Реализм вызрел в недрах капитализма и был его зеркальным отражением, что и привлекло внимание массового читателя. Романы Фредерика Стендаля, Оноре де Бальзака, Эмиля Золя, Ги де Мопассана, поздних Виктора Гюго и братьев де Гонкур во Франции создают невероятную мировую славу французского критического реализма и натурализма. В России во всю мощь заявляют о себе Лев Толстой, Иван Тургенев и Федор Достоевский. Эпохальное значение приобретает изначально романтическая, а затем и реалистическая литература итальянского Рисорджименто. Читатель знакомится с интереснейшей новой литературой американского континента, прежде всего с реалистической литературой США (темы аболиционизма и войны Севера и Юга). Нет такого места на Земле, где люди не хотели бы говорить и слушать правду о современных им тяготах человеческого бытия.
Реализм не прекращает своего существования по сей день, претерпевая неореалистические трансформации. При этом объективность реализма иногда вызывает общественное недоверие у читателей (в некоторой степени это характерно и для литературы социалистического реализма, и для некоторых образцов западного неореализма). Но главной идеей этой литературы остается светский по содержанию (а по сути христианский) феномен Диккенса «о милости к падшим, сирым и убогим». Таким образом в центральном ядре литературно-читательского процесса оказывается транзит христианских этических представлений в воображаемую реальность XIX—XX веков при полной их секуляризации.
Нам остается выяснить, почему при таком общественном успехе реализма и его гармонического сосуществования с общественным устройством возникают новые литературные (и культурные) направления, как модернизм и постмодернизм XIX—XX веков. На наш взгляд, появление этого культурного феномена своим происхождением обязано развитию общественно-экономических отношений и научно-техническому прогрессу. Ускоренное обновление бытований, развитие городской инфраструктуры, трансформации в общественно-политической сфере показывали тенденцию к непрерывному изменению реальности общественного бытия, которое указывало на статичность и неизменность процессов в искусстве33.
Поскольку основные темы современного бытия еще оставались актуальными, решение было найдено в изменении формы. В литературе модернизм выразился в изменении языка литературного текста, а впоследствии затронул и структуру литературного произведения. Критической уязвимостью модернизма стала сложность восприятия текста читателем до его полного неприятия у особенно авангардных писателей. На рубеже веков литературный процесс стал неуправляемым. Часть модернистской литературы существовала внутри модернистского сообщества, литература реализовала процессы саморазвития, безотносительно к реальности бытований и читательскому интересу. Пожалуй, это выглядело как азартная авантюра, непрерывный поиск нетрадиционного и сюрреалистического внутри человеческого сознания и попытка соотнесения этого с явлениями внешнего мира. Литература модернизма утрачивала неизощренного читателя. В какой-то период эта литература отошла и от главной проблемы – ценности человеческой жизни34.
Был ли заметен кризис модернистского литературного процесса или нет на фоне непрерывного роста массовой литературы, которая обслуживала коммерческие интересы издателей, но модернизм медленно угасает, а на смену ему приходит грубый и прагматичный постмодернизм. Мы полагаем, что никому еще не удалось дать исчерпывающее определение этому литературному феномену. Вероятно, постмодернизм замещает пространство между высокой литературой и массовой литературой, «подмигивая и тем, и этим». В политике это эквивалент соглашательства, которое никогда не поддерживается обществом, но всегда вызывает осуждения с двух сторон (соглашателя у Маяковского бьют и чистые, и нечистые). В бытованиях это безразличная к интересанту позиция проституции. По форме постмодернизм – наиболее провокативная литература, и это залог ее формального успеха у всех социальных слоев населения. Постмодернизм использует патологический интерес человека к запретному плоду, что и создает его особое место в центральном ядре литературно-читательского процесса. Проблема ценности человеческой жизни в постмодернизме почти незаметна, поскольку в своей основе ее герои асоциалы. Эта литература в большей ее части не может рассматриваться как гуманистическая.
Современное общество, к сожалению, демонстрирует все то же дифференцированное отношение к ценности человеческой жизни. Современная литература, которая как губка впитывает в себя все литературное прошлое и осуществляет непрерывное литературное производство, может быть идентифицирована как синтетическая область культуры, что свойственно (синтез) всем современным культурным феноменам. Насколько гуманистична современная литература? По-видимому, для ответа на этот вопрос необходимо специальное исследование.
В современной литературе гуманность как ценностное содержание становится все более индивидуальным явлением. Этому есть две причины. Во-первых, запросы читателей на современный гуманизм, признание абсолютной ценности каждой человеческой жизни размывались в течение XIX—XX веков. Они достигли такого уровня дифференциации, что стало даже трудным определить все градации представлений о гуманизме. Можно лишь выделить некоторые тренды в их изменениях. Один тренд обусловлен либеральной философией западного типа, второй – консервативным мировоззрением населения постсоциалистических государств (с национальной спецификой), третий – консервативным мировоззрением восточного типа. Три основных тренда находятся во взаимодействии и диалоге, но не претерпевают фундаментального сближения на какой-либо консенсусной основе.
Либеральный гуманизм западного типа объединяет огромный массив современной литературы, возводящей индивидуальную свободу самопроявлений в абсолют, хотя и ограниченный нормами той или иной правовой системы (именно правовой, а не моральной). Это идейный гуманизм, одинаково проецируемый в современность, прошлое и будущее (вневременной). Он оценивает «со своей колокольни» события, происходящие в Древнем Риме и в «далекой, далекой галактике». Принципиально не отступая от некоторых христианских догм в определении добра и зла, эта литература не ограничивает героя в выборе своей позиции, не осуждает его за неправильный выбор. Свобода выбора определяет и отношение героя к ценности жизни других персонажей. При отсутствии выбора ценностью жизни многих можно пренебречь, если есть угроза жизни одного. Однако есть и герои, жертвующие собой в интересах других людей. Здесь нет однозначной системы оценок, поэтому такой гуманизм можно назвать ситуативным, или условным. Модель гуманизма зависима от жанровой принадлежности литературного произведения. К этому типу литературы относится вся массовая литература, кроме той, что отнесена нами к четвертому типу, о котором мы расскажем позднее.
Консервативная литература постсоциалистических стран, независимо от идеологических позиций автора, имеет общие черты, связанные с неприемлемостью либеральной парадигмы. Даже если автор критикует советское прошлое (например, сталинский период), то эта критика ограничена исключительно политической системой, но не предполагает критику общества и человека, представляя их скорее как жертву, а не как соучастника антигуманных проявлений общественных отношений. Те же линии присутствуют в литературе о современном состоянии общества. Эта литература – литература покаяния за грехи отцов35. Ее смысл: «Да, в нашем доме не все было упорядочено, но это сугубо наше прошлое, в котором мы разберемся без посторонней помощи. Вместе с тем нам не за что стыдиться своего великого прошлого, нашего воспитания и образования, нашего морального выбора, наших бытований». Этой литературе свойственно критическое отношение к опыту западных свобод, поскольку он не вписывается в сохраняющие свою жизнеспособность морально-этические представления старших поколений постсоветских стран. Некоторая часть этой литературы пытается найти опору в далеком историческом прошлом, дореволюционном и даже в опыте древних предков. Некоторая часть этой литературы апеллирует к примерам высокого духовного подвига, обращаясь к теме победы во Второй мировой войне. Таким образом, эта литература находит в современности и в прошлом такие моменты, которые говорят о том, что ценность человеческой жизни признается многими людьми в самых негуманных периодах существования государства. Проявления человечности авторы пытаются найти у самых жестоких своих персонажей. Это прием отчуждения личности, индивидуальности от власти и толпы, оправдания всего общества деяниями и моральной позицией лучших его представителей.
Консервативное мировоззрение восточного типа ярко проявляется в современной литературе стран Ближнего Востока. Здесь естественным ограничителем либеральных свобод выступает религиозное влияние, определяющее природу бытований и человеческих отношений в целом. Уместно высказаться о некотором влиянии на литературу гуманистических аспектов ислама (коранический гуманизм). Вместе с тем допустимость законами шариата смертной казни в отношении поведения, признаваемого нормой в либеральной модели, отделяет восточное общество и его литературу от гуманистического направления мысли.
В области действия трех упомянутых трендов мы можем обнаружить многообразные парадигмы современного гуманизма определенной типологии, но со своей системой ограничений и исключений из правил. В принципе, эти парадигмы могут носить даже индивидуально-авторский характер. Например, по вопросу педофилии невозможно достичь мировоззренческого консенсуса, поскольку в традиционных бытованиях Востока возможно создание семьи с девушками, не достигшими гражданского совершеннолетия в Европе. Описание сцен побивания камнями прелюбодеев как «справедливого общественного деяния» неприемлемо для либерально воспитанного западного читателя.
В этом смысле возникает возможность оценивания литературного произведения с позиций конструктивных особенностей гуманистической парадигмы. Читатель может определить для себя, к какому тренду принадлежит то или иное произведение, и выявить из отношения автора к деяниям своих персонажей, каково его отношение к ценности каждой человеческой жизни, определить систему ограничений и исключений гуманистической парадигмы автора. Далее, сопоставляя эти выводы с собственным мировоззрением, читатель определяет свое отношение к произведению.
Мы упомянули ранее о четвертом тренде в современной литературе. Есть определенная часть читателей, которая не разделяет идей гуманизма в целом или в частностях в силу собственной мизантропии либо примитивного эгоизма. Последняя группа считает для себя приемлемым смотреть фильмы и читать «книги», в которых сумасшедшие антропофаги бегают по ночам с бензопилой по свободным штатам Америки. При этом гуманитарный аспект отсутствует даже в приемлемом для страшной сказки воздаянии за злодейство. Такая суррогатная литература (отнесем ее к четвертому типу) создается и распространяется по всему миру, в основном благодаря появлению цифровой формы литературы. Имеет она и свое прошлое во всех проявлениях античеловечной литературы: от античности до творчества маркиза де Сада и его последователей. Мы обратимся к этой литературе позднее, когда будем обсуждать вопросы девиантного секса как одной из разновидностей человеческих удовольствий.
Литературные поиски смысла жизни не раз побуждали авторов искушать своих героев достижением вечной жизни или вечной молодости. Решая моральные проблемы человеческого бытия, мыслители обращались к светлым и темным сторонам личности человека и убеждали, что достижение вечной жизни не способствует моральному возвышению личности.
Эта тема получила определенное развитие в литературе готического романа. Собственно, упомянутая нами мистическая область романтизма весьма широко эксплуатировала эту тему. Например, тема вечно живущих вампиров, поднятая Брэмом Стокером и его подражателями, так же как и тема бессмертного чудовища Виктора Франкенштейна, привнесенная Мэри Шелли и ее последователями, стала источником нового направления не иссякающего массового искусства. В России она нашла свое воплощение в произведениях русских романтиков, и прежде всего Николая Гоголя и Алексея К. Толстого. Определенным развитием темы стала пьеса Карела Чапека «Средство Макропулоса», в котором готический источник времен императора Рудольфа Второго Габсбурга имеет проекцию в современность автора, то есть в первую половину XX века. Эта проекция – живущая 300 лет Элина Макропулос, дочь придворного лекаря-алхимика. Пьеса была написана Чапеком после появления его статьи в журнале «Философия и жизнь», в которой он пытался дать ответ на вопрос «Может ли бессмертие само по себе стать благом для человека?», на который автор, как мы знаем, ответил отрицательно. Поскольку Карел Чапек уже зарекомендовал себя как выдающийся писатель-фантаст, его новая пьеса открыла дорогу целому направлению научной и социальной фантастики, рассматривающему тему вечной или продолжительной жизни, как, собственно, и тему путешествий во времени. Пьеса появилась в 1922 году, но за почти тридцать лет до этого Гербертом Уэллсом был написан роман «Машина времени», а четырьмя годами позднее – роман «Когда спящий проснется», в которых уже описывалась ситуация с проживанием жизни в предельно растянутом будущем. И в этих романах опять поднимался вопрос о моральных аспектах продления человеческой жизни теми или иными средствами.
Тем не менее, весь исторический опыт существования человечества связан с выбором отношения к ценности жизни. Вероятный тренд в этом выборе направлен все-таки в сторону утверждения абсолютной ценности жизни человека и поиска путей ее продления и улучшения качества жизни. Удастся ли человеку «обмануть бога» и побороть собственную биологическую природу, покажет время. Давать прогнозы по этому поводу весьма неблагодарное занятие, являющееся уделом художественного вымысла. Современная фантастическая литература эксплуатирует эту тему во многих проявлениях и дает противоречивые рекомендации в духе постгуманизма и трансгуманизма. Эти философские направления, построенные на неподтвержденных фантастических гипотезах, решают, как и все предшествующие гуманистические идеи, извечный вопрос о человечности при любых внешних обстоятельствах. Принципиальное соображение относительно идеи продления и сохранения человеческой жизни представляется в современной ее интерпретации рациональной и для индивидуумов, и для общества. Вместе с тем любые общественные процессы, представляющие угрозу жизни, в современной интерпретации в общественно-политической мысли все еще не признаются абсолютно иррациональными, сохраняются общественные практики, направленные против ценности жизни (казни, преступность, войны и т.п.). Это является основной причиной расслоения литературы по отношению к вопросам гуманности на рациональную и иррациональную в ценностном плане.
Завершая обзор центрального ядра литературно-читательского процесса применительно к ценности человеческой жизни, вернемся к нашим первоначальным интерпретациям даосизма. Итак, человеческая жизнь есть реализация некоего первоначала (в мифологической, религиозной форме) в личностной форме внутреннего мира человека живущего, отличающего его от мира всех живых «вещей». Эта личностная форма и есть единица (небо), которая в мировой литературе представлена главной ценностью, независимо от философской, религиозной, художественной или научной интерпретации образа человека.
Example to study.
Вначале объектом нашего изучения мы выберем роман «Окольный путь» австрийского писателя XX века Франца Карла Хаймито фон Додерера (1895—1966). Для того чтобы впоследствии объективно оценить авторскую идею, скажем несколько слов о его жизни и творчестве. Хаймито фон Додерер – участник двух мировых войн. В обоих случаях участвовал на стороне проигравших. Два раза находился в плену. В первый раз в России, во второй – в Норвегии. Был лишен возможности издаваться после Второй мировой войны на несколько лет. Вместе с тем не был по-настоящему профессиональным военным. Историк, автор научных трудов. Жизненной целью писателя было изображение в художественных произведениях истории становления австрийского общества с середины XIX по середину XX века. Цель достигнута лишь частично. В своем творчестве тяготел скорее к модернизму, чем к реализму. Неоромантиком не был, до постмодернизма не «опустился». Имел свой уверенный взгляд на исторические события, особую стилистику письма и компоновки литературного текста. Произведения отличаются многоплановостью и грандиозностью изображаемых событий.
В «Окольном пути» (написанном в 1940 году) автор изображает события, последовавшие за Тридцатилетней войной 1618—1648 годов. Молодой капрал-убийца Пауль Брандтер совершил много грязных подвигов в ходе той войны. На его совести были и убийства мирных граждан, которых он повесил за обман и о которых любил рассказывать за выпивкой. Он был и оставался разбойником и в годы мирной жизни. Совершив очередное насилие и убийство, он был приговорен к повешению, не совсем понимая, «за что». Далее события в романе развиваются стремительно. Перед казнью Пауль взывает к собравшимся женщинам, которые могут спасти его никчемную жизнь ценою женитьбы на нем. Девушка-служанка Ханна, не ведая, по какой причине, выбежала вперед и дала свое согласие. Руководивший казнью молодой офицер граф Мануэль Коэндиас, подхватив девушку в седло, понесся за высочайшим соизволением императора Фердинанда Третьего. Оно было получено, и так началась новая жизнь для семейства Брандтеров на новом месте. Упуская центральную часть романа, в которой герои не могут найти спокойной жизни, где Ханна переоценивает свой поступок и мечтает о прекрасном офицере Коэндиасе, а Коэндиас постоянно рисует в воображении образ Ханны, переходим к завершающим главам романа. В них совершается измена Ханны мужу с трубачом отряда, которым командует граф Коэндиас. Подозревающий жену в измене с графом Пауль убивает его, а затем убивает и настоящего любовника, и неверную жену. После чего он уже не интересуется происходящими событиями и безвольно принимает заслуженную кару. Окольный путь, который завел его на виселицу в первый раз, в конце концов, приводит его туда же. Полученная отсрочка казни не дает главному персонажу вырваться из уготованного ему судьбой порочного круга.
Драматургия 130-страничного романа сосредоточена на его первых пяти и последних трех страницах. В столь сжатом объеме автор показывает читателю пять разновидностей убийства: убийство на войне, разбойное убийство, бытовое убийство и смертную казнь, в которой казненный становится фактически самоубийцей. Иерархия смертей именно такова, и это подчеркивает степень бесчеловечности каждой ее разновидности.
Напомним читателю, что собственно Тридцатилетняя война остается за рамками событий, описываемых в романе. Она в прошлом, о ней говорит лишь «профессия» главного персонажа и его сослуживцев да сомнительный закон, позволяющий висельнику избегнуть своей участи, слишком уж много мужчин погибло в этой войне36. Война, как мы знаем, началась из-за противоречий между католиками и протестантами и закончилась Вестфальским миром, который в целом положил конец этим противоречиям. Однако во все периоды война была грабительской и разбойной, поскольку основной ее ресурс составляли наемники, сражавшиеся на стороне каждого из участников. Основной исторический персонаж военного противостояния был князь Валленштейн, который ввел в практику этой войны принцип, когда войска находились на самокормлении, то есть грабили всех, кто под руку попадет. Все монархи Европы стремились оторвать свой кусок от Священной Римской империи германской нации. Первым, кто сатирическим пером отобразил все ужасы и несправедливости этой войны, был Ганс Яков Кристоффель фон Гриммельсгаузен, автор известнейшего романа «Похождения Симплициссимуса». Развернуть историю возвышения, падения и гибели коварного Валленштейна в цикле одноименных трагедий, а также показать катастрофу войны был способен только великий Фридрих Шиллер. Превратить картину этой войны в трагифарс смог уже в XX веке Бертольд Брехт в своей пьесе «Мамаша Кураж и ее дети», образ которой был заимствован у того же Гриммельсгаузена. И это только немцы.
Но в Европе на протяжении трехсот лет было множество других писателей, которые обращались к событиям этой войны в той или иной форме37.
И кто бы ни обращался к этой теме, если у него не было задачи воспеть при жизни ее вождей (курфюрстов, королей, императоров и военачальников), отображал ее события в самом негативном свете. Это война поистине была тридцатилетним актом античеловечности. Не удивительно, что в ее горниле созревали такие антигерои, как Пауль Брандтер. После войны армии наемников, грабителей и мародеров (кстати, это представление возникло именно в этой войне) растеклись по всей Европе, не зная, куда приложить свои военные навыки. Некоторая их часть получила места в кадровых армиях, которые стали формироваться по итогам той войны. Однако большая часть продолжила грабить и убивать, потому что просто ничего другого делать не умела.
К сожалению, исторические хроники не донесли до нас точных сведений о росте криминальной преступности в послевоенный период, поэтому мы можем лишь выдвигать предположения о разбойничьем разгуле, охватившем Европу. Пауль – один из разбойников, который от скуки устраивает «тюльпаны» из изнасилованных сельских девушек, завязывая им юбки вокруг головы, убивает подоспевших им на подмогу деревенских парней. Это и послужило причиной его ареста и приговора – смертная казнь через повешение.
Гуманное отношение автора к падшему персонажу выражается то ли в божественной воле, то ли в случайном везении Пауля, но три человека становятся орудием провидения и спасают его жизнь: император Фердинанд Второй, граф Коэндиас и Ханна. Проходит время, и каждый из персонажей понимает, что поступил необдуманно и кажущееся спасение осужденного – лишь бремя для них. Пауль начинает ощущать собственную несвободу и зависимость от желаний своей жены, которая, если оставит его, возведет его обратно на плаху. Ханна страдает от отсутствия чувств к мужу, от того, что она лишена потомства (и в этом также присутствует божественная воля). Коэндиас страдает от неразделенной любви, от того, что добровольно отдал свое достояние в руки другого человека. Возникает непреодолимый кризис ненужности акта милосердия в отношении Пауля Брандтера. Читателю предоставляется возможность понять ничтожность и ненужность его дальнейшего существования. Собственно и остальные персонажи подхватили эту заразу, что и обрекает их на фатальный исход. Воля провидения на спасение одной жизни оказывается на деле волей, обрекающей всех причастных к неизбежной судьбе главного персонажа – к их общей смерти.
Когда это происходит, Пауль, которого уводят арестовавшие его представители власти, бросает своим потрясенным бывшим сослуживцам сакраментальную фразу: «Видите, вот я к вам и вернулся!» Не важно, что имел в виду Пауль, автор этой фразой возвращает нас к истокам произошедших в романе событий. Пауль возвращается к исходному состоянию ушедшей войны, которая и является истинной виновницей произошедшего. Тем воплощением вселенского зла, которое так обесценивает человеческую жизнь и делает убийство обыденностью.
Вот таким удивительным образом, не прибегая к прославлению жизни и подвигов во имя жизни, Хаймито фон Додерер убеждает нас в ее ценности, используя в качестве доказательства ее антитезу – убийство. Напомним, что написан роман человеком, состоящим в рядах фашистской партии в годы самой кровопролитной войны в истории человечества. Этот пример показывает нам гуманистическую парадигму исторической обреченности человечества, не постигшего идей ценности индивидуальной человеческой жизни. В этом смысле исторический роман является одновременно романом-предупреждением.
Другое использование темы смерти одного человека как жертвы войны, унесшей десятки миллионов жизней, присутствует в романе Анатолия Злобина (1923—1996) «Только одна пуля». Начинается роман с описания процесса убийства человека на войне. Пуля как фактор смерти, ее причина, но пуля – лишь производная. И далее исследование уходит в совершенно другую сторону, исследование, которому главный персонаж посвящает свою дальнейшую жизнь. Кем был произведен выстрел, кто стоял за этим, каковы тайные и явные пружины войны, посылающие пули в человека. Возникают и другие линии повествования, как выпущенная пуля ломает жизни родных убитого. Вот и война уже закончилась, а исследование все продолжается. Конечно, это не исследование убийства человека – это исследование жестокого смысла войны (любой войны), нацеленной на то, чтобы отнимать жизни. Очевиден пацифистский смысл романа, который отрицает насильственную смерть даже одного конкретного человека. Естественным фоном повествования становится посмертный судебный процесс, воздающий смертью за смерть, и судьбы тех убийц, которые этой смерти избежали. Роман не типичен для военной темы в советской литературе. В нем присутствует почти инфернальное мистическое начало – тема высшего суда над убийцами, которые сами уже стали мертвецами. Все это исследование на самом деле лишь фон для жизнеутверждающего начала, смысл которого в том, чтобы показать утрату целого мира – мира одного человека. Пуля убивает не плоть, пуля уничтожает целый мир, целую вселенную, не рожденных детей и внуков, которые тоже вселенные. Книга держит читателя в напряжении все 280 страниц, хотя весь сюжет вращается вокруг единственной пули, а сколько было таких пуль? Сколько вселенных утрачено? Автор незаметно для нас ставит вопрос в непатриотическом и во вневременном ракурсе. Он говорит обо всех утраченных вселенных. Здесь ценность человеческой жизни абсолютизируется, а смерть и несущая ее война персонифицируются в самом орудии убийства – пуле.
___________________________________
1.3 Структура центрального ядра литературно-читательского процесса и ценность удовольствия от питания
Ценность человеческой жизни возрастает с ростом ее качественных показателей, основным из которых является здоровая и продолжительная жизнь. Потребление пищи и воды (питание) – объективная составляющая физиологии человека, необходимая для поддержания жизни. Независимо от того, чем традиционно питается биологическая особь, она должна испытывать удовольствие, в противном случае она испытывает отвращение, не может потреблять данную пищу и обречена на вымирание38. Традиционное питание – следствие длительного эволюционного процесса, организующего виды по месту в пищевой цепи. Невозможно оценить достоверно силу удовольствия, которое испытывают те или иные животные, поглощая пищу. Тем не менее наблюдения позволяют понять, что у домашних животных имеются предпочтения и вырабатываются пищевые привычки.
Для человека, способного изменять пищу, соединять ее различные виды, создание пищи становится кулинарным искусством, а предпочтения в выборе пищи определяются индивидуальным вкусом. Понятие вкуса включает в себя не только особенности вкусового восприятия того или иного продукта или блюда вкусовыми рецепторами, но и общую вкусовую культуру каждого индивидуума, связанную с его вкусовыми предпочтениями.
Получение удовольствия от употребления пищи обусловлено соответствием вкусовых качеств потребляемого продукта вкусовым предпочтениям человека. Утонченная кухня ориентирована на создание блюд, способных порождать универсальные вкусовые эффекты, вызывающие удовольствие у большинства людей. Заметим, что простая пища, которая доступна большинству людей, воспитывает индивидуальный вкус и создает систему пищевых предпочтений, когда удовольствие получается от этой простой пищи.
Удовольствие от питания на каждом этапе жизни человеческого общества связано с преобладающей пищевой культурой. Формирование пищевой культуры некоторые исследователи связывают с появлением искусства тепловой обработки продуктов. Именно вываривание и обжаривание растений и мяса животных показало человеку возможность изменить вкус и консистенцию продуктов, не говоря уже об улучшении пищеварительного процесса.
Тщеславие явилось причиной конкуренции за наиболее вкусную и многообразную культуру питания. В античном мире и в Средневековье оно породило культуру пиров – массовых празднеств, связанных исключительно с получением удовольствий от поглощения пищи (здесь и далее мы не разделяем пищу и питье).
Сущность пира, в его исторической ретроспективе, – это абсолютизация культа поедания пищи и возлияний, которая, соединяясь с другими плотскими удовольствиями, превращается в оргию-вакханалию неумеренного наслаждения. Вместе с тем пир – это культурное явление своего времени (будь то Древняя Греция или средневековая Европа), поскольку в его основе лежат гипертрофированные формы общения, совместного поедания пищи, пьянства и разврата. Своеобразная форма философского пира – это греческие симпосии, нашедшие свое теоретическое обоснование в учении Эпикура, а также в одноименном диалоге Платона, посвященном проблеме любви. Высокие поэтические слова о пире произнесены Гомером и Анакреонтом39.
Светоний описывает императора Вителлия как известного чревоугодника. Император выложил гигантскую сумму, составлявшую в то время цену латифундии, за диковинное блюдо из сладкого мяса, печеных птиц, фазаньих и павлиньих мозгов и языков попугаев. Сочиненное императором блюдо «Щит Минервы Градодержицы» состояло из печени рыбы скара, фазаньих и павлиньих мозгов, языков фламинго, молок мурен. Все необходимое для приготовления этого блюда завозили из Парфии и Испании. Плиний пишет, что для приготовления «щита» потребовалось построить печь на открытом воздухе и отлить невероятных размеров серебряное блюдо. Брат императора устроил более скромный пир, на котором было подано две тысячи отборных рыб и семь тысяч птиц.
Последующее развитие культуры питания носило сословный характер. Богатство и власть обеспечивали пищевые приоритеты их носителей. Кулинария как искусство родилась благодаря потребностям в получении удовольствия от питания у высших слоев общества.
Особо это подчеркивают описания средневекового пира в рыцарских романах и эпических произведениях средневековой Европы. Мы находим их в «Песне о Сиде», «Беовульфе», «Песни о Нибелунгах» и «Песни о Роланде», а также у Кретьена де Труа и «Эшенбаха» Парцифаля. Конечно, информация о пирах и кулинарных изысках доходит до нас и из исторических хроник того времени. В XIV веке появляются сочинения, которые могут рассказать намного больше о трапезах монархов и знатных особ. Например, «Виандье» Гийома Тиреля – главного повара французского монарха и герцога Нормандии, или более поздний «Парижский хозяин» XV столетия.
Продолжения описания пира мы находим и у авторов эпохи Возрождения. Открывается первая книга «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1534) Франсуа Рабле описанием гигантского пира, устроенного королем Утопии (название страны заимствовано у Томаса Мора) великаном Грангузье для своих подданных. Был Грангузье (что означает «Большая глотка») большим шутником, любившим выпить до дна и закусить солененьким. Гостям подали требухи от 367 014 жирных волов, и была она такая вкусная, что каждый облизывал пальчики.
И далее эта тема не ослабевает. В эпоху Просвещения пиры описывает Джонатан Свифт в своих «Путешествиях Гулливера». Эта тема продолжена романтиками (Александр Пушкин, Николай Гоголь), а также романтиками-историками (Джордж Г. Байрон, Вальтер Скотт и другие).
А как «вкусно» пишет о продуктах питания натуралист Эмиль Золя в своем «Чреве Парижа». Отечественные писатели-реалисты также не чурались темы обжорства и описания званых обедов (Иван Гончаров «Обломов», Лев Толстой «Анна Каренина», Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»). Владимир Гиляровский со своими трактирными повествованиями иллюстрировал кулинарную книгу обеих столиц России в конце XIX века.
Литература концентрирует внимание читателя на этих явлениях в разные исторические эпохи и использует тему питания для придания естественности описываемым бытованиям своих персонажей. Действительно, было бы странно, если бы читатель обнаружил, что в той или иной книге герои не питаются, то есть живут неестественной жизнью. Правда жизни не может присутствовать в произведении, где люди не совершают всего того, без чего не может существовать человек.
И эта правда жизни требует, чтобы наряду с описанием нормального или избыточного поедания пищи или возлияний присутствовала и тема голода. Голод как антитеза сытости, а тем более пресыщению становится критерием не только бедности персонажей, но и переходом к состоянию несчастья. Голодный значит несчастный – это целое направление в литературе, особенно остро проявляющееся в период появления критического реализма. Голод – это один из символов литературы последних двух столетий. Можно смело заключать пари о том, что в художественной литературе мы не найдем ни одного произведения, которое бы хоть в частностях не упоминало процесс питания либо состояние голода.
Даже если авторы обходят тему питания в своих произведениях, то утоление жажды и употребление алкоголя абсолютно не исключаемая тема. Радость винопития и пьянство как социальный порок и причина многих личных трагедий во все века не могли быть обойдены вниманием. Таким образом, литература может быть условно поделена по отношению автора и его персонажей к употреблению алкоголя как порицаемому или восхваляемому. В античности восхваление Диониса – это восхваление употребления вина как религиозного ритуала. Эта тема присутствует у Еврипида в комедии «Вакханки», у лирических поэтов Алкея и Феогнида и далее у философов Платона, Афинея и Фалеса.
Апулей разворачивает тему пьянства в ином ракурсе: «Первая чаша способствует жажде, вторая – веселью, третья – наслажденью, четвертая – безумию». Марк Порций Катон пишет: «Виновато не вино, а пьющие». А далее это мнение развивается в многочисленных трудах и высказываниях раннехристианских писателей и философов.
Тема пьянства и асоциального образа жизни – весьма привлекательная для европейских авторов всех эпох, начиная с Ренессанса. Ярчайшие образы пьяниц и дно их социального падения показаны в романистике критического реализма и натурализма, декадансе и постмодернизме. Перечислять авторов можно безостановочно: Эмиль Золя, Ги де Мопассан, Чарльз Диккенс, Марк Твен, Федор Достоевский, Максим Горький, Александр Куприн, Вирджиния Вулф, Зинаида Гиппиус, Томас Манн, Эрнест Хемингуэй, Чарльз Буковски, Уильям Берроуз, Джек Керуак, оба Ерофеевы (Венедикт и Виктор) и многие другие.
Аскетизм и самоограничение в еде не только религиозная концепция, обосновывающая победу духа над телом, но и некий морально-этический противовес неумеренному потреблению пищи и употреблению алкоголя. Эта культура может нами рассматриваться с точки зрения внутренней противоречивости человека, борющегося с собственными слабостями. Следует заметить, что в своем развитии идея пищевого самоограничения была подержана эстетическими и медицинскими концепциями, а о вреде употребления алкоголя, который являлся основным элементом питания древних, в современном обществе стали говорить как об абсолютной истине.
Эта тема также находит свое отражение в так называемой высокодуховной или светской литературе. Более того, противопоставление личностей высокодуховных и низменных проявляется по их отношению к питанию. Порой автор показывает, что скромность и умеренность в питании – неотъемлемая черта высокодуховного деятельного человека (например, образы Обломова и Штольца в романе Ивана Гончарова).
Итак, что вносит тема ценности питания в центральное ядро литературно-читательского процесса? Любое изображение человека в процессе питания – это всегда гуманистическое начало в литературе. Как бы ни изображался персонаж, как человек пресыщенный, или человек, получающий удовольствие от нормального питания, или человек голодающий, он всегда остается человеком, зависимым от своей биологической природы. Те или иные психологические комплексы делают его уязвимым от пагубных привычек в питании, но он все равно чаще вызывает сочувствие, чем порицание. Человек как жертва собственных слабостей (объедающийся) или жертва превратностей внешнего мира (голодающий) – вот образ человека питающегося. Это один из основных приемов писательского творчества, во многом определяющий достоверность произведения и интерес читателя.
Литература некоторых направлений имела своей художественной целью воспитание человека и исправления нравов. В такой литературе просвещения образ человека, подверженного порокам чревоугодия и пьянства, рассматривается как социальная антитеза. Образ асоциала всегда выразителен, жизнь его представляется трагической, и с большой долей вероятности он погибает от своей неумеренности. Это та сторона гуманизма, которая говорит о необходимости морального усовершенствования слабого человека.
Именно эта сторона процесса питания, характеризующаяся своей ценностной иррациональностью, и может рассматриваться нами как форма самоотрицания в триединстве даосизма, на котором мы основываем свою систему общественных ценностей. Именно она становится одним из проявлений двойки (земли), превращающей «нечто» (ценность человеческой жизни) в «ничто».
Example to study.
Объектом нашего изучения мы выберем роман «Голод» Кнута Гамсуна (Кнуда Педерсена) (1859—1952). Роман написан в период раннего творчества писателя в 1882 году и считается в известной степени автобиографическим. В романе речь не идет о голоде как национальной катастрофе, коих в истории было немало. Здесь нет голодных обмороков, истощения организмов, голодной смерти. В романе множество респектабельных и сытых людей, которые находятся совсем рядом с голодающим главным персонажем – Я (рассказ ведется от имени автора). Фабула приближает нас к более поздним романам «потока сознания», где центральной мыслью и настроением является желание что-нибудь съесть. В некоторые моменты это становится навязчивой идеей. Однако персонаж не теряет человеческий облик, не асоциализируется. Его привлекают нормальные человеческие чувства и желания. Он выражает благодарность за редкие случаи сочувствия и понимания. Персонаж живет за счет редких журналистских публикаций, в том числе и в художественной форме. Свои эссе он пытается пристроить в разные журналы с разной успешностью. Однако даже его творческие периоды сопряжены с муками голода, который стал составной частью жизни. Персонаж находится в кругу замкнутых противоречий, на что в первую очередь потратить мизерные заработанные деньги: на оплату жилища, чтобы не оказаться на улице, на починку поношенной одежды или на еду. Даже любовная линия к явно не достойной его духовных устремлений женщине не переключает его от основной темы – он все равно несчастен, потому что голоден и нищ. Роман, по нашему убеждению, показывает, что человек может быть глубоко несчастным, испытывая чувства голода даже в относительно благоприятных условиях. И ценой счастья становятся булка хлеба, кусок сыра и стакан молока.
Совсем другие кулинарно-социальные проекции представляет нам Владимир Гиляровский (1855—1935) в своем очерке «Трактиры» из книги «Москва и москвичи». Здесь происходит соединение образов русской традиционной кулинарии (блюд) и поглощающих их персонажей из реальной жизни: купцов, промышленников, актеров, писателей. Обнаруживается тонкая связь между образом жизни, бытованиями и ритуалами поглощения блюд. В целях художественного противопоставления персонажей автор выводит кулинарную тему простой крестьянской кухни и трактиров для «прочего люда»: крестьян, ямщиков, бродяг. Оказывается, и здесь своя пищевая культура, которая намного предпочтительнее самой изощренной кухни. Третьим миром становится нарождающаяся ресторанная культура, с не типичной для русского желудка европейской кухней. Это модное место для посещения дворянами, представителями интеллигенции. Автор не случайно сводит воедино эти разные миры. Он показывает нам то общее начало, которое может объединить столь разные сословия и даже иногда свести их за одним столом. Это человеческое удовольствие от питания, такое понятное и такое повседневное, независимо от того, где и что кушает человек. Да, у него есть пищевые привычки и предпочтения, он обустраивает процесс питания различными ритуалами, но получение удовольствия от совместного поглощения пищи становится для него нормой ежедневного поведения.
_________________________________
1.4 Структура центрального ядра литературно-читательского процесса и ценность сексуального удовольствия
Не менее важной системообразующей жизненной установкой человека являются его ценностные представления о сексуальных удовольствиях. Биологическая способность к размножению связана с получением удовольствия, достигающего крайней степени – оргазма. Это основной стимул к достижению половой близости у высших животных.
Тема сексуальных удовольствий вызывает живейший интерес каждого человека, какое бы пуританское воспитание он ни получил. По этой теме написано много больше, чем о чем-либо другом. Тем не менее многое в нефизиологической природе сексуальных удовольствий все еще остается предметом споров и обсуждений. Сексуальные удовольствия человека – это многоуровневый психофизиологический комплекс, проживаемый им на протяжении всей жизни, имеющий свои стадии, тонкие окраски и реальные социальные последствия. Начинаясь с половым созреванием, как неосознанное стремление к вниманию со стороны лица противоположного пола, до первого обладания его телом, сексуальное влечение воспринимается как высшая форма психического наслаждения. Препятствия в реализации этих устремлений порождают душевные страдания, однако эти страдания имеют странную природу, в них человек испытывает наслаждение отверженности, сравнимое с «душевным» мазохизмом.
Ценность получаемых сексуальных удовольствий определяется совокупностью психофизиологических качеств индивидуума, таких как темперамент, сладострастие, внешний облик, особенности строения половых органов, сексуальный опыт и сексуальная грамотность и т.д.
Грандиозность этой темы в мировой литературе просто невероятна. Она в равной степени представлена и в лучших произведениях, и в бульварных книжонках всех времен и народов. В древней литературе эротизм является главной художественной линией многих произведений. Эмпатия любви неотъемлема от эротики, как невозможно разделить образы Афродиты и Эрота. Мифология проникнута космогоническим эротизмом – мир сотворен в результате божественного соития (Урана и Гея). Боги и герои, все это результат случайных, а то и насильственных соитий. Огромен массив древних эротических сказок и легенд, и их количество умножается в Новом времени.
Появление художественной литературы расщепляет ее по двум художественным линиям, присутствующим повсеместно (чистую любовную [моральную] и грязную эротическую [порнографическую])40. Взрослые современные читатели, пережившие «сексуальную революцию», довольно безразлично относятся к откровенным сценам, описываемым в эротической литературе. Более того, это вовсе не свидетельство их сексуальной испорченности. Наши далекие предки в разных частях мира относились к такой литературе приблизительно с такой же «осторожностью». Чтение постыдное, но увлекательное и завораживающее, особенно юные сердца, – вот чем была эротическая литература в далеком историческом прошлом. При этом, скажем прямо, сохранились только отдельные ее образцы, обладающие должными художественными достоинствами, тогда как гигантский массив уличной литературы канул в Лету. «Метаморфозы» Луция Апулея, написанные после 150 года н.э., воспроизводят скабрезные сцены и зоофильные фантазии, которые, впрочем, имеют огромную предысторию, по крайней мере в мифологии и изобразительном искусстве античности. Однако эротизм естественных любовных отношений явно преобладает в этом произведении. Пьетро Аретино – автор «Неистового Арландо», который к тому же был прекрасным гравером, прославлен собственной «Камасутрой» именуемой «Любовные позы». Даже папа Пий II не избежал искушения и, будучи в молодости Энеа Пикколомини, написал свой «Рассказ о двух влюбленных». В нескромные века раннего Возрождения откровенные сцены любовных похождений героев из народа, их фривольно-вызывающее поведение в обществе становятся необходимым атрибутом и плутовского романа, и сатиры. Ими наполнены и «Декамерон» Джованни Боккаччо, и «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле, и многие другие, менее достойные упоминания, произведения.
Не обходят эту тему литературные произведения средневекового Востока. Это и сказки «Тысячи и одной ночи», и эротическая поэзия народов Дальнего Востока (например, «Да Лэ Фу»). Позднее Возрождение, а затем и эпоха Просвещения буквально взрываются фривольной литературой. Достойными представителями этого направления становятся Никола Ретиф де ла Бретонн со своим «Порнографом» и Эдмунд Керлл со своей «Венерой в монастыре». Пристыженно укрывшись в тени романтического периода, эротическая литература ожидала своего нового освобождения. Новое ее воплощение пришло с культурой критического реализма и, уж конечно, в периоды модернизма и постмодернизма.
Модернизм и постмодернизм XX века создают галерею «шедевров» эротизма. Здесь на первой линии, вероятно, располагается Генри Миллер со всем объемом своего творчества. Близко к нему (тематически) приближаются Чарльз Буковски, Уильям Берроуз, Джек Керуак, Дэвид Герберт Лоуренс, Энн Райс, Маргерит Дюрас, Борис Виан, Жорис Гюисманс, Гюнтер Грасс, Эльфрида Елинек, Владимир Набоков, Владимир Сорокин и сотни других авторов второго и третьего плана.
Все перечисленное не только самостоятельный массив многообразной эротической письменной культуры, но и учебное пособие для формирования сексуальных бытований человека, наполняющее физиологическую жизнь идеальными эротическими фантазиями, все более изощренно реализуемыми читателями этой литературы. Одновременно она питает более скромный писательский мир некими запретными темами, которые дополняют любовную литературу новыми откровениями. В центральном ядре литературно-читательского процесса эротическая и любовная литература формирует представление о безусловной ценности сексуальной стороны человеческой жизни как в индивидуальном, так и в общественном контекстах. Она рассматривает сексуальные отношения в качестве жизнеопределяющих человеческих отношений особой нефизиологической природы.
Сексуальные девиации, по-видимому, можно разделить на патологические и естественные. Грань между ними достаточно хрупкая и определяется моральными устоями и соответствующими им правовыми установлениями. Например, педофилия как общепризнанная патология в современном обществе позиционируется недостижением определенного возраста взросления. Однако сам возраст взросления определяется в общественных практиках по-разному. В одних случаях это возраст достижения гражданской зрелости, в других – возраст традиционного вступления женщин в брак, в третьих – возраст физиологического полового созревания. Представления об этом возрасте изменялись во времени и пространстве. В Древнем мире и в Средневековье брачный возраст мог наступить задолго до достижения половой зрелости. При этом супруги могли быть ровесниками, а могли быть и разновозрастными. Многие публично принятые сексуальные обычаи Древнего мира сегодня могли бы рассматриваться как состав преступления.
В современном обществе сексуальные девиации, обусловленные свободным выбором отдельных личностей, являются объектом их внутренних отношений. Принцип добровольности разделяет одни и те же сексуальные явления на дозволяемые и порицаемые.
Ценность девиантного секса абсолютна для его сторонников и отрицается его противниками – сторонниками традиционных для данной культуры и данного времени сексуальных отношений. Стремление к абсолютизации сексуальной стороны жизни как способу получения разнообразных сексуальных удовольствий, никоим образом не связанному с репродуктивной функцией, приводит к деформации системы ценностей у значительного числа людей.
Наиболее типичным и распространенным отклонением от физиологической нормы является гомосексуальность человека. Основные тезисы о происхождении мужской гомосексуальности связаны с обособленным образом жизни больших мужских сообществ во время военных походов, обособленной от женского общества жизни моряков и заключенных и другими социально обусловленными аномалиями жизни. Существование женщин, лишенных общения с мужчинами, также рассматