Перейти к содержанию

Другая сторона стены

Автор:

4,9 210+ оценок читателей Рунета
Категория
Исторические детективы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Россия, 1998 год. В краеведческом музее одного из сибирских поселков висит портрет девушки. Местные жители называют ее Черной Софьей, а легенда, переходящая из уст в уста, гласит, что почти полтора века назад, в 1865 году, в ее доме произошло убийство. У этого преступления нет прямых доказательств, и давным-давно нет в живых никого, кто был его свидетелем. *** Полина - студентка архитектурного факультета. Однажды летом ей и двоим ее друзьям приходится отправиться в поселок на севере области - на практику по реставрации старинного дома. Сами того не осознавая, они постепенно окажутся в водовороте событий, где оживает история, а местные легенды порой говорят правду, а порой - искажают реальность.

Читать «Другая сторона стены» — Надежда Черкасская онлайн

Страница 18 из 20

- Завтра вернусь, - добавил Захарьин. – Еду в архив по историческим делам.

- Ох уж эти ваши дела, - задумчиво проговорил Соболев, - ну садитесь, до вокзала довезу.

Мы не стали долго думать и препираться с представителем власти. В таких случаях отказывать не принято. К тому же, он был приятным человеком и лучился какой-то неподдельной добротой.

- А я вот катаюсь по все тем же делам. Сегодня и завтра будем погреба и дома смотреть. Девчонки все нет – ни следа, ни одной вещицы, которая на ней в тот вечер была – ничего не нашли. Знаете ведь, как бывает – пропадет человек, а потом находят хоть какие-то его вещи. А тут – ничего. Я уже, конечно, понимаю, что ничего хорошего с ней не случилось, если только вдруг не ушла гулять в лес и не заблудилась – что вряд ли. И все же… Может, Бог миловал, - он вдруг размашисто перекрестился.

- Чего удивляетесь? – он улыбнулся, глядя на нас в зеркало, - это у меня прадед священником здесь был, да и я в Бога верю.

- А ваш прадед – не отец Гавриил случайно? – осторожно спросил Паша.

- Он самый, - Соболев кивнул, - тот, которого комиссарша расстреляла.

Мы с Пашей переглянулись. Я вдруг подумала о том, что по всем законам жанра Соболев должен был испытывать, по меньшей мере, неприязнь к Болотову. Казалось бы, сколько лет прошло со времен Гражданской войны, а вот они – внуки и правнуки людей, которые жили в этой кровавой драме. А порой, сами ее творили.

Соболев довез нас до вокзала – одноэтажного квадратного здания, рядом с которым уютно примостились недавно выкрашенные скамейки. Мы выскочили из машины.

- Спасибо за то, что подвезли, - поблагодарил Паша, уже отходя от машины - и да, - он вдруг снова повернулся к участковому, - если вам вдруг будет нужна помощь… не знаю…пойти поискать, прочесать лес, еще что-нибудь – зовите меня.

- Благодарю! – Соболев улыбнулся, - приятно видеть такую молодежь, - он махнул нам рукой и вскоре скрылся за поворотом.

Автобус под кодовым названием «пазик» пришел через пять минут. Откуда ни возьмись появились люди – очевидно, они все сидели в самом здании вокзала и высыпали оттуда как только услышали звук мотора. Паша встал, вслед за ним поднялась и я.

- Ну, я поехал. Скоро остальные пассажиры набегут. Еще место успею занять.

- Хорошо, - сказала я, чувствуя, что сейчас начну стучать зубами – то ли от прохлады, то ли от накатившего внезапно волнения.

- Скоро вернусь, - он вдруг подошел ближе, протянул руку к моему лицу и, легко коснувшись щеки, поправил выбившуюся из косы прядь, - до завтра, Поля.

- До завтра, - я закивала и подняла руку в прощальном жесте.

Через несколько секунд Паша скрылся в полумраке автобуса, сев в самом конце салона, а я так и стояла на вокзале. Потом автобус вздрогнул, вывалил в утренний воздух облако серого дыма и, набрав скорость, помчался дальше на север. Я все стояла и смотрела на него до тех пор, пока не увидела, как Паша обернулся и помахал мне рукой.

[1]Дж.Р.Р. Толкин «Властелин колец, Братство кольца», Глава III «Втроем веселее», пер. Н. Григорьевой, В. Грушецкого.

[2]Ежегодная ролевая игра по вселенной Арды английского писателя Дж.Р.Р. Толкина. С 1990 г. проводится на территории СНГ.

