Пятый Лепесток

Чувство это было мне незнакомо. Оно одновременно томило и нежило, отрывало от земли, заставляло воспарить куда-то ввысь, к белому голубю в голубых небесах. Пока я слушал непонятные, но прекрасные псалмы, и наблюдал за действием, происходящим вокруг, мысли мои текли медленно и спокойно, я думал, думал ни о чём конкретно и обо всём сразу. Это было так странно! Но так правильно – то, что я оказался здесь.

Когда всё кончилось, священник еще долго показывал мне иконы, рассказывал о них. Я постоянно спрашивал, не отнимаю ли я у него время, а он лишь улыбался и качал головой. Перед тем, как уходить, я обернулся в дверях:

– Батюшка, – обращение вышло само собой. Я слышал, как его называли так прихожане, – мой отец не верит в бога. Он говорит, что если бы был в этом мире какой высший разум, то он ни за что бы не допустил войны.

Священник понимающе склонил голову.

– Твой отец не одобрил, если бы увидел тебя здесь?

Я печально покачал головой. «Он бы только презрительно смотрел на меня целую неделю», – пронеслось в голове, но вслух я этого не сказал.

Батюшка приблизился, остановился, возвышаясь надо мной, сверкнул добрыми глазами.

– Господь не даёт нам ничего, с чем мы были бы неспособны справиться, – негромко произнёс он, – твоего отца можно понять, на его долю выпало много испытаний, однако, для чего-то его жизнь была сохранена, в отличии от многих других жизней. Он свой путь ещё не завершил.

Я с трудом понимал, о чём идёт речь, но уточнять не стал, боясь показаться невежей.

– Слушай своего отца, Георгий, он дал тебе прекрасное имя. Имя для чего-то великого, не сомневайся. Но ещё больше слушай себя.

В тот же день я признался родителям, что ходил в церковь. Мой брат-близнец, с которым мы были неразлучны до недавнего времени, усмехнулся. Мать удивилась. Отец вообще никак не прореагировал, только бросил на меня мрачный взгляд.

Я вернулся в маленькую белую церковь ещё и ещё. Я возвращался за покоем и тем удивительным чувством добра, что ощутил, впервые переступив порог церкви. Отец Макарий стал моим наставником, и я уже не видел себя в будущем нигде, кроме духовной семинарии, куда стремился всем сердцем.

Свою тайну я открыл лишь брату, который не понимал меня, но поддерживал, насколько вообще могут поддерживать друг друга братья. Я был благодарен ему за это.

Когда в пятнадцать лет я объявил родителям, что намерен учиться церковному делу, мать испуганно глянула на отца. Тот медленно закурил сигарету, выкинул в раковину спичку и посмотрел на меня. В его глазах ничего нового я не увидел, всё то же потухшее, мрачное выражение, которое говорило: ты никогда не оправдаешь моих надежд. Разницу составляло лишь то, что теперь меня это задевало меньше, чем в одиннадцать лет.

– Хочешь всю жизнь отсиживаться в тёплом местечке, прикрываясь верой? – скрипучим от курения голосом спросил он, – вводя в беспробудное заблуждение сотни глупцов, по слабости характера полагающих, что кто-то сверху их защитит и помилует? Ну-ну. Дерзай, сынок. Мать, неси пиво. В семье появился поп.

Голос отца постепенно заглушил голос моего сердца, который так советовал мне слушать отец Макарий. В семинарии я продержался год.

Затем поступил на юридический факультет Ростовского Университета, мотом перевёлся в Москву. Через десять лет оказался в следственном комитете, а ещё через двадцать пять – в маленьком городке в Кузбассе, возле электрической подстанции, перед мёртвым телом тринадцатилетней девочки…

Глава шестая. Четыре Д’Артаньяна

Майя пыталась поговорить с мальчишками всю следующую неделю, но они объявили ей бойкот. Просто не замечали её и обходили стороной.

Каждый день она вспоминала слова Артёма, которые он сказал ей: когда ты не один – не так страшно.

