. Так и у нас с ней, с подругой. Она на супружеском ложе. Я на твоем. Жена. Милая девка. Где здесь бывшая? Будущая?
– Как это: «девка»?!
– Не то-о-о… Ну как… м-м… – поморщилась Лика… повернулась к нему, обдав слабым, почти прозрачным, коньячным духом: – Лолитин смешок в фильме Лайна.
– Смешок?..
– Глубоко задевающее… Видел бы ты вчера свое лицо. Когда открыл. Вот так: никого-никого, никогда-никогда, только ты в дверном проеме, как в вечности. Я не о своей уникальной привлекательности: ты знаешь, кому я в первую очередь критик. Теперь уже дипломированный. Просто – задевающее (по той или иной причине) глубоко, вытаскивает нас из себя. «Дорогие создатели кинофильма “Побег из Шоушенка”, не планируете ли вы снять кино о побегах также и из других тюрем?..» Есть состояние, связь которого с вечностью – очевидна. Этот ее смешок, и – никакого окоченевшего в детском неврозе стареющего господина. А вместо него – кто-то настоящий, кем он всегда и единственно был. То, что мучает недостижимостью, достигается в момент смешка.
– Что? Что достигается?
– Угадай… На посошок, и я побежала…
Со времени их знакомства на какой-то литературной тусовке (куда Вульф затащил ничего не подозревавшего о цели прогулки Белоядова, задурив ему по дороге голову чудовищно поэтической интерпретацией последних данных, полученных с помощью мощнейшего в мире аризонского телескопа) прошло не более нескольких месяцев, на протяжении которых вошедшая у новоиспеченной пары в привычку манера сдабривать физику литературой ни разу не подводила.
Началось первым же вечером, когда, сдвигая бретельку с ее плеча, он вдруг услышал: «Что если не к людям Христос Достоевского?» – и, замерев, выждав, продолжил уже под это:
– С чего вдруг взяли (да, правда, с чего? – согласился с ней взглядом), что это люди: Настасья Филипповна, Рогожин? Через Тоцкого запустили мельницу. Уронили ангельскую душу. «А поле битвы – сердца людей»… Другая битва, сердца другие. Кто Рогожин? (Кто?.. – молча переспросил он.) Иуда на падшего ангела? Момент возвышающий? Смерть очищающая? Да есть ли он, Иуда этот сам по себе (разведя руки, едва не выпав из телепортации на полдороге к дивану), без первого, совратителя? Идиот – пронесение чаши мимо? Но не простое. А через: «Шла бы в прачки!» Здесь нет людей, ангелов, Спасителя в чистом виде. Не имеется. Читать надо не на земле (утонув в его взгляде, покивав…) – на небе, но о земле: решается ее судьба. Всегда все решается… не по горизонтали… я не о том… не в споре, не в столкновении. Не – испытывают они истинную свою силу… нет-нет, нормально… а – пропускают сюда то, что над ними. Ка́к это видно на Аглае, у которой этого «над» нет!.. м-м, как видно… да-а-а… сама-а-а по себе-е-е…
Чуть позже, уже не сбивая с толку:
« – У меня нет жеста приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не соответственные мысли, а это унижение для этих мыслей.» Мысль бывает унижена. Не оскорблена – унижена. Поставлена на место: ниже…
Сцена на зеленой скамейке… Как скучно с этими… земными… устраивающими общение с самой собой, с над-собой в виде другого человека рядом с собой. Для них эта сцена удивительна, достойна пера, для над-сознания же – сон… скука…
«…как если бы увидели вашу любимую женщину в клетке с надсмотрщиком…» Она первая верит, что сама виновата, сколько бы ни кричала о своей невиновности. Падшая бесится о своей ангельской природе. А падение – что? Нисхождение над-сознания в сознание. Наслаждение сознания своим позором – месть Ему, все это допустившему. Все, все… не буду больше…
Письма ее к Аглае – то же общение над-сознания с сознанием, принижение себя под последнее. Не буду-не буду…
Принижение для воздействия на сознание Аглаи с пустотой ее над-сознания.