Sub rosa dictum

Sub rosa dictum - Сказано под розой (лат.) – выражение, обозначающее некую тайну. В Древнем Риме роза являлась символом молчания, и римляне вешали ее над столом в знак того, что ничего из сказанного не будет раскрыто за пределами комнаты.

Я вынесла свое наказание – и целую неделю моей ноги не было на улице. Нельзя сказать, чтобы я особенно страдала из-за отсутствия прогулок, поскольку город на эти семь дней, словно чтобы утешить меня, укутался в ледяной стылый плащ лютого мороза. Отец, возвращавшийся по вечерам домой, говорил, что ярмарка, невзирая на погоду, все же работает, а я каждый раз хотела спросить у него, уехали ли цыгане, в шатре которых мы попались на удочку старой гадалки. Но я молчала, а вместо этого спрашивала о Розанове, который, как выяснилось, успел принять роды у супруги почтмейстера, которая, по словам Федота (и откуда он это знал?) «разродилась огромным мальчиком величиной с годовалого младенца», а также вылечить пару ушей и зашить три глубоких пореза. В целом же, учитывая стремление людей покалечить себя в зимнее время года, да еще и ярмарочную пору, было удивительно, что никто ничего себе не сломал и не выбил за целую неделю таких кошмарных холодов и льда.

Ангел по имени Михаил Федорович Залесский оказался не только сказочно красив, но и обязателен – в первый вечер моего наказания он пообещал каждый день останавливаться под моими окнами и рассказывать о происходящем в городе. От него я узнала о том, что Внуковы успешно распродают товар после того, как история с героическим разгромом чаерезов разлетелась по городу, поскольку Александр сделал из рассказа о том вечере целый спектакль. Народу же, как это водится, всегда нужно panem et circenses[1], и за ними все устремились во внуковский чайный парадиз[2]. Еще однажды Залесский передал мне записку от Маргариты – она уверяла, что у нее все хорошо, насколько это может быть, рассказывала о том, что несколько раз помогала Розанову в его работе и надеялась вскорости увидеться со мной и, как она приписала в конце, «обязательно выпить чаю».

После всех наших приключений я всю неделю видеть не могла этого самого чаю, и семь дней кряду употребляла только сбитень, сваренный умелыми руками Варвары. Рецепта сего вкуснейшего варева, как сказала Варвара, не было ни в «Новейшей экономке», ни в вездесущем «Кухмистре», впрочем, я догадывалась, что такое можно было взять только из головы.

Так семь вечеров подряд я пропадала у окна с вышиванием, высматривая мчащиеся по улице крытые сани Залесского – и все эти семь дней мне казалось, что в том и заключен весь смысл моей запертой в четырех стенах жизни. Я отказывалась признаваться себе в том, что питаю к нему интерес, которого ни разу не испытывала ни к кому из прежде виденных мною людей мужского пола, и потому мне не всегда казались понятными чувства к этому человеку. Но каждый раз, когда он останавливался у моего дома и когда я, накидывая шаль и полушубок, распахивала окно, я думала о том, что не зря Вальтер Скотт был, как я слышала, любимым писателем покойного государя Николая Павловича.

- И что, никак новости-с рассказать через дверь нельзя? - ворчал Федот, подслушивая наши короткие ежевечерние разговоры. Залесский, впрочем, пару раз заходил в сам дом, однако, та минута, когда он говорил со мной, стоя под окнами, казалась мне гораздо интереснее.

- Не трожь людей – у них уговор, - отвечал Федоту батюшка, довольно посмеиваясь себе в усы и глядя, как сани Залесского исчезают за поворотом улицы.

- Уговор! – скептически ворчал Федот и уходил на двор по своим делам.

Но, как и все в этом мире – хорошее и плохое – моя епитимья кончилась, и я, словно вырвавшаяся из клетки пташка, выехала из дома аккурат в Андреев день. Хотя и исполнилось всего шесть дней с начала моего затворничества, днем свободы отец назвал именно день святого Первозванного апостола. Поехала я с Федотом к обедне в Успенскую церковь, где служил крестивший когда-то меня добрый, хотя иногда и строгий отец Евстафий. После службы он подошел ко мне, и я сложила руки крестом и наклонила голову.

- Благословите, батюшка.

Отец Евстафий осенил меня крестом, и я, как всегда делала, поцеловала его руку.