Что ж, он был прав. Все, кто слышал громкое признание Майи в том, что она – Свинка, не забыли этого ни через неделю, ни через десять дней. Девочка уныло рассуждала о том, что лучше было бы просидеть учебный день голышом в раздевалке спортзала, чем признать во всеуслышанье родство со свиньями. Может быть в этом случае, её бы так не дразнили.

На уроках все было не так плохо, иногда ей в волосы прилетали жеванные бумажки, на парте периодически появлялись оскорбительные записки. Хуже всего приходилось на переменах. Ученики выпадали из внимания учителей и были способны на что угодно.

Подножки научили Майю смотреть в пол, передвигаясь по коридору. О том, чтобы играть со всеми в мяч на физкультуре не было и речи: никто не хотел брать её в команду. Подсыпанная соль в компот или мокрая меловая тряпка в рюкзаке стали обычным делом. Ей не было покоя нигде, однажды её заперли в туалете, и ей пришлось вылезать через окно.

Майя опасалась, что её обольют какой-нибудь малоприятной жижей, и она будет сидеть на уроках в таком состоянии, поэтому старалась не входить первой в кабинеты. Она старалась вообще не выходить из класса на переменах и постоянно находиться рядом с учителем. За это её стали звать «Трусливой Свинкой», но вряд ли это прозвище было хуже, чем те слова, какими она сама себя ругала.

Майя никак не реагировала на всяческие издевательства именно потому, что сама считала себя виноватой.

Они поменялись с Артёмом местами. Теперь уже он утром шел в одиночестве в школу по тропинке через лес и не разрешал с собой разговаривать, а она плелась следом на почтительном расстоянии. Иногда она ловила его взгляды во время перемен, но стоило ей обернуться, оказывалось, что он смотрит в другую сторону.

Майя тосковала и мучилась. Всегда придерживаясь убеждения, что в одиночестве ей хорошо, сейчас она остро ощущала это одиночество. Ощущала снова. И тетрадь её не спасала на этот раз. Девочка продолжала сочинять истории для игры. Межмирье настолько запало ей в душу, что она не могла не писать про него, хотя и не знала, пригодятся ли ещё когда-нибудь эти тексты, и станут ли мальчики снова с ней играть…

Но однажды она поняла, что нужно делать. Решение появилось, как луч света в темном царстве: молниеносно и ошеломляюще.

Дождавшись конца уроков, Майя со всех ног, задыхаясь, добежала до дома, не разуваясь, пронеслась в свою комнату, напугала тетю, и схватила с полки копилку в виде большой розовой свиньи.

«Я – Свинка!» – прозвучал в голове её собственный голос издевательским эхом.

– Черта с два! – она с силой швырнула копилку на пол.

Свинья разлетелась в дребезги, монетки раскатились в разные стороны, мелкие бумажные деньги рассыпались по полу.

– Бог мой, Майя! – воскликнула тетя, прибежавшая на шум, – что ты делаешь?

Девочка не ответила, она собрала монетки, нашла всё, что оказалось под кроватью и в темных углах.

– Когда приезжает дядя? – спросила она, игнорируя её вопрос.

Валя смотрела на неё в некой растерянности, но с оттенком понимания. Майя подумала, что Саша могла рассказать матери о школьной травле, но решительно ничего не чувствовала по этому поводу. Тетя вытерла руки передником, закрыла дверь и села на кровать.

– Иди сюда, милая, – негромко позвала она, похлопав рукой по покрывалу. – Сядь рядом со мной.

Майя сделала над собой усилие и подошла. Она не хотела разговаривать, не хотела нравоучений и советов, было все равно, что ей скажут, но невежливой быть не хотелось тоже. Тётя была всегда к ней добра.

Девочка села рядом, сжимая в руках деньги.

– Ты можешь мне рассказать, что произошло, Майя, – спокойно проговорила Валя. От неё пахло смесью кухонных ароматов, – если, конечно, этого хочешь. Я замечаю, что ты расстроена в последнее время, и просто хочу, чтобы ты знала: ты можешь рассказать мне обо всем. Не встретив порицания или осуждения, и уж тем более – наказания. И я тебе обещаю: ни одно слово, сказанное тобой, не покинет этих стен. Ты поняла?

