Мы уволили половину штата. Возможно, среди них были и те, кто не был замешан. Но рисковать? Нет. Когда в доме завелась крыса, не разбираешь, кто из мышей «хорошая».
Эдвард взял на себя финансовый отдел - его холодный ум и острый взгляд на цифры стали нашим щитом. Я же занял место руководителя филиала. Не из любви к административной рутине, а потому что кому‑то нужно было держать штурвал, пока корабль не утонул в болоте лжи.
Теперь перед нами были руины.
Эдвард сидел в углу на кожаном диване, закинув ногу на ногу, с ноутбуком на коленях. Его чёрные волосы торчали в беспорядке, словно он не раз провёл по ним рукой в раздражении. Щетина давно перешла грань «стильной небрежности» и приблизилась к состоянию полноценной бороды. Под глазами - темные круги, будто нарисованные углем.
Я не сомневался, что сам выглядел не лучше. Но отдых? Это из другой жизни. Сейчас у нас были только цифры, время и эта комната, где воздух густел от напряжения.
Я сидел за столом, сверяя таблицы на экране ноутбука. Время растворялось в колонках цифр, строках формул и бесконечных «что‑если». За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая офис в оттенки бледно-розового закатного солнца.
Тишину разорвал голос Эдварда - спокойный, будто он спрашивал о погоде:
- Как Эльвира?
Я бросил на него быстрый взгляд. Он даже не поднял головы, продолжая щелкать клавишами. Будто вопрос был случайной мыслью, вылетевшей из потока расчётов.
- Покорно ждет, когда я передумаю и вернусь домой, - ответил я сухо.
Эдвард хмыкнул, не отрываясь от экрана:
- И ты передумаешь?
Быстрый, ритмичный стук клавиш заполнил комнату - словно Эдвард вел диалог с компьютером. Мне всегда импонировала эта его черта: он умел быть мысленно в десятке мест одновременно, держать в голове десяток задач и при этом не терять нить разговора.
- Девушка ждёт тебя больше десяти лет, - произнёс он, не отрываясь от экрана. - Очевидно, она думает, что эта фаза с отрицанием рано или поздно пройдет.
- Я уже сказал, что не собираюсь возвращаться в Англию.
Эдвард усмехнулся, качнул головой.
- До сих пор удивляюсь, как ты решился отказаться от титула и многомиллиардного наследства.
- Ты знаешь причины, - ответил я твердо. - Я не собираюсь идти на поводу у отца.
Он поднял глаза, в них плясали искорки едва сдерживаемого веселья:
- Тебе всего‑навсего надо было жениться на благородной английской принцессе и сделать ей парочку детишек.
- И стать живым экспонатом в золотой клетке? Спасибо, я лучше тут - среди отчетов и вечного кофе.
Эдвард был прав. Правила были просты, как дважды два.
Скрепить союз двух семей. Получить награду: огромный замок в Шеффилде, титул маркиза и несколько миллиардов фунтов стерлингов. Не забыть про наследника - обязательный пункт программы.
Это были планы моего отца. С самого моего рождения.
Когда у его лучшего друга родилась дочь, они пообещали нас друг другу - словно заключили сделку на рынке. Будущее было расписано, роли распределены, сценарий утвержден.
Эльвира, кажется, была рада такому раскладу. Она росла с мыслью о том, что станет маркизой, хозяйкой замка, женой наследника древнего рода.
Я - нет.
В восемнадцать лет я сбежал в Нью‑Джерси. Поступил в Принстон и начал новую жизнь.
Каждый год были одни и те же разговоры.
- Ты вернёшься?
- Конечно. В следующем году.
- Обещаешь?
- Обещаю.
И каждый год я находил причины, отговорки, оправдания. Учёба, работа, срочный проект, неподходящее время. Всё что угодно - лишь бы не возвращаться в золотой лабиринт, где каждый шаг был предписан, а каждое слово взвешено.
Но полгода назад всё изменилось.
Я вернулся в Дербишир спустя тринадцать лет отсутствия. Отец устроил шикарный прием в мою честь. Зал, полный гостей - аристократов, политиков, старых друзей семьи. Шампанское, музыка, улыбки, которые никогда не достигали глаз.
Я стоял перед ними всеми. Смотрел на отца - его гордый взгляд, сдержанную улыбку, ожидание. Он уже мысленно надел на меня корону.
И тогда я сказал:
- Я отказываюсь от наследства. От титула. От всего.