- Не видел тебя, чадо, в воскресенье на службе. Батюшка твой сообщил, что ты наказана, и был мною пристыжен за то, что, наказывая, не подумал об исповеди, причастии и службе. Про приключение твое знаю – весь город знает.

- Вот, виновата, - только и пролепетала я, - вернее, не так уж виновата, хотя, по правде, могла и предотвратить. «Не искушай Господа Бога твоего»[3].

- Верно, - кивнул священник, - вывод ты сделала правильный. И больше, надеюсь, так поступать не будешь.

Я замотала головой.

- Ну вот, - он закивал. – Можешь передать батюшке, что я, как и обещал, на днях заеду к вам домой – он приглашал меня обсудить городские дела и манил вашим постным столом, что, конечно, хорошее дело, но не первое. И скажи еще ему, что новый его помощник – золото какое-то, чистый ангел! Намедни заходил к нам в церковь и пожертвовал большие средства, хотя его никто ни о чем и не просил. Попросил только записать в помянник несколько имен – друзей, которые погибли, подавляя мятеж.

Из церкви я поехала прямиком в контору отца – так мне вдруг захотелось увидеть Залесского. Быть может, подействовали слова отца Евстафия или же я просто слишком часто думала о Михаиле. Я не знала, что буду ему говорить, да и увижу ли там его – быть может, отец отправил его в инспекцию в какую-нибудь деревню, а может, он по какой-то причине сегодня остался дома, но мне страшно хотелось, чтобы он был там.

- И чего это вы удумали, барышня, в контору-то ехать в такой мороз – мало вам забав дома? – занудно вопрошал Федот, кутаясь в свой темно-синий крытый тулуп и ерзая по облучку. Слова его, впрочем, были обращены даже не ко мне, а куда-то в воздух – казалось, его не очень интересовало, буду ли я ему отвечать.

- Что вам там, девице-то, в мужском доме? Там накурено, недотоплено и эти…нехристи шляются.

- Нехристи – это ты про кого? – удивленно спросила я.

- Да известное дело – он махнул рукой, описав в воздухе дугу, а потом перекрестился, - про ссыльных этих.

- Так почему же нехристи, если они тоже Христа Богом почитают? – спросила я.

- Да потому что колдуны! – воскликнул Федот и крякнул, - мы, барышня, люди простые, знаете ли. Может, чего и прямо не понимаем, но ухо востро держим. А то в городе вот что сказывают: будто одна торговка на ярмарке продала поляку булку, а монета, что он дал, через мгновение взяла да и испарилась – прямо у нее перед глазами.

- Так то, может, почудилось ей? – пробормотала я. – Или выронила, а всем сказала, будто ее заколдовали.

- Так-то оно и может быть, - согласился Федот, - Но народ-то не дурак. Даже если торговка с ума сдурела, то другое совсем хорошо видать – слишком уж тут их пригрели, этих ваших ссыльных. Провинились ведь, а все туда же – ведут себя, как баре, словно бы и не было ничего, да еще и так, словно нас чему-то научить хотят.

Я вспомнила Маргариту и ее отца – спокойного, вытянутого в струну, по сути, не поляка даже, а ополяченного западнорусского шляхтича. Сложно представить, что такой достойный и, очевидно, довольно скромный человек опустится до обмана торговки.

Затем перед глазами предстало усмехающееся лицо Маховского – вот этот уж точно мог и обмануть попытаться и еще что-нибудь сделать. Пусть торговка скажет спасибо, что не зарезал! Однако совесть заставила меня вспомнить о том, что пару недель назад я, оказавшись в безвыходном положении, все же получила от него помощь, хотя он и умудрился после этого оплевать имена моих государей. Словом, отчасти впечатления, которыми щедро делился Федот, могли иметь под собой твердую почву, но были совершенно категоричны сразу ко всем.

Я хотела еще послушать рассуждения Федота, но мы уже подъехали к зданию управы, где занимался своими запутанными и сложными обязанностями отец.

- Ждать вас, барышня, или во сколько-то вернуться прикажете? – спросил Федот.

- Может, через час вернешься? – спросила я, глядя на то, как яркий солнечный луч пронизывает голые ветви деревьев, переплетающиеся наш крышей управы.

- Отчего бы и не вернуться, - Федот пожал плечами, зевнул, крякнул и взмахнул поводьями.