– Как ее зовут, – не выдержав, спросил он тогда, – твою подругу?..
Слушая теперь о том, что вечность такого вот Лолитиного смешка, легко проникая в иллюзию недолгого, каких-то семьдесят оборотов земли вокруг солнца, пребывания в самом себе, – главное, что эта вечность делает, – давая до себя дотянуться, наполняет пониманием того, что там, внутри, в ней, можно оказаться, ею можно больше, чем собою самим, воспользоваться… – слушая краем уха, наблюдая перед собой то, в чем оказался и чем воспользовался, краем глаза Белоядов уже не литературно, а физически скользил прямиком туда, где все давало дотянуться, воспользоваться: неадекватное восприятие – искажение проекций… Неадекватное… искажение… Это как проекции одной и той же сцены на плоскость, шар… полушарие… информация искажается… в мире тел… Сознание – проникновение… в виртуальность… Искаженную полушарием… или нет?.. В виртуальность тел или того, что они открывают… скрывают: в исходную чистоту проекций?.. Проникаешь – частицей или волной, то есть полушарие – следствие овладения или причина?.. Куда проваливаешься, когда не в сознание?.. почему это формула?.. почему единица и электрон – не бледные… не смуглые… одинаковые… Единицы – одна и та же единица, электроны – один и тот же… один и тот же электрон – искажаясь полушарием, связующий тело в образ… из образа выплывающий полушарием… Скольжение по версиям и выбор одной в ущерб остальным… Стабилизация объектов – выдумывание… Сумма столкновений с «чужими» атомами вплоть до формирования тела – программа… та же, что в генах… Программа – одна… Всеобъемлющая… Внутри и снаружи… И в генах, и здесь, снаружи, – столкновения тел…
– Ты что… именно так сочиняешь диссертацию?.. – не узнавая своего голоса, спросил он под продолжавшийся дамский монолог.
***
Утонувший в мягком кресле, уставившийся в «стену размышлений» Вульф наслаждался детализацией представлений о том, «что вроде бы и что на самом деле».
Везде и всегда – вроде бы и на деле. Внешнее и насквозь. Демонстрируемое и с головой снедающее самого демонстратора. Первое называют «казаться», второе – «быть».
Как там?.. «…мы живем, ровно ничего не зная о существе, которое мы любим.» За столетие – никаких изменений.
Он вспомнил тот вечер, презентацию, на которую затащил тогда Белоядова… Тот взгляд «существа, которое мы любим» на «существо, с которым мы дружим»…
А «лю́бим» ли?.. Любил ли он взгляд, в одну секунду изменившийся вдруг до этого «ровно ничего не зная о существе…»? Или любил существо – совершенно не связанное со взглядом и с… со всем остальным… существо, выражавшее себя… демонстрировавшее себя только в самый неподходящий момент?.. Не подходящий для чего? Для того же взгляда, уже блуждавшего под тяжелое, старавшееся казаться легким, дыхание. Для всего остального, сверх меры вещественного, непередаваемо вещественного рядом с открывавшимся существом…
– «…Когда мне было десять лет, – как наяву, услыхал теперь, глядя в стену, Вульф голос существа, с которым, ничего о нем не зная, прожил полгода, – я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист – зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал… Они нехороши потому, что не знают, что они хороши…»
– «Все люди добрые?..» – его, Вульфа, голос из «подземелья», «подвала»…
Существо, игнорируя «подземелье»:
– Кириллов – Ставрогину: «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив… Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив… Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого»… Шатов (без всякого перехода, без паузы) – ему же: «…знаете ли, почему вы тогда женились, так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмыслица доходили до гениальности!.. Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества? Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения?»
– Сразу две бездны, суд Карамазова… – «подземелье».