Девочка немного помолчала, обдумывая предложение. Внезапно мысль спросить совета у взрослого показалась ей не такой уж отталкивающей.

– Да, я понимаю.

– Хорошо, – серьезно сказала Валя, – теперь я задаю тебе вопрос: хочешь ли ты что-то рассказать мне? Что угодно?

Майя помедлила, тщательно подбирая слова.

– Я очень обидела друга, – сказал она, – и этого теперь не изменить.

Валя помолчала, задумавшись, а потом кивнула.

– Что ж, это действительно проблема, – сказал она, – но знаешь, если это твой настоящий друг – самый настоящий, драгоценный! – попроси прощения. И когда он услышит, простит. Потому что друзья прощают.

Майя вытаращилась на тетю. Совет был таким простым и очевидным, что девочка приняла его за шутку, но потом вдруг подумала, что, кроме того невнятного блеянья во дворе, Артём ничего так и не услышал. А всё остальное время, она только и занималась тем, что пряталась по углам, жалела себя и ни разу не попыталась попросить прощения у мальчиков снова.

Требовалось настоящее извинение, искреннее, от всего сердца. Майя взглянула на мятые деньги в своих руках.

– Так когда дядя приезжает из города?

***

– Здравствуйте, Марина Ивановна, я – ваша соседка, Майя.

Майя топталась на крыльце соседского дома целую вечность, прежде чем осмелилась постучать. Под пуховиком у неё был надежно спрятан увесистый сверток. Дверь открыла высокая, худая женщина. Лицо её было усталым, но добродушным, на голове надет серый платок, из-под которого выбивались темные волосы. Девочка сразу поняла, что перед ней мама Артёма. Свои огромные черные глаза он унаследовал от неё, только его лицо они делали красивым, а её – еще более измождённым.

– Майя, – женщина улыбнулась. – Ну, конечно. Что же ты раньше не заходила? Артём много про тебя рассказывал. Проходи.

Судя по доброжелательному тону, то, что Артём рассказывал, не касалось последних событий.

Майя вошла в дом. Первое, что ей бросилось в глаза – это старенькая, обветшалая мебель. Обои, которым было уже много лет, деревянные скрипучие полы, и на каждой поверхности – кружевная салфетка.

– Какое красивое кружево, – искренне сказала Майя, – вы сами вяжете?

Марина Ивановна улыбнулась, отчего вокруг её глаз появилось множество мелких морщинок. Эту улыбку девочка узнала тоже.

– Да, я шью и вяжу. Приходи, если нужно будет платье или что-то еще. Хочешь чаю? Я испекла булочки.

Майя вежливо отказалась и попросила позвать Артёма. Пока она ждала, сидя на продавленном, покрытом красивым покрывалом диване, тоже связанном из какой-то мягкой пряжи, волнение только усиливалось. «Так тебе и надо, – думала она, – написала – теперь расплачивайся».

За спиной она услышала тихие шаги, остановившиеся на пороге.

Артём стоял в дверном проеме. На нём была выцветшая растянутая футболка и спортивные штаны. Руки он сунул в карманы. Чёрные волосы по своему обыкновению торчали вокруг его лица в невообразимом беспорядке.

– Привет, – тихо поздоровалась Майя, поднявшись на ноги. Артём кивнул в ответ и прислонился к косяку плечом. Внешне поза казалась расслабленной, но девочка отметила напряженный взгляд и сосредоточенное лицо, хоть он и старался делать его бесстрастным.

– Зачем ты пришла?

Майя набрала воздуху в грудь, но её решительность мгновенно улетучилась. Она застыла на мгновение с открытым ртом, потом закрыла его, так ничего и не сказав. Выдохнула. Внутри все дрожало, волнение мучительно жгло грудь.

«А что, если он меня не простит? – вдруг возникла паническая мысль». Майя почувствовала, что краснеет, но никак не могла начать говорить. Речь, которую она несколько раз отрепетировала с утра, вылетела из головы.