***

Я иногда бывала в управе – конечно, скорее, от скуки, нежели по каким-то важным вопросам. Делать мне там было нечего, хотя отец не был против того, чтобы я узнавала уездные и губернские новости для того, чтобы составить свое мнение о каких-то событиях. Чиновником, конечно, мне стать не грозило – да, впрочем, этого уж я точно хотела бы меньше всего. Каким-нибудь врачом, как Розанов, быть может, я бы стала – впрочем, я не знала, смогла бы я выдержать то, что нужно резать людей. Кровь сама по себе меня никогда не пугала, и мне приходилось обрабатывать раны, но вот резать…! Если уж даже Розанов называл бистурии жуткими, то что было говорить обо мне?

Путь странствующей учительницы меня не прельщал – хотя это было достойное занятие, но у меня в нем не было такой необходимости, каковая бросила на эту опасную дорогу девицу из английского романа – Дженни Эйр[4]. История о ней хранилась у меня в книжном шкафу в нескольких томах «Отечественных записок» и, конечно, когда-то впечатлила меня – в особенности те ее части, где злая тетка запирает несчастную Дженни в жуткой комнате с красными обоями. Отец тоже прочел этот роман и многого в нем не одобрял, однако, мне читать не запретил.

Словом, доктором я себя не видела, чиновницей тоже, а о том, чтобы наняться гувернанткой к воспитаннице угрюмого помещика, и говорить не стоило. Монахиней меня не желал видеть отец, на купчиху я никак не походила. Оставалось одно – тайно начать писать романы и печатать их сначала под псевдонимом, а потом и под своим именем. То были смелые мысли, однако, я не стала бы первой женщиной на этом пути, к тому же, меня в стремлении найти себе занятие никогда не вела за собой революция, и став писательницей, я бы говорила о нашей жизни и прославляла Отечество.

Такие честолюбивые мысли роились в моем сознании, когда я шла по коридорам управы. Подходя к кабинету отца, я увидела двух молодых мужчин – по виду явно ссыльных, и стоявшего рядом с ними полицейского надзирателя. По виду поляков нельзя было понять, провинились они в чем-то или оказались здесь по каким-то другим вопросам. Я кивнула знакомому надзирателю и открыла дверь отцовского кабинета.

Отца в нем не было, зато так кстати обнаружился Залесский. Я тут же поняла, что он, должно быть, теперь занимает второй огромный стол в довольно просторном обиталище моего батюшки. Залесский что-то внимательно читал, а напротив него на стуле спиной ко мне сидела неизвестная фигура в расстегнутой черной собольей шубе. В тот момент, когда я вошла и скрипнула дверью, и Ангел, и фигура воззрились на дверной проем.

Неизвестный оказался молодым крепким мужчиной, которому на вид было не больше двадцати пяти лет. Когда он встал, то оказался куда ниже Залесского, но все же повыше меня, не стройный и подтянутый, как Залесский, который обладал сложением античного божества, а скорее, коренастый, как дуб, который выдерживает все ветра и бури. Выглядел он, как коренной сибиряк, чьи предки осваивали этот край, пока мои ставили подписи за Михаила Романова в душных палатах во время Земского собора. Черные глаза глядели с интересом, а темно-русая борода была подстрижена аккуратно и не без некоего легкого щегольства.

Залесский при виде меня, кажется, оторопел и потому даже не успел поприветствовать, когда неизвестный уже отвесил глубокий поклон и прогремел:

- Доброго дня!

Залесский в этот момент все же подобрался ко мне, слегка поклониться и поцеловать руку. Неизвестный же повернулся к Михаилу и, вскинув руки, сказал:

- Как бы кто сказал, что в вашем Пореченске прячут такие адаманты[5], то я, может, и сюда бы снарядился служить, а не в Омск!

Залесский, вытянувшийся в струну, слегка кашлянул, выдержал паузу и, улыбнувшись, ответил:

- Может быть, адаманты никто не прячет, а они сами выбирают, кому показываться.

Пока я, еще не отошедшая от мороза, раздумывала, могу ли принять это за комплимент, Михаил, указав мне на собеседника, представил его:

- Сергей Петрович Быстряев, чиновник главного управления Западной Сибирью. Сам я, правда, вижу Сергея Петровича так же, как и вы, впервые. Приехал к нам по важному делу, в том числе, с донесениями, а батюшка ваш отбыл ненадолго. И вы, Сергей Петрович, знакомьтесь. Софья Николаевна Кологривова – дочь Николая Михайловича.

Сергей Петрович снова отвесил мне поклон, затем, при всей своей комплекции, умудрился ловко подобраться ближе и завладеть моей рукой для поцелуя. Я же не отрывала глаз от Залесского, который с таким напряжением в лице уставился на мою ладонь, словно отсчитывал доли секунды, которые Быстряев посвятил соблюдению этикета.

Когда весь церемониал был довершен, и мы с Ангелом выдохнули, Быстряев распрямился и продолжил задавать вопросы:

- А что, быть может, мне остаться в Пореченске на пару дней? Авось и мне захочет показаться какой-нибудь брильянт!

- Что-то уж вы слишком быстро, Сергей Петрович, перешли с разговоров о ссыльных на брильянты, - Залесский подвел меня к еще одному креслу, стоявшему напротив его стола, поставил его поближе к себе и предложил мне сесть.

- Ай уж мне эти ссыльные! – Быстряев махнул рукой, - сколько еще о них можно говорить! А ведь они даже в мое ведение не входят, а все туда же – приходится и ими заниматься. Но вы все эти слухи проверьте, - он ткнул пальцем в какую-то бумагу, лежавшую на столе у Михаила, - моя бы воля – я бы особо вредных сослал в совсем уж дальний край.

- Так может, среди них тоже адаманты имеются, - усмехнулся Залесский и тайком подмигнул мне. Я едва сдержалась, чтобы не засмеяться.

- Какое уж там – адаманты! – громко воскликнул Быстряев. Так-то оно так – может, и есть красавицы, не спорю, все мы люди грамотные – Гоголя читали. Ну а до чего та красота Андрия довела, позвольте узнать? То-то же. Вот потому я с дамами ссыльными осторожничаю – никаких поисков адамантов среди них не произвожу, и вам не советую, хотя вы, кажется, и не в поиске, - прогрохотал Сергей Петрович. Ангел улыбнулся и приготовился к продолжению тирады, а довольный тем, что его слушают, Быстряев продолжал:

- Оно ведь как бывает: давеча слышал я одну историю, случилась она прямо у нас под носом – в Тюкалинске[6]. Сыну почтмейстера вздумалось влюбиться в девицу из ссыльных. А ссыльная она была не потому, что вместе с отцом и всей семьей поехала, а, говорят, сама участвовала в мятеже. У нас ведь как повелось – есть такие поляки, которые женились на наших русских крестьянках, и церковь, и даже власти это в иных местах одобрили. Может, конечно, они хитрят и хотят благосклонности властей, а может, и правда здешняя жизнь им пришлась по нраву, и наши девицы сделают их поспокойнее. А вот чтобы польские женщины за наши русских выходили – это случай редкий. А все почему? Я думаю, что они ведьмарки, и весь тут сказ.

- Так что же с сыном почтмейстера, позвольте узнать? – заинтересовался Залесский.

- А что с ним? Девица вскружила ему голову, околдовала, он захотел жениться. Родители его были против. Он поругался с отцом, тот вспылил и приказал забыть ссыльную, а сын ни в какую – уйду, говорит, к ней жить в ее избушку. Ушел – а она его не приняла. Что ей надо было – одному Богу известно. Вот он взял – и утопился в полынье. Заморочила ему голову, стало быть.

- Трагедия, - Залесский кивнул, - но случилась от недосказанности. Людям стоит больше говорить друг с другом, чтобы до таких грехов не доводить. А вы что думаете, Софья Николаевна?

- Я с вами согласна. Родителей, конечно, понять можно. Но можно понять и сына. Девицу ту я, правда, ни осудить, ни поддержать не могу, поскольку не знаю всей правды истории. А недосказанность, как вы выразились, до добра не доводит. Но вы, Сергей Петрович, кажется, что-то говорили о слухах, которые надо проверить? – я взглянула на бумаги, лежавшие на столе Михаила.

- Ах, эти! – Быстряев посмотрел на них, потом на Залесского, - впрочем, барышне тоже следует поостеречься. Ходят по Сибири слухи… я бы назвал это «шапочным заговором» и посмеялся, кабы не было все так серьезно. Так вот, в нескольких городах кое-что заметили и прислали бумагу. Поговаривают, что ссыльные составили целую заговорную сеть, мол, даже какие-то комитеты организовали и измыслили осуществить месть за то, что мы подавили мятеж. По слухам, они собираются поджигать дома и управы, а затем начнут охоту на представителей власти. Конечно, к этому заговору принадлежат не все, и кто-то выяснил, что ссыльные-де, которые под него подписались, носят шапки с пуговицами, на которых выгравирован орел – но это те, которые сами во время восстания были в инсургентских отрядах. Те же, которые их поддерживают, но военными не были, а были, к примеру, какими-нибудь сочувствующими, они носят шапку с козырьком, к которому пришита белая полоса[7].

