Страница 3 из 4
Маленькая дрожащая тёплая ладонь ребёнка коснулась морды драконихи, которая придвинулась к Димтриксу поближе. Существо спокойно выдохнуло массивный поток дыма, окутавшего мальчикас ног до головы, захватывая также и часть Анаис.
Димтрикс закашлялся и зажмурился, боясь, что попавший в глаза дым может ослепить.
Когда серые клубы рассеялись, перед Димтриксом стояла на одном колене нагая Анаис, чуть склонившая голову. Мальчик, обрадовавшись и испугавшись одновременно, отбежал в сторону и поднял с земли самый большой кусок ткани, который только сумел найти и, вернувшись, накинул на плечи девы. Он замялся, не зная, стоит ли протягивать ей сейчас оружие, и чувствовал себя крайне неловко, переминаясь с ноги на ногу. Анаис же, придерживая одной рукой новую накидку, быстро встала на ноги и порывисто обняла Димтрикса, прижимая к своей груди и одаривая россыпью поцелуев его огненно рыжую голову. Одной рукой она сама взяла меч из рук мальчика и чуть согнула ноги, чтобы посмотреть тому прямо в глаза.
Её собственные зрачки пульсировали изнутри, белок был трудно разлечим из-за красных сосудов, которые словно бы светились изнутри. Она чувствовала сильное желание активно двигать лопатками и моргать каждую четверть секунды. Во рту вязал сам воздух, и язык непослушно стремился прижаться к нижним зубам.
– Ты спасла меня, – выдохнул Димтрикс, прослезившись.
– Ты меня-тоже— ответила Анаис, всё же сумев через вернуть контроль над своим ртом. – Иначе бы я так и осталась бы монстром.
С печалью и страхом в глазах Анаис огляделась по сторонам.
Разбитая крыша храма на земле, полыхающая таверна, из которой доносились звуки падающих вниз этажей и разбивающихся сосудов, плавящиеся доспехи стражей, гвозди в тележках рядом с рынком, почти гладкая земля, на которой ранее стояла лавка булочницы.
– Если бы не ты, я стала бы чудовищем, заслуживающим самой жуткой смерти к концу этого дня.
– Что случилось, Анаис? – спрашивал Димтрикс, стараясь поймать взгляд подруги, чтобы та не смотрела на свои деяния.
– Я… Я не знаю, – поняв, что от неё хочет мальчик, она пошла ближе и посмотрела ему в глаза, положив холодные ладони на тёплые щёки. – Этот яд… Я почувствовала, как он горит во мне, чувствовала, как кровь заполняет сердце, но потом всё прекратилось. Я стала ощущать внешние изменения с моим телом, но гораздо… гораздо чётче я чувствовала, как часть меня буквально закривала о любви к тебе, братец, но мысль о мести Оль Гинье заняла все мои мысли. Я почти не видела ничего, что меня окружает.
– Зелье оборотня, – прошептал Димтрикс. —Ты стала собственными желаниями. Тайными и явными. А кроме тех двоих ты ненавидела ещё и мир, который сделал из тебя воительницу.
Анаис погрузилась в раздумья, собирая полную картинку того, что произошло в этот сумасшедший день.
– Стой! – воскликнула девушка-полудракон. – А где хоть кто-нибудь, кроме солдат?
Оба внимательно осмотрели поле бойни.
Действительно. Из простых людей, на которых Анаис совестливо было смотреть, на улице и в домах, по всей видимости, умерло в последние минуты не более чести (?) человек.
– Кажется, я догадываюсь… – протянула девушка, хватая мальчика за руку. – Ну, что скажешь, братец? Поможешь мне закончить эту историю?
Димтрикс, не до конца понимая значения её слов, кивнул.
Они быстро покинули город через горящие главные ворота и быстро устремились в сторону их лагеря, но свернули, не доходя до него, и оказались перед речкой. Вдоль неё продвигалась вереница людей, которых вёл Рум. Все они выходили из потайного отверстия в холме. Значительного большего по сравнению с тем, в который заползала Анаис.
На лице владельца таверны сияла противная ухмылка, в которой только незаметность губ из-за бороды смягчала раздражение, просыпающееся в наёмнице при их сближении.
В руках он держал хорошо знакомый девушке стеклянный сосуд, в котором дремала голова с крыльями летучей мыши. На поясе Рума красовались ножны, в которых был заточён кинжал, отдалённо напоминающий тот нож, который Анаис метнула в одну из его охранниц.
– Кого я вижу! – воскликнул трактирщик, чуть приподнимая брови, как игрок в карты, желающий спровоцировать соперника на глупый ход. – Вижу, маленькая семья снова в сборе и мой подарок сумел помочь. Прошу, пусть поблагодарит кто-то один.
– Ты хотел, чтобы Оль Гинье стала безумным драконом, а ты бы забрал все её наработки и людей, что и сделал. Пожертвовав нами, – спокойно проговорила Анаис, интуитивно держа меч за безопасное основание лезвия у правого бедра.
– И получить самое кровожадное творение человека и природы, которое только видел свет в этом веке? – после этой фразы Рум слегка засмеялся. – Нет, нет. Всё куда проще. Ты физически не смогла бы поразить ведьму, я заранее проверял с другими людьми. Мне нужны были те, кто в любом случае убьёт её, обезглавит город и внесёт в души этих людей необходимую панику.
Палец трактирщика сначала уперся в грудь Анаис, а затем – в её спутника. Каждый жест он спороводил одной фразой.
– Месть за брата и собственное прошлое. Месть за себя, сестрёнку и наведение порядка на руинах диктатуры.
Анаис скинула с себя ткань, вызывая изумление и восхищение у стоявших за спиной Рума мужчин. Она слегка подбросила вверх и поймала его, беря обратным хватом.
– Полно, красавица, полно, – протянул Рум. – Тебе то прекрасно известно, что моего нового маленького друга сложно убить. Легче, чем моих защитников из завсегдатаев, но после случившегося в городе, ты на это не пойдёшь.
Перед Анаис возник мужчина в форме, с которым до этого она коротко обсуждала тактику неудачного для её сестёр по оружию сражения.
– Прости подруга, – сказал он, демонстративно кладя ладонь на рукоять своего меча. – Но лучше уйди.
– Я слышала, что делают эти головы, – сказала Анаис, указывая кончиком меча на сосуд. – Собираетесь продавать их за море и продолжать создавать монстров?
– Не зря же я, в конце концов, одному морскому правителю, несколько лет назад, подкинул идейку для налаживания своей торговли. А потом – ещё раз. – Из-за бороды всё же показались тонкие сероватые губы и белоснежная зубастая улыбка. – Я нашёл покупателя, который будет платить и делиться результатами собственных исследований. Что в конечном итоге приведёт к открытию бессмертия. Которым я смогу поделиться со всеми этими прекрасными людьми.
С этими словами он повернулся лицом к своим людям, ловя на себя море улыбок.
– А до тех пор эти твари будут создавать из людей монстров, что не живы и не мертвы.
– Их будут использовать как оружие! – резко вступил в разговор Димтрикс. —Опаснейший яд, которым можно отравиться, лишь находясь рядом, тоже был изобретён с целью бессмертия. Война вернётся и вернётся с тем, что мы туда отправим. Пускай вы станете бессмертными, но вы будете оторваны от всего, что происходит за городом. Никаких друзей там, никаких приключений, странствий… – мальчишка посмотрел на подругу, которая просто ему кивнула. – Поверь тому, кому суждено было жить дольше положенного. Нет ничего хорошего, чтобы жить в тени собственного бессмертия и неизбежно видеть в любой окружающей жизни смерть. Я бы многое поменял… Остановил бы войны, заставил бы талантливых людей учиться прежде всего медицине, чтобы они могли лечить, запретил бы охоту ради забавы или досуга, но, если бы мог, я бы даже тогда не отнял у людей смерти. Ведь она – повод делать мир лучше.
– Красивые слова, змеёныш, – хмыкнул Рум, саркастически похлопывая по сосуду, заставляя создание внутри морщить лоб. – Люди! Вы знаете, кто этот лицедей? Он – тот, из-за кого умирали ваши сыновья, братья и избранники! Он – отродье кровосмешения, в котором пробудились его древние чужеродные силы, из-за которых он пережил бы их, так или иначе, но он скрывался и привёл к тому, что безумец с женским лицом истреблял детей нашей земли! Ему ли рассуждать при нас о смерти? Все люди, поддерживающие подобную ересь и порождения магии, должны либо служить нам, помня о своей вине перед. Либо умереть…
Мужчина с мечом понял всё без приказа. Как и троица его бывших сослуживцев. Анаис нанесла первый удар, словно ветер, подлетая к группе противников, осторожно проводя лезвием перед их лицами. Двое, стоявшие посередине, успели защититься, в то время как первый в ряду и последний, – не ожидавший, что у девушки получится до него дотянуться, – обзавелись шрамами в районе скул. Сообразив, что, стоя рядом, они мешают друг другу, а еще с трудом смогут отбиваться от ударов более длинного и прочного, чем у них, оружия, ветераны отступили в разные стороны, ошибочно дав Анаис дополнительный простор в маневрах, точно в танце. Стройное гладкое, тронутое редкими шрамами, тело кружилось в разнообразных пируэтах, нанося противникам удары самых неожиданных направлений и типов. Её позвоночник вместе с изящно двигающимися руками напоминал нежное, но неприступное для молний, дерево с тонкими ветвями. Грудь слегка приподнималась в такт закручивающимся волосам, развиваемым порывами ветра. Работы ногами была также естественная как работа рук и вместе с гладкими, сильными бёдрами создавали отдельное природное чудо, похожее на движения языков огня в костре или перебор копыт свободной лошади.
Сердце и глаза Димтрикса покорились этому зрелищу. Он знал, как и они, что воительница могла убить их каждого лишь одним ударом, использовав тот прием, который пошёл на вооружение в войсках после того, как ветераны стали отходить от дел, но не делала этого. Так на девушку повлияла вина и осознание тоски этих людей. Впервые со дня их встречи мальчик мог сказать, что гордится своей названной сестрой. Хотя, конечно, это была больше гордость за себя из-за знакомства со столь талантливым воином.
Девушка подлетала над землёй, кружась в воздухе, отбивала укол солдата, увидавшего открытую спину, переносила вес на спину и отлетала к следующему противнику, приземляясь босыми ногами перед ним. Нанося максимально очевидный, но эффектный удар, хоть немного скрывая податливость.
– Ты трусишь, – сказал Димтрикс, переводя взгляд на Рума, проходящего мимо с сосудом.
– Что ты сказал? – с долей надменности переспросил трактирщик.
– Ты боишься смерти как никто другой. Ловишь удовольствие от сделок и собственных многоходовок, как ребёнок, прочитавший нечто новое. Потому что только так ты можешь проверить, что ты ещё жив и не потерял рассудок. А если придётся, ты для этой проверки убьёшь всех вокруг.
– Думаешь, что знаешь меня?
– Сейчас проверю.
Димтрикс подбежал к Руму и протянул ему руку.
– Тебе нужно подтверждение своей победы. Как можно более сладкое. Жалкое согласие на плен не так приторно как банальное убийство.
Рум поднял руку, останавливая бой за своей спиной.
– Умный мальчик, – вновь улыбнулся он, резко хватая мальчика за протянутую руку. – Что это!?
Трактирщик скривился от острой боли рядом с одним из пальцев.
– Заноса, господин Рум, – пожал плечами Димтрикс. – Скажите, а вы для зелья оборотня использовали ведь мою кровь, чтобы Анаис смогла обратиться?
– Да, – ответил Рум, с недоверием глядя на вторую свою руку, которая начала трястись, расплескивая жидкость в зажатом сосуде.
– Можешь при случае где-нибудь записать…– произнёс с хитрым прищуром Димтрикс. – Моя собственная кровь, по всей видимости, на меня не действует!
С этими словами, мальчик побежал к Анаис и сказал всем горожанам собраться в одну кучу, но не топтать друг друга. За своей спиной он слышал человеческий крик, удары сапог о землю. Это стихло лишь на короткий миг и вернулось уже в виде драконьего рёва с отголосками змеиного шипения и ударов длинных когтей о землю.
Димтрикс выхватил у подруги меч и обернулся к Руму, становясь в стойку.
На месте бородатого трактирщика стоял дракон, равным по росту двум лошадям, а в длину – трёх лошадей, вставших в один ряд. Его морда была более угловатой и вытянутой, чем у дракона-Анаис. На спине была вереница шипов, поднимающихся и опускающихся в такт дыханию, осуществляемому узкой грудной клетки цилиндрической формы. Шипы были единственным белым элементом,все остальное тело покрыла чёрно-бурая чешуя.. Длинные тонкие когти, напоминающие закруглённые ногти Оль Гинье, были запачканы какой-то бесцветной слизью, которая медленно стекала и падала на землю каплями. На животе и нижней части груди чешуи не было. Но кожа оказалась хоть и мягкой, но достаточно тёмной и натянутой, чтобы разницы между ней и остальным телом нельзя было заметить со стороны. Крылья по форме походили на крылья летучей мыши были покрыты чешуёй бурого цвета.
– Вот как выглядит бессмертие, люди, – сказал Димтрикс. – А точнее, его смесь со страхом и мерзостью.
Дракон захлопал крыльями, поднимаясь над землёй и полный ярости подлетел к группе горожан, начиная медленно открывать пасть. Прежде чем испустить пламя, существо увидело перед своими оранжевыми глазами с кошачьими зрачками Димтрикса, уверено смотрящего на него. Пасть ящера раскрылась, освещая всех перед собой светом приближающегося пламени. Мальчик отбежал в сторону, подпрыгнул, хватаясь за крыло, потянувшее его вверх, размахнулся мечом, отправившись в полёт ровно над головой зверя. Он размахнулся так резко, что на миг Анаис и часть столпившихся увидели полосу разрезаемого, уходящую за спину воина, напоминая своими очертаниями край драконьего крыла. Приближаясь к земле, Димтрикс нанёс удар сверху вниз и наискось, разрезаявырвавшуюся струйку пламени и то, что готовилось вырваться за ним, проникая в пасть чудовища и оставляя меч торчать между клыками за разрезанные кровоточащими подобиями щёк. Дракон взревел, резко развернулся, чуть было не рухнув на землю, и полетел прочь в сторону большой воды.
Приземлившись на землю, Димтрикс заныл, ощутив сильную боль в коленях.
Анаис, не теряя ни минуты, подбежала к другу и помогла ему встать.
– Я могу его убить,– говорил с предыханием Димтрикс. – Теперь он…
– Всё в порядке, – успокаивала его Анаис, скрывая свою наготу под накидкой. – Ты молодец. Смотри.
Димтрикс увидел, как прямо перед ним горожане и даже бывалые вояки преклонили перед ним колено.
– Молодой лорд, – чётко, спокойно и с уважением произнёс главный из солдат: Простите нас за нападение на вашу спутницу.
– Что? – непонимающе тихо произнёс Димтрикс, жестом прося у Анаис подобрать, выпавший из рук обращённого Рума, сосуд.
– Вы защитили нас от того, кому мы доверились, хотя были не обязаны. И в ваших словах есть смысл. Если за кем нам теперь и стоит следовать, то за вами. Иначе мы станем простыми разбойниками и одичаем.
Воительница принесла братцу сосуд с тварью.
– Что думаешь с этим делать?
– Знаешь какое-нибудь место, в которое за ним никто точно не полезет? – ответил вопросом на вопрос маленький лорд.
Девушка задумалась, а после ответила:
– Думаю, да. И, если мы сможем наладить канализацию бывшей таверны, убережём этот секрет от раскрытия до самого падения самого города. Только надо будет очистить подземелья.
– Позвольте нам помочь, господин, – попросил один из солдат.
– Нет, – резко ответил Димтрикс. – Я, так уж и быть, принимаю от вас статус лорда и правителя города и близлежащих земель. Так что слушайтесь меня и делайте всё, что я скажу. Пусть какой-нибудь солдат возьмёт с собой женщину и пройдётся по всем деревням с рассказом о том, что здесь случилось, и о том, что безбородым юношам не следуют более скрываться, а следует пребыть ко мне, чтобы помочь нам отстроить город заново. Пусть другие воин и женщина пойдут к заставам наших защитниц с просьбой прийти и защищать город, пока он не будет перестроен полностью. Остальным надлежит идти за мной, после чего они перейдут под контроль кого-то, кто разбирается в строительном деле. Первые мужчина и женщина пусть ещё попросят с деревень по повозке, лошади и по трети заготовленного дерева.
Анаис, сбрасывая тварь в подходящее по форме отверстие, смотрела на своего друга издалека и вздыхала, думая, стоит ли сейчас улыбаться или грустить. Но она гордилась им так сильно, как только могла. И собой, как мастером фехтования: она сумела передать такие навыки этому мальчишке, который по духу был мужчиной, по возрасту – юношей, а телом – ребёнка.
– Вопросы?– продолжил обращение к людям Димтрикс.
– Никаких, лорд, – ответил, выступивший вперёд человек в одежде рабочего. – Я помогал церкви в ремонте храма в своё время. Думаю, смогу взять на себя отстройку большей части зданий. Меня зовут Мис Рам.
– Хорошо. Рассчитываю на тебя, Мис Рам. Ступайте тогда с оставшимися людьми вперёд.
Две пары быстро образовались и откололись от вереницы людей, отправивших в долгое путешествие по деревням. В то время как Димтрикс слегка замедлился, чтобы идти вместе с Анаис чуть в стороне от народа.
– Наверное, злишься, что у меня не получится теперь с тобой отплыть? – виновато поинтересовался мальчик.
– Да ладно. Я теперь тоже никуда не денусь.
– Серьёзно?
– Да. После того, что я натворила в городе, мне надо хоть немного привести тут всё в порядок. Тем более, мой братик теперь лорд и…
– Я устрою тебя сразу первой помощницей, защитницей и… Не знаю, как назвать ту, которой я устрою танец в чём угодно и с кем только смогу.
– Сколько почестей для простой воительницы, – чуть засмеялась Анаис и начала потирать руки. – Когда отстроите замок, хотя бы центральную часть, советую заняться таверной…
Особо инициативные люди, увидав, что без драконьего приказа и подпитки огонь в некоторых местах просто остался в одной точке, побежали с найденными вёдрами назад к озеру, немного толкая локтями Анаис.
– Ничего… – продолжила она, пытаясь удержать в голове изначальную мысль. – Там, под землёй, уверена, должен быть проход в его кладовую. Где-то же она должна быть.
Внезапно к паре подбежала булочница, у которой на руках была свёрнутая одежда: женская рубашка, пояс и жилет с кожаными подкладками на спине и груди для защиты.
– Но… За что? – удивлённо спросила Анаис.
– Эта голова… Это… мой любимый…. – было видно, как близка эта женщина к тому, чтобы заплакать навзрыд. – Вы просто красивая женщина, которой наверняка холодно и неприятно от взглядов этих мужланов… Но ещё вы отомстили той, что сделала это с моим… любимым и не дали использовать его голову в дурных целях. Знаю, его уже не похоронить, но спасибо вам. Я была готова вонзить в спину того негодяя нож, после чего меня бы убили его люди, что расстроило бы дух моего….
– Всё в порядке, – с тёплой улыбкой произнесла Анаис, принимая одежды из рук булочницы. – Вам спасибо. И удачи. Верьте, вы найдёте своё счастье.
Закивав, женщина удалилась.
– Вот видишь, – ухмыльнувшись, сказал Димтрикс. – Даже горе не всегда делает из людей злодеев. Знаешь, за этот день я почти понял двух человек, желавших править этой землёй. Одной проиграл в дуэли, второго перехитрил с его же оружием. Но до сих пор не ясно, кто из нас троих должен был победить на самом деле. По честности.
– Чтобы это узнать, вам троим придётся не изменять своим принципам и делать то, что велит вам душа.
Парочка и не заметила, как прошла в разрушенный дворец, и начала подниматься по искореженной лестнице. Наверху Анаис переоделась, и они вместе встали перед пропастью, которая раньше была полом, глядя на противоположную сторону, где стоял бамбуковый трон.
– Мира ушла в ту дверь, – указал пальцем направление Димтрикс.
– Хочешь, чтобы я её нашла?
– Не знаю. Наверное, нет. Без власти она столкнётся с самой собой, как и Рум, как я когда-то. Это будет честно.
– Весьма мудро, молодой лорд, – Воительница положила руку на плечо мальчика. – Может быть, я с ней встречусь однажды, может быть, ты возьмёшь реванш. Ты уже давно знал о зелье, которое могло бы раскрыть твой потенциал. Но ты сдержался. Поразительно…
– Наверное. Для меня это естественно.
Анаис взъерошила волосы Димтриксу.
– Чудной ты. Да и я тоже. Ты пока подивись на своё будущее… владение
Наёмница немного размяла свои мышцы. От лопаток до стопы.
– А я опробую новые одежды.
Девушка отправилась в сторону выхода. И, когда она вышла на открытое пространство разрушенной площади, ей на глаза попался верный скакун, которого подвели к останкам таверны. Анаис попросила , проходивших мимо, людей найти в обломках или где-нибудь поблизости что-нибудь вкусного для их хоть и косвенного, но все же тоже спасителя.
Уже через полчаса Анаис вновь стояла в коридорах лаборатории Оль Гинье, сжимая в руках факел и меч, взятый в оружейной дворца.
– Повторим несколько танцев, господа? – с ухмылкой сказала она, вслушиваясь в хруст освобождающихся трупов.
А спустя пару месяцев, когда снежники начали касаться поверхности земли, она также кружилась в крепости. Но отличий было до радости много. Вместо доспехов- красное платье, вместо клинка- красивые ногти. Пальцы же держать не рукоять меча, а ладонь заграничного знатного гостя. Один из тех, кто прибыл познакомиться с чудом восстановления земель, которые казались гиблыми.
– Госпожа.– говорил он, сильно смущаясь: Я готов бесконечно восхвалять вашу силу, но в танце девушкам принято расслаблять и давать мужчинам хотя бы побыть сильными.
– Простите, господин. – говорила она, краснея так как некогда краснело ее оружие: Мне еще предстоит к этому привыкнуть… Не знаю, смогу ли.
Из-за плеча мужчины она наблюдала за мальчиком, которому как равному пожимали руки те, кто, наверное, и в спальне не снимают корон. И он тоже смотрел на нее.
– Нет. Глупая. – шептала она: Конечно смогу. Порой мы можем стать теми, кому завидовали или кого боялись из-за непонимания. В лучших из смыслов.
Утро почти ничем не отличалось от вечера. Солнце выглядело тусклым пятном в небе, заполненном серыми облаками. Те лучи света, что всё же достигали земли, таяли в клубах пепла, что разносили порывы неспокойного и непостоянного как свет от одного удара молнии. Из-за десятков, а быть может, и сотен костров благодарить дневное святило за тепло не приходилось.
Маленький дом в самом конце улицы, полностью захватившей небольшой холм, всё ещё стоял нетронутым ни одной из стихий. Но в пустых, как глазницы мертвеца, окнах было видно, что внутри здания прогулялся не природный, а человеческий ураган. Ураган воров и мародёров. Пустые опрокинутые шкафы из лёгкого ломкого дерева были обрушены на пол. Широкий высокий стол был накрыт шапочками пыли, просыпавшейся в крупные щели, а то и на, покрытый трещинами, деревянный дощатый пол. Всё, что было хоть как-то связано с металлом и светом, было безжалостно вырвано, вывезено, выкорчевано и выбито. Запусти в такой дом крысу, и та, после тщетных попыток в поисках пищи, скончалась бы от голода.
Временами ветер вносил в серость гнетущей тишины тревожное завывание, поскрипывание основания крыши и какофонию шумов с иных улиц. А быть может, и совсем рядом. Воронье карканье, цокот ослабших копыт, лай одичавших собак, а подчас и ужасные вопли из глоток, которые некогда принадлежали обычным людям. И, слушая, спускающиеся раздающиеся сверху звуки, вздрагивая от каждого угрожающего скрипа крыши и морщась от новой порции упавшей пыли, в крошечном пустом подвале сидел маленький мальчик. Он прижимался спиной к самому углу, облачённый в обноски кого-то постарше. Жирные, некогда светлые волосы теперь были похожи на тонкий слой разварившегося тухлого желтка и неровно прикрывали редкие брови над большими, почти идеально круглыми глазами. Из них, как из бездонных озёр стекали последние слёзы. Солёные дорожки огибали короткий слегка заострённый нос, касалась тонких потрескавшихся губ, которые мальчишка так сильно сжал, что казался безротым. Затем слезинки падали вниз на обувь из нитей соломы и деревянных тонких дощечек на стопах.
Мальчик смотрел в сторону лестницы, ведущей из земли аккурат в потолочный люк , ожидая, что тот распахнётся, ознаменуя либо спасение мальчика, либо его смерть.
В любом случае, ему нельзя было долго оставаться в этом месте.
Разум отказывался привыкать к удушающему и пробирающемуся запаху мёртвого тела, лежавшего недвижимо в паре длинных шагов от мальчика с торчащим из грудной клетки, в аккурат центре, топором. Тело принадлежало кому-то, кто однозначно некогда считался человеком или притворялся им. Но сейчас в мёртвенно бледной тонкой оболочке с наростами, какие обычно появляются на поверхности затонувших кораблей или на утопленниках, выпученными глазами, лысой головой, испещрённой вздувшимися синими венами и большими вытянутыми зубами чёрного цвета, не было и намёка на разум и душу.
Даже далёкий от анатомических подробностей малыш понимал, что зловонию трупа скоро будет некуда деваться, и оно захочет овладеть его телом. И тогда он умрёт.
Не зная, имеет ли смысл думать о будущем, мальчик отдавался каждому воспоминанию, которое бросало, как горсть песка в глаза, его сознание.
Как сосед-мясник внезапно ворвался в их с мамой дом. Добродушное лицо было изуродовано такими же наростами как и те, что проступили на трупе. Его красные глаза, за алым цветом которых не было видно зрачков, убийственно жутко смотрели то на ребёнка, но на его родительницу. Мужик бросился к шкафам, где раньше хранилась еда, отталкивая от себя женщину, намерившуюся загородить собой чадо.
Незаметно женщина подала сигнал рукой, чтобы мальчик спрятался в подвал, что тот и сделал. Пока мать медленно дотянулась до кухонного ножа.
– Почему вы не возьмёте все, что хотите из своей лавки? – спрашивала она, медленно отступая к укрытию.
Мясник раздражённо пытался что-то сказать, но не смог, будто наросты захватили его рот, у самого языка. Булькающий звук с примесью скребущего, точно днище лодки задело подводные камни, раздавался из-за ряда потемневших зубов, которые успели удлиниться.
Единственное, что в беспорядочной какофонии смог для себя разобрать мальчик, это слово: «Проклято».
– Сейчас! – крикнула мать сыну, когда мясник замолк и пошёл в её сторону.
Мальчик прыгнул в предусмотрительно открытый люк, который тут же захлопнулся. Всё, что он помнил дальше, – свои попытки найти любой угол внизу, чтобы в нём затаиться настолько, насколько возможно. А также звуки возьни с попеременными шагами мужских и женских ног, танцующих друг с другом в беспорядочном ритме. Тишина не наступала ещё долго. И вскоре, помимо суматохи криков и ругани, он услышал хриплое женские придыхание и тихое мужское ругательство, перешедшее в громкий топот удаляющихся шагов.
Ослабшая, раненная женщина словно иссохшими руками подняла крышку люка и заглянула туда. На её лице даже ребёнок разглядел отчаяние вперемешку с тусклым блеском надежды. Она знала, что ей не следует теперь спускаться, но она была искренне рада одному лишь виду выжившего сына.
В памяти мальчика не отложился звук сапог приближающегося мясника, решившего вернуться и избавить соседку от мучений. Он помнил лишь последний протяжный вздох матери и звериные печальные глаза мужчины за её плечом. Мясник думал, спуститься ли ему вниз, дабы избавить от грядущего столь безвинное создание. Он уже сделал первый шаг, но передумал – лишь бросил окровавленный нож вниз и хлопнул крышкой люка, уходя из дома иволоча за собой тело женщины.
Мальчик не двигался с места. Тогда начался его плач, который, подобно волнам в шторм, то утихал, то возвращался с новой силой. Он лишь иногда выползал из своего угла, на ощупь пытаясь отыскать если не еду, то хотя бы что-нибудь, что способно помочь отвлечься и забыться, заняв руки. После многочасовых поисков он нашёл один единственный податливый кирпичик в стене, за которым во мраке таилась небольшая шкатулочка, а в ней —мешочек с рахат-лукумом, одна головка картошки и кожаный бурдюк с пока неизвестной ребёнку жидкостью.
Видимо, мать давно планировала использовать обычный погреб для редких запасов провианта и игрушек мальчика, если придётся использовать помещение в качестве укрытия. Или как место, с которого начнется дальняя дорога.
Но тогда мальчик не думал об этом. Он помнил, что ему и сестре рассказывала мать, тренируя их выносливость: есть сладкое следует только тогда, когда совершил некий подвиг или когда иной еды нет.. И он не ел и кусочка, блуждая по новому мрачному жилищу, поглядывая вверх, чтобы попытаться понять, какой нынче час с помощью света, пробивающегося сквозь щели в потолке.
Но голод всё же пришёл, как и искушение, и мальчик в полной тишине скушал три кусочка рахат-лукума и попытался запить жидкостью из бурдюка. Но та обожгла рот и словно сама полилась в глотку, щекоча всё вплоть до желудка. Поставив перед собой однозначную задачу запить то, что из еды уже отправилось в рот, мальчик громко сглотнул. За поглощением сладостей ребёнок не сумел уловить становящиеся всё более и более громкими шаги по полу хижины. И жадное чавканье не могло не привлечь к себе внимание голодного существа, что некогда было человеком. Несколько крупных крошек земли почти беззвучно упали рядом с мальчиком. Заприметив их, ребенок медленно встал во весь рост и пошел медленно шаг в шаг за незнакомцем, подошвы ботинок которого были едва различимы через щели в полу. Мальчишка не ведал, что там, наверху, за ним наблюдает пара кроваво-красных глаз, зрачки которых окружены тонкими алыми нитями.
Последующие несколько мгновений разлетелись в памяти мальчика на фрагменты.
Открывающийся люк. Огромный силуэт тонкого, сгорбленного под тяжестью большой круглой головы существа с едва заметной порванной дешёвой одеждой. В прорезях ткани виднелись наросты на груди, животе, шее, которые пульсировали, будто дышали затхлым спёртым воздухом. Существо с хрипом, переходящим в сухой тихий кашель, завершающийся свистом, двинулось, шатаясь, к ребёнку. Мальчишка схватил свой клад, то ли думая, что создание явилось за пищей, то ли надеясь защищаться им как щитом. Большое скрюченное тело закрыло свет, бивший из щелей пола дома и погрузило во темноту ожидания худшего. В бледной конечности создание держало чистый острый серп, который под ужасные звуки подняло над головой. Рука вместо наростов имела широкие углубления. Словно те кратеры, что, как рассказывали взрослые, оставили после себя великаны. И из-за этих кратеров рука была вся чернее земли после дождя.
Тогда мальчик почувствовал настоящий водоворот в своей душе. Естественный страх переплетался с воспоминаниями о матери, встреча с которой была такой желанной. По сей день, мальчик спрашивал у себя: «Почему не закричал, когда её убили? Неужто не чувствовал, что это навсегда»?
Но срок был отмерен снова.
Вдруг лицо монстра от чего-то дернулось. Сломанная ножка стола ударилась о голову чудовища и упала ему под ноги. Оно обернулось, подняло голову в сторону выхода из подвала и внезапно опустило обе руки вниз, чуть сгибая колени и ближе припадая к земле. Словно виноватое животное, которое за неблагодарным деянием заприметил хозяин.
Создание взвыло, подалось вперёд, издавая булькающий шипящий звук. Будто лежишь в болоте, переполненном жабами, а рядом с ухом скользит ядовитая змея. Но всё резко затихло и, сделав один неуверенный шаг назад, монстр рухнул. От падения спина усмирённого зверя немного распрямилась, а серп с бряцаньем отлетел в сторону. Из груди чудовища торчал топор, что и сейчас находился перед глазами мальчика. Ребёнок постарался отойти в сторону так, чтобы даже длинная свободная рука существа не задела его. Он пытался рассмотреть своего спасителя, чьи высокие сапоги были до нижней трети прикрыты светло коричневой рясой.
И здесь разрозненные картинки из памяти будто склеились воедино.
Снова открытый люк. Спрыгнувший вниз, высокий спаситель в рясе и накидке тёмного зелёного цвета с золотистыми краями. За его спиной снова виднелось оперение дюжины стрел и верхняя часть короткого изогнутого лука из светлого дерева. Волосы из посеребрённых нитей, переплетающиеся с позолоченными, будто два хвоста диковинных созданий. Светло зелёные глаза, протянутая рука, покрытая трещинами не от возраста, но от работы и оружия. А также голос.
– Вставай, юный Гензель. Чтобы жить, нужно пройти сквозь пламя одиночества и полымя ада за ним. И полпути ты прошёл безупречно.
Гензель, сидя в углу помещения, смотрел на человека как на спасителя. И эта аура пришедшего помощника ощущалась столь явно, что могла бы показаться богохульной.
Мальчик взял священника по имени, данному при вступлении в сан, Вильгельм за протянутую руку и поднялся на ноги. Неожиданно он протянул кусочек рахат-лукума вместе со свободной рукой, в которой сжимал тот самый мешочек с найденными припасами.
Детское создание быстро создало удивительно логичную цепочку из того, что он видел. Сначала к нему ворвался ужасный посланник Зла, которое когда-либо обитало на земле и в её недрах. Он явился наверняка для того, чтобы покарать несмышлёного ребёнка за чревоугодие и трусость. Но небесный отец в милости своей снизошёл до того, чтобы подарить чаду шанс на исправление своей грешной жизни. Этот шанс явился в образе воина и одного из самых верных слуг Создателя из тех, что своими силами или с незначительной помощью будоражащих сознание сил, способны сокрушали полчища прислужников Лукавого. Вместе они должны противостоять злу, изничтожая его на всём протяжении долгого пути. Пути к свободе и победе лучших людей над теми, кто ими перестал быть от воздействия сил Лукавого.
Врата города оказались заперты благородным королем этих краёв, дабы своей жертвой, словно печатью Господа, защитить всю страну и все грешные земли мира сего. Ключ от врат служивый оставил у себя висеть на серебряной цепочке рядом с крестом на груди. И король всё ждал того мига, когда появится герой, которому хватит сил, мужества и мудрости, чтобы дойти до его покоев. Ведь только избранник, достойный внимания Всесоздателя, мог пройти через орды чудищ, буквально окруживших дворец в самом сердце города.
Именно такую историю рассказывала мальчику его мать, а после сам Гензель поведал её своему внезапному спасителю. Тот похвалил ребёнка за прекрасную память, достойную воспевания тягу к героизму, и решительность, свойственную только лучшим рыцарям короля. Как те, которые пытались защитить его в самом начале восхождения Ада на землю в их родном городе. И только подобное невинное и стойкое дитя могло придать сил служителю Бога, чтобы исполнить необходимое.
Гензель ощущал невероятную важность и пользу от каждого нового шага, который он делал на лестнице, ведущей в его прежний дом. И холод воспоминаний всё же не мог пробиться внутрь пламенного сердца маленького героя.
На поверхности было куда как светлее, нежели внизу, в подвале. Глаза быстро привыкли к этому, и мальчик почти сразу же был готов идти вслед за монахом к двери. Пока не увидел широкий кровавый непрерывный след от края входа в подвал до самой входной двери дома.
Ребенок, не отрываясь, делая шаг за шагом, смотрел на застывшую навсегда полосу, представляя последние секунды жизни родителя. Матери, которая оказалась гораздо сильнее, чем Гензель. Настолько сильнее, что после её приказов, он даже не помыслил о том, чтобы встать на защиту самого дорогого человека и возможно спасти его от смерти.
Роулан, а именно такое имя назвал священник своему новому знакомому, увидел глубокую тоску на детском лице и положил протянутую руку на хрупкое костлявое плечо.
– Она была храброй. И невероятно любящей женщиной. До самого конца.
– Вы её знали? – спросил мальчик у своего спутника.
– Знал, – ответил тот. – Как и тебя. Правда мы с тобой не виделись с тех пор, как тебя стало сложно пеленать. Из-за роста. Твоя мать была одной из самых верных прихожанок. Умная женщина. Даже мудрая. Помню, как она могла найти в каждом высказывании многих святых прореху для цитирования пророка Фомы. Многие мои братья сочли бы её слова дерзостью, а слишком молодые или старые – богохульством. Но я знал, что именно изучение самого недоверчивого христианина всех времён поможет каждому простолюдину обрасти веру.
Мальчик старался идти вперёд и сохранять достойное выражение лица. Но всё же, подходя к двери, замедлил шаг. Словно думал, что тело его матери может быть прямо перед дверью. Лежащей поперёк на дороге, где ещё остались следы людей, лошадей и повозок. Или приколотой к стене или двери одного из зданий. Почему-то мальчик представлял своего родителя исключительно в позе распятого на кресте человека. Его рука, тянущаяся к двери, чуть дрожала, и в этот момент пальцы монаха сжали его запястье, заставив остановиться.
– Она обрела покой. Вот увидишь, – произнёс Роулан, удачно поймав взволнованный взгляд мальчика.
Он убрал руку в сторону, давая Гензу возможность всё же положить ладонь на дверь и толкнуть от себя. Скрип.
Взгляду мальчика предстала крошечная часть города, который раньше был ему удивительно знаком. Лавка весёлого, доброго булочника, всегда подкидывавшего в корзину каждого ребёнка, приходившего к нему, пирожки с яблоками или расплавленной медово-ягодной прослойкой, была словно бы обезображена. Её широкие, словно желающие показать дружелюбие хозяина, окна были заколочены, каждое, по меньшей мере, тремя досками. Точно повязки на ослеплённых (выдранных, вырванных) глазах, призванные скрыть уродство некогда красивых очей.
Первый шаг за прежний кров, когда мальчик впервые за долгое время обрёл полноценную тень, подарил Гензу поток ослепительного света, ударившего сначала в один глаз, а затем во второй. После временного замешательства, Генз лучше увидел не только лавку булочника, но и всю улицу, служившую ранее местом ссор и прощений с мамой из-за покупок на масштабной ярмарке в городе, а также местом окончания или зарождения вечной дружбы, детских серьёзных кровных конфликтов и вспышки первой любви. Ныне же все переменилось . Улицу накрыло густым туманом уныния смрадом от разлагающихся человеческих тел, в которых копошились черви, коих оказалось много и на дороге. Изуродованные, в разорванной одежде или без неё, трупы валялись повсюду с перекошенными гримасами животного ужаса на лицах. Отличные по количеству наростов, пбелизне кожи, полу и возрасту, но имеющие одну общую черту. Причиной смерти этих ужасных чудовищ стали пробившие их спины, груди и головы стрелы. Совсем как те, что были в колчане монаха.
Мальчик слишком долго ожидал, чтобы некто забрался в подвал и освободил его, и из-за этого мёртвые испорченные тела вызывали лишь непривычное отвращение и быстро пробегающую по всему телу дрожь. Монах пошёл доставать свои стрелы, стараясь браться за древко как можно дальше от вошедших в тела наконечников.
– Это я их привлёк? – нерешительно спросил мальчик, всё же понимая, что был слишком тихим для наживки.
– Нынче некоторым из нас приходится учиться кротости, сравнимой с кротостью травы в безветренную погоду, – туманно ответил Роулан, чуть ухмыльнувшись, пока Генз стыдливо опустил взгляд: – А некоторым будет полезно оттачивать свои умения в обращении с новым орудием труда.
После последних произнесённых слов, Роулан чуть отодвинул свободной рукой край своей одежды, чтобы обнажить для взгляда ребёнка верёвочный тёмный пояс, на котором висел небольшой колокольчик с закруглёнными краями. Один из тех, звук которого заставляет стада скота слепо идти прочь от источника раздражения, туда, куда пожелает хозяин.
– Если ты не слышал его звона, – сказал монах, подходя к последнему телу, из которого, словно неправильный крест, торчала тёмная стрела, – значит ты сумел отправить своё сознание столь далеко в небеса к нашему Создателю, что тот расслабил твоё тело достаточно чтобы практически полностью опустошить твою плоть и то что она скрывала и скрывает в себе. Не каждый может такое пережить. Можешь собой гордиться.
Мальчик склонил голову, принимая лестные слова в свой адрес, хотя сам думал, что в тот момент лишь витал в собственных мыслях.
Отвернувшись, ребёнок все еще не решался как следует оглядеться по сторонам, потому что боялся приметить тела знакомых, а может быть, и матери.
– Она обрела покой, – повторил священник, вовремя переведя взгляд с Генза на калитку в заборе старого обветшалого дома, который был заброшен ещё с самых-самых первых дней и часов жизни мальчика. Но там не было никогда дерева или плюща, проросшего на территорию соседних участков или на дорогу. И единственное, что возвышалось со стороны этого дома и тень чего падала в том числе на дом Генза – это небольшая башня.
– Так это?.. – поспешил высказать свою внезапную догадку Генз.
– Кладбища ныне полны скверны. Негоже столь чистым созданиям там лежать. А сюда я более не вернусь. Как, думаю, и ты. Так что сделай же и скажи, что считаешь нужным. Жду тебя на крыше вон там.
Монах мотнул головой в сторону кузницы, стоявшей выше по дороге, которая венчалась, будто короной, двумя высокими трубами. Чуть дальше было ещё несколько труб, помимо тех, которые были разбросаны по городу и периодически закрывали солнце для простых людей. Страна, и особенно столица, готовились к тому, чтобы взлететь на первую ступень мирового прогресса и процветания благодаря машинам, части которых, как убеждали все, были сильнее, точнее и продолжительнее в своей работе, нежели руки обычного работяги. Да и пекарское и кожевенное дело процветали.
– На крыше? – спросил Генз.
– Проверка твоего духа пройдена. Но неспроста ворота до сей поры закрыты. Нам обоим придётся пройти через испытания тела, – ответил Роулан.
Они разошлись. Мальчик оставил все мысли о том, как забраться на крышу кузни, осторожно перешел дорогу и отворил со скрипом калитку.
Невысокий зелёный газон окружал двухэтажный ветхий деревянный дом, стоящий на прочной, но дешевой каменной основе. Окна без ставен причудливой формы. Доски ровные, но попорченные временем. Крыльцо отсутствовало, как и ступеньки, ведущие в дом. Чтобы зайти или выйти, приходилось делать солидный шаг. Несмотря на отсутствие трубы, Генз почему-то понял, что печь внутри была. И в голове сразу возник иной образ этого дома, когда кто-то заботливый готовил вкусное блюдо. Как дым, ударяясь в крышу, расползался по ней, опускаясь к стенам и к полу, но, вытягиваемый воздухом с улицы, уходил прочь. А башня, которая в часовенках, виденных Гензом прежде, держалась на подпорках, упирающихся в стену главного здания, но не на талантливо подобранном балансе.
И возле этого дома сейчас находилась одинокая чистая могила в виде едва заметной земляной насыпи, на вершине которой рядом с крестом лежало три тёмно-синих цветка. Совсем как те, что были в венке, собранном отцом Генза для матери мальчика, дабы та всегда помнила о нём. Даже когда война неизбежно заберёт его у семьи и у этой земли. Будь она прославляющей страну или защищающей её.
Мальчик встал на колени, молча склонив голову перед крестом. Он думал, что вот-вот заплачет, но лишь сидел, подобно статуе, держа ладони на своих коленях. Но мысли блуждали, как бездомные псы, и бросались на каждое печальное воспоминание. Совместные игры, перепалки и препирательства.
Ох, как же по-детски наивно ребенок думал, что, узнай он каким-то чудом о подобном будущем раньше, то совсем ничего бы не просил у мамы на ярмарках, чтобы она точно знала: не вещи нужны сыну, а тепло души и его самые искренние проявления. Он думал о том, как бы сам сделал для неё могилу, если бы выполз из укрытия и сам бы настиг убийцу. Думал о том, что сделал бы ее больше, украсив целым ворохов подобных цветов. Чтобы Всесоздатель точно заметил видел, как её здесь любили. Чтобы в садах его она получала всё, чего была достойна.
Гензель извинился перед духом матери за трусость, но губы словно бы сами собой произнесли совсем иные слова, точно подсказанные святым духом:
– Я не виноват.
И как бы Гензелю ни хотелось сказать то же самое, но без одного короткого слова-отрицания, как бы он ни пытался это сделать, на губах словно бы зудела недосказанность и отсутствие искренности.
Он извинился и за чревоугодие с жадностью, которые привели монстра в его подвал. А до этого частично привели к тому, что в доме в момент прихода мясника не было еды.
– Я не виноват, – произнёс он и в этот раз.
И вновь за тремя словами последовали тщетные попытки со всей свободой произнести лишь два.
Гензель вспомнил прикосновение материнских рук на плечах и макушке. Она клала руки ему на грудь, когда ребенок болел особенно тяжело. Во время той самой болезни, которая заставляла содрогаться не только тело, но и дух в страхе смерти, которая в ранние годы казалась ещё более ужасающей. И эти прикосновения дарили детскому телу такое спокойствие, уверенность и внутренние силы, что оно становились волшебной нитью, соединяющей ничтожное человеческое естество с чем-то божественным. Он помнил материнский голос, который одинаково наделял его взгляд верой и радостью, заставлял его буйную голову склониться с покрасневшим от стыда лицом. Но лучше всего он помнил чувство осознания её как своей родственницы. То непонятное, для многих приятное, а для многих и мерзкое чувство, от которого, после любых ошибок, слов и поступков, человека всё равно влечёт к другому человеку. Просто потому, что они – родные души.
Гензеля уже наконец-таки наполнило чувство спокойствия.
Но вновь он сказал то, что не желал произносить.
– Мы не скоро встретимся, мама.
Гензель уже не пытался исправить сказанное, убрав назойливое отрицание. Он лишь думал о прошлом и смирялся с возможным будущем. И по частям собирался себя нового в настоящем.
Болезненный мальчик, для которого слишком рано всем – от семьи до друзей – стала мать. Он много сбегал из дома, думая, что мир легко его примет, стоит только до него добраться. Но мир с детьми-драчунами, взрослыми, не любящими опускать взгляд, если рядом нет лордов и королей, отрядил Гензелю место только на крышах, в узких проходах в досках и стенах. И только дома он ощущал себя жителем огромного свободного мира. Доски стен вместо домов, дощечки пола как улицы. Небо, полное жарких паров, заменил потолок горницы.
Тогда мальчик хотя бы немного понял, что быть под крылом куда лучше, чем слишком рано падать.
– Я скучаю. – Он достал из маленького кармана припрятанную от монаха сладость и положил её среди цветов.
Затем встал и сделал пару тихих шажков до калитки в заборе. И слова «пока, мама» смешались со стуком древа о древо.
Мальчик видел, куда ему нужно было идти. Пробежать дальше лавки булочника. Преодолеть подъём на холм, который к тому же охвачен странной тенью кого-то, похожего на человека, но дёргающегося в неровном припадке. Нужно свернуть. Дворами мёртвых домов идти проще. Ранее там давно не бывало человека, а нынче нет и монстра. Всего лишь разрушенные и полные плесени хибары, частично разрушенные, чьи останки хорошо помогают быстрее подниматься вверх как по ступеням. Один дом, второй. Третий…
Что-то треснуло под ногой. Мальчик опустил взгляд, рассматривая склизкое существо.
Ошибка. Большая ошибка.
Жирная белая крыса издала предсмертный визг, призывая на помощь сородичей.
Гензель слышал топот мелких ножек, но вместо побега совершил иное. Он потянулся к бедному существу с переломанным хребтом. Маленькая ручка подняла толстенькое тельце, которое было снаружи пропитано влагой земли, грязью и собственной слюной, которая, как замечал Гензель, нет-нет, но стекала со ртов бродячих животных. Она была вязкой и обильной, периодически с оттенками крови. Мальчик облегчённо выдохнул, когда почувствовал под своими пальцами биение крошечного сердца и перегонку воздуха по столь же малым лёгким. Крыса. Не имея силы сопротивляться, мальчик засунул животное в карман, где ранее покоилась сладость для материнского покоя. Зверь оказался на удивление мал ростом и спокойно занял своё новое лежбище.
А вдруг монах найдёт способ исправить ужасную ошибку ребёнка. Отнятая невинная жизнь после общения с душой принятой богом казалась не просто смертным грехом, а богохульством.
Увлекшись приливом жалости, Гензель даже не заметил, как к выходу из-под пола дома, на котором стоял мальчик, начали выглядывать, заострённые морды сородичей несчастного раненного создания, смело продвигаясь вперёд.
Миг – и резкий выпад крысы чуть было не отнял у мальчика палец на ноге. Из щелей вынырнуло ещё с десяток всеядных тварей, для которых наступило пиршество.
Один прыжок и быстрый бег. Почти не разбирая дороги, Гензель устремился прочь, протискиваясь между останков стен и кустарников. Он менял положение тела и ступней там, где крысам не нужно было даже замедляться. Он начал тяжело дышать, хотя его преследователи, без малейших изменений в тоне и громкости, продолжали угрожающе пищать. И через этот писк пробивались звуки скрежета крошечных зубов.