– Самоубийство, – перекрывают, отрезают «подземелью» доступ к «поверхности». – Самоубийство Кириллова: образ мой вечен, и сам я не нужен…
«Образ мой вечен… – скользнул Вульф взглядом по голой стене… – Образ мой вечен…» Как там у Пруста?.. «…мы живем, ровно ничего не зная о существе…» Это ясно… Вот: «…подлинная красота есть нечто столь своеобразное, столь новое, что мы не признаём ее красотой». Следует добавить: таково же, вероятно, первое впечатление поэта от пришедшей в голову гениальной строки – от «пришельца». «Пришелец» – поэзия в чистом виде (расставляющая все по местам, показывающая, кто на самом деле в доме хозяин, а кто пришелец) – не только небывалые словосочетания, но и нарушение так называемых «законов» стихосложения вроде избегания глагольных и неточных рифм и тому подобное… Знают ли гении, что что-то там нарушают? Другими словами, эти самые «законы» установлены до или после нарушения? Вдуматься в вопрос… понять вопрос означает ответить на него: подлинная красота, то, что происходит между гением и его строфой, – беззаконие. «Законы» – отражение пришедшего в себя авторского взгляда… рецидива… копирования… Не столько самого копирования – а… не достижения в этом копировании содержащихся только в оригинале: безвременья, бесцельности, собственной своей бесхозности… Не достигаешь – и отступаешься… уходишь… идешь, разбираешь дорогу с возможною целью пути, с «законами»… Вот в чем Лотман не прав, занимаясь больше законами, а не беззаконием… «Музыку я разъял, как труп»… Сальери не мог отравить Моцарта. Несмотря ни на какие легенды и самооговор. Это художественное убийство – плод воображения второго такого же Моцарта – Александра Сергеевича, смотрящего на вещи так же, как и Моцарт, видящего глазами Моцарта и слышащего его же ушами («Ты, Моцарт, бог…» означает: слышишь Бога), тогда как любой возвысивший себя карьерист от искусства, в силу своей тугоухости, органически не способен «услышать» чью бы то ни было гениальность, «гений» среди современников у него всегда один – он сам («Уж я-то знаю!..» – покивал голой стене Вульф). Этот самый «гений», обласканный судьбой, попросту не мог завидовать какому-то Моцарту… Так идет жизнь. Разделяясь на вечное и преходящее. Повернувший с полдороги назад Сальери и покатившая к кладбищу телега…
«О чем я?.. – очнулся Вульф… – Образ мой вечен, и сам я не нужен»… То же самое – произошедшее с… между двумя, если смотреть на это со стороны образа этой парности, ее неизбежности и потому – осуществленности. Изменить точку взгляда: взгляд не из твоего тела, не из пары тел, не из произошедшего с этой парой, а – из образа пары, содержащего все ее мгновения сразу, слитно, и если распавшегося на мгновения, то начавшее происходить – с кем?.. – с телами… с тобой… вот откуда ты и твоя жизнь…
…А там, за последним мгновением, за кончившим происходить, в пустоте, не покрываемой образом, – ты и твоя жизнь – куда?
А та, другая? Не твоя – куда?
Исчезла. Что хуже? Не знать. Или исчезла? Что хуже?..
Настоящая смерть – знать о смерти своей половины в образе своей пары… Нет, не настоящая: ведь и тогда знаешь почти ни о чем.
Невозможно. Умереть золотинке от солнца, плавающей в голубом райке, – невозможно… И этой улыбке: одному лишь предчувствию, впечатлению улыбки – может, всего лишь от этой же золотинки…
– Нет… – рука, перехватывающая его руку: умереть невозможно самому по себе этому, безо всякого продолжения, без новой версии, только этому, самому.
– Здесь же нет никого…
– Я есть.
– Уверена?.. Я прямо чувствую, что это не ты… что это что-то вместо тебя.
– Поэтому еще больше: нет.
– Боишься разменять то на это?
– Всегда… не у нас с тобой – всегда: «что-то вместо» – не она, а он. Чувствует, что ее будто бы нет, на самом деле являясь тем, кого нет, – он.
– Ты имеешь в виду кого-то конкретного?.. Кто «он»?..