Я задумалась, силясь вспомнить, видела ли я на Маховском хоть какой-то головной убор, но, как назло, все два раза, что я его лицезрела, он щеголял без шапки.

- Вот новая напасть! – вздохнула я. – И что же, слухи эти хоть чем-то уже подтверждаются, или нам стоит ждать их проявлений?

- Пока ничем, кроме того, что в Кургане заметили, что ссыльные по каким-то своим делам производили собрания. Но в разных городах замечали на них такие отличительные знаки на шапках. Так что и вам в Пореченске следует быть внимательнее, так-то.

- Постараемся, будьте покойны, - Залесский нахмурился и снова стал читать бумаги с донесениями. Я же, стараясь остаться незамеченной, смотрела на его напряженный взгляд, на то, как слегка потемнели прекрасные глаза.

Из мира мечты меня выхватил скрип открываемой двери – в проеме показалась подтянутая фигура моего батюшки. Михаил и Сергей Петрович тут же вскочили со своих мест.

- У нас гости, как я погляжу, - улыбнувшись, сказал отец, - Сергей Петрович, кажется, - он подошел к Быстряеву и протянул ему руку, и тот пожал ее.

- Он самый, ваше высокоблагородие! Привез срочные донесения по вопросам ссыльных.

- Весьма рад вас видеть здесь. И что же, - он обратился к Залесскому, - требуют донесения нашего с вами беспокойства?

- Как мне кажется, требуют. Но много надобно обсудить, - кивнул Михаил.

- Что ж, сделаем. А как сюда попала пташка, которая должна находиться дома? – батюшка оборотился, наконец, ко мне, но у меня имелся весомый аргумент.

- Сегодня Андреев день, - резонно заметила я.

- И то верно…- сказал отец, - а в Андреев день гадают на женихов, так ведь?

- Может, кто-то и гадает, кто со своим сердцем договориться не может, - я пожала плечами.

- Так может, ради такого дня соберем постный стол? – предложил вдруг отец, - у Варвары там наготовлено до греческих календ, она сегодня утром интересовалась, будут ли у нас гости. Вы, Сергей Петрович, надеюсь, не торопитесь сегодня же уехать? Хотелось бы, чтобы вы смогли побыть еще немного. А когда так, то приглашаю вас на обед в моем доме.

- Почту за честь, - Быстряев приложил руку к сердцу.

- А вы, Михаил Федорович, надеюсь, сегодня также сможете присутствовать. И вообще, я в дальнейшем намерен видеть вас в своем доме каждый день – пусть все эти пореченские прохиндеи, которые всю неделю зазывали вас в свои дома отужинать, забудут об этом. Я их истинные намерения знаю: или к чиновнику подольститься или дочку замуж выдать.

Что сказать, подольщаться отцу в Пореченске было не к кому, разве что, к самому себе, а вот дочь у него имелась, и, между прочим, не самая плохая. В этом смысле намерения отца были прозрачны, как горное озеро где-нибудь на Алтае, однако, теперь меня совсем не пугали. Я подумала, что если уж он вознамерился выдать меня замуж за Залесского, то я, так и быть, склоню голову в порыве великой покорности.

- Я непременно буду, - Залесский кивнул и улыбнулся, - ваш дом – уютнейшее место, и мне в нем очень нравится бывать.

- Отрадно слышать, - закивал отец, - что ж, сегодня после службы жду обоих у себя. Весь день сегодня посвятим вопросам наших слухов и другим проблемам, а Софьюшка пока, как хозяйка моего дома, распорядится об обеде.

- Все будет готово к вашему приезду, - я улыбнулась обведя взглядом всех троих и на одну секунду дольше посмотрела в глаза Ангелу, но едва выдержала его взгляд, потому что он смотрел на меня с такой нежностью, какой я прежде не видела никогда и нигде.

- Вот и прекрасно! – произнес отец, прервав мой секундный волшебный сон, - А тон беседе будет задавать сегодня наш любезный Сергей Петрович. Вы, может, не успели еще узнать, но он замечательный рассказчик страшных историй – наверное, первый в этом деле из всех людей, что я знаю.