Тишина. Как будто кто‑то выключил звук.
Глаза отца - сначала недоумение, потом шок, потом холодная ярость
Кто‑то ахнул. Кто‑то поспешно отвернулся. Кто‑то сделал вид, что ничего не услышал.
А я… я хотел бы запомнить это выражение его лица навсегда.
Тот момент, когда его идеальный план рассыпался в прах.
Потому что я больше не собирался быть пешкой в его игре.
Я выбрал свой путь.
Единственная, о ком я действительно волновался - это моя сестра.
До моего отъезда мы с Элеонорой были близки настолько, насколько позволяла разница в возрасте. Я уже тогда начал выстраивать стены вокруг себя, научился избегать эмоций. Но на Элли это не распространялось.
Ей было одиннадцать, когда я улетел в Штаты. В тайне от матери она выпрашивала у отца телефон, чтобы позвонить мне. Так мы и держались друг за друга - через тысячи километров, через океан, через время. Короткие разговоры, сбивчивые рассказы о школе, её смех в трубке… Это было моим якорем, чтобы не сойти с ума.
Но годы шли. Я всё больше закрывался в себе, а Элли взрослела. И в какой‑то момент связь оборвалась.
С ее пятнадцатилетия я слышал её голос лишь раз в году - в день рождения, когда поздравлял её по телефону. В чем было дело я не знал. Может, мать запретила ей общаться со «сбежавшим» братом. Может, она просто обиделась за моё долгое отсутствие, за мои пустые обещания вернуться. Не знаю.
Но факт оставался фактом: на три года мы потеряли друг друга.
Когда ей исполнилось восемнадцать, я купил ей билет до Вашингтона. Не особо верил, что она решится прилететь. Но она прилетела.
В аэропорту я увидел не свою маленькую сестрёнку, а взрослую, элегантную, безупречно одетую девушку. Элли изменилась и не только внешне.
Её глаза больше не сияли. Тот живой, заразительный смех, по которому я так скучал, исчез. Теперь она улыбалась сдержанно, прикрывая рот ладонью, словно боялась показать слишком много чувств.
Я смотрел на неё и понимал: что‑то сломалось. Что‑то важное.
Но я все равно был рад снова увидеть её. С тех пор Элли навещает меня раз в год и мы не прекращаем разговаривать по телефону. Эти звонки стали для меня островком стабильности: её голос, пусть сдержанный, но всё же возвращал меня в то время, когда мы были дружны.
- Кстати, Эльвира - графиня, а не принцесса, - ответил я, вырываясь из тёплых воспоминаний о сестре и возвращаясь к разговору с Эдвардом.
Он усмехнулся, откидываясь на спинку кресла.
- Плевать. Разве твой план не заключался в том, чтобы вернуться и забрать всё у отца?
Я покачал головой:
- Так и было. Но я решил сменить подход. Не хочу жениться на Эльвире - будь она хоть принцессой, хоть королевой. Мне это не нужно.
Эдвард поднял брови, явно не скрывая удивления:
- Зря. Я бы с удовольствием пошел по короткому пути. Но моя мать слишком проницательна - она ни за что не позволила бы мне жениться по расчёту. А ведь, согласись, что может быть проще? От такого брака все в плюсе.
Я лишь хмыкнул в ответ. Для него это была игра, стратегия, расчёт. Для меня - клетка, из которой я однажды вырвался и больше не намеревался возвращаться.
- Знаешь, что самое забавное? - снова заговорил Эдвард. - Ты мог бы получить всё без борьбы. Замок, титул, деньги. Превратить клетку в крепость. И править из неё. Но ты предпочел это…
Он обвел рукой офис - захламленный стол, стопки бумаг, ноутбук с тысячей открытых вкладок.
- Мог бы, - согласился я. - Но это - мое. Без правил, без родословных, без этих бесконечных «как подобает лорду». И я не променял бы это ни на один замок, даже если он был бы из чистого золота.
- А Эльвира?
- А что Эльвира? От брака по расчету все в плюсе, пока ни у одной из сторон нет чувств. В противном случае - это крах, - ответил я, не отрывая взгляда от экрана.
Эдвард замолчал, словно обдумывал мои слова с точки зрения чистой логики.
- А если чувства появятся у обоих в процессе? Тогда плюс становится более жирным и более приятным.
- В моём случае это односторонняя симпатия. Именно поэтому я сам выберу себе жену. И свои деньги тоже заработаю сам. Если мы закончили, я могу вернуться к работе?