Артём некоторое время наблюдал её потуги. Вид у него был отстранённый. Через несколько самых долгих минут в её жизни он закатил глаза.

– Господи, Майя, прекрати.

– Что прекратить? – от неожиданности голос вернулся.

Артём указал ладонью на её лицо.

– Это. Я вижу, что ты пытаешься извиниться. Но у тебя не очень хорошо выходит.

– Артём, пожалуйста, прости меня, – плотину прорвало, – умоляю, я чувствую себя просто ужасно!

– Ты чувствуешь себя ужасно? – уточнил он.

– Да, да, ты прав, тебе ещё хуже, и самый главный пострадавший – это, конечно, ты. Но, поверь мне, я это написала еще до того, как мы стали дружить и играть вместе. Это было, когда я только приехала сюда.

Он покачал головой.

– Тем более. Ты тогда видела меня всего раз, какое право ты имела писать так обо мне? Ты меня совсем не знала, почему ты это сделала?

– Да, ты прав, ты во всем прав, я…

– Или ты про всех пишешь подобные гадости?

– Нет, ну что ты! – Майя беспомощно вздохнула, – пожалуйста, прости.

Артём некоторое время глядел на неё с сомнением, потом со вздохом отлепился от дверного косяка и подошел ближе.

– В общем-то сейчас я уже не сержусь. Поначалу – да, мне было паршиво, но я хочу знать, почему ты это сделала. Я просто не понимаю. Объясни.

Майя помолчала, отвернулась к окну, взяла в руки одну из ажурных салфеток и стала теребить. Объяснить то, о чем и сама имеешь смутное понятие, не так просто. В окно она видела Эйнштейна, который сидел на крыльце дядиного дома и тоскливо подвывал. Ей тоже захотелось так повыть.

– Я и сама не знаю, – тихо проговорила девочка, – наверное дело в том, что я постоянно злилась. На всех, по любому поводу и без него. Я хотела быть одна, потому что… не знаю почему. Это было для меня важно. Но теперь – нет. – Майя несмело взглянула на Артёма. Он слушал её внимательно. – Появились вы: ты, Стёпа, Костя, даже Антон… У меня никогда не было таких друзей, и я решила, что мне они не нужны. – Она поморщилась, будто её одолела внезапная головная боль, облизнула губы, постаралась объяснить как можно точнее, – вот как ты думаешь, что чувствует слепой человек по поводу своей слепоты?

Артём пожал плечами, слегка обескураженный вопросом.

– Печаль, – предположил он.

– Да, но это не все. Он подозревает, что лишен чего-то, но не понимает в полной мере, чего именно. Слепой никогда не видел красок мира и просто не знает, что это такое. А когда ты не имеешь ни малейшего понятия о чем-то, это кажется несущественным. Так что, для слепого, думаю, его слепота не является такой уж трагедией.

Артём немного помолчал, обдумывая её слова, потом вытащил руки из карманов.

– То есть до нас ты не знала, что такое друзья, и поэтому они были тебе не нужны? – Майя кивнула, – и поэтому ты отталкивала меня, когда я пытался с тобой подружиться?

– Да, но теперь понимаю, что это правда: то, что ты сказал мне. Чистая правда. – Он слегка нахмурился, не понимая, и Майя объяснила, – когда ты один, тебе слишком страшно…

Артём наклонил голову, кончики его густых кудрей коснулись плеча.

– А сейчас ты все еще злишься? – спросил он.

Майя кивнула.

– Да, но уже гораздо меньше. И не на тебя, не на кого из мальчиков. Просто я… – она не знала, как объяснить, – мне тяжело…

Она видела, что Артём хотел спросить еще, но почему-то не сделал этого. Майя почувствовала облегчение, потому что страшилась его вопросов. На них она хотела отвечать честно, и к этому была не готова.

Некоторое время они провели в тишине, потом Артём кивнул на сверток, который Майя оставила на диване.

– А это что такое?

Девочка слегка улыбнулась. Она взяла сверток и протянула ему.

– Это тебе.

Он приподнял брови, аккуратно снял оберточную бумагу, а потом воскликнул:

– «Властелин колец», подарочное издание!