Эдвард захлопнул ноутбук, направился к двери, но на пороге обернулся:
- Кстати, завтра придёт очередная новая сотрудница.
Я лишь поднял бровь, не отвлекаясь от монитора:
- И ты говоришь мне об этом…?
- Ты просил сообщать тебе о каждом новеньком. Она уже прошла первое собеседование, так что это не займёт много времени.
Я оторвался от экрана, посмотрел на него с лёгким раздражением:
- Завтра утром у меня встреча. Пообщайся с ней сам.
Эдвард отдал честь и стукнул пятками друг о друга, словно гвардеец в Букингемском дворце. Клоун.
- Будет сделано, босс.
Дверь за ним закрылась, и я наконец остался один. Я отодвинулся от стола, встал и медленно подошел к панорамному окну.
Вид из моего кабинета каждый раз заставлял задерживать дыхание. Он одновременно успокаивал и напрягал.
Я посмотрел на водную гладь и невольно вернулся мыслями на Мауи. Тот отпуск… Он был чередой сумасшедших событий, от которых я долго не мог отойти. Но, возможно, дело было не столько в событиях, сколько в человеке, с которым я их разделил.
Откровенно говоря, я даже не сразу пришёл в себя после возвращения. Первая ночь в собственной квартире стала испытанием.
Сидя на краю кровати, я достал старый металлический портсигар - тот самый, с набором колющих и режущих предметов. Пальцы дрожали, когда я открывал крышку. Взгляд прилип к холодному блеску лезвий. Желание воспользоваться содержимым накатило волной - почти неодолимой, почти сладкой в своей разрушительной простоте.
И только тогда я осознал, насколько глубоко меня задели те пять дней на острове. Пока я был там, всё казалось естественным: смех, легкость, ощущение, что мир может быть другим. Но дома реальность ударила с удвоенной силой.
К счастью, время не стояло на месте. Постепенно я вернул контроль над чувствами. Жизнь потекла привычным руслом: работа допоздна, случайные женщины, поверхностные разговоры.
Но где‑то глубоко внутри, неосознанно, я сравнивал каждую из тех женщин с одной‑единственной девушкой - той, которую, находясь в Сан‑Диего, стало невозможно не вспоминать.
Я знал - она живёт здесь. Не знал, в городе ли она сейчас, но каждый раз, выходя на улицу, я искал ее взглядом - даже когда не хотел этого.
Каждый чёртов раз, увидев компанию ребят её возраста, я всматривался: есть ли она среди них? И - как школьник - боялся, что она там окажется. Боялся встречи. Боялся, что не смогу отвести взгляд. Боялся, что всё вернётся: та странная, непривычная лёгкость, то ощущение, будто мир вдруг стал ярче.
Моё сердце оживало всякий раз, когда среди толпы мелькали рыжие волосы. На долю секунды мир окрашивался в тёплые тона, а потом - резкий удар разочарования: это не она. И снова тяжесть, снова эта черствость, будто внутри меня кто‑то методично захлопывал окна, отсекая свет.
Я даже мысленно возненавидел каждого, кто носил конверсы. Глупо? Абсурдно? Да. Но я не мог иначе. Эти чёртовы кеды каждый раз будили воспоминания - о её походке, о том, как она небрежно закидывала ноги на приборную панель, о том, как смеялась, когда я серьёзно возмущался, что она слишком долго выбирала цвет очередной пары.
Я был болен.
Как еще объяснить мое поведение? Эти бесцельные прогулки по улицам, где, как мне казалось, она могла появиться. Эти долгие взгляды на прохожих, эти попытки уловить знакомый аромат ее тела в случайном порыве ветра. Всё это - бессмысленно, глупо, иррационально.
Но окончательно меня до края довела мысль, которая пришла сразу после поездки в Англию полгода назад.
Тогда, стоя в зале родового поместья, окружённый портретами предков и холодным блеском серебра, я вдруг понял: я больше не был обременен женитьбой на Эльвире. Свобода - вот что у меня теперь было. Настоящая, осязаемая. И в какой‑то момент в голове вспыхнула опасная мысль: а что, если у нас всё же был шанс?
Эта идея напугала меня до дрожи. Она была как оголённый провод - стоило приблизиться, и тебя било током, оставляя после себя лишь хаос и растерянность.
Я не находил покоя. Не мог усидеть на месте. И тогда я нашёл выход - или, точнее, побег - в бойцовских клубах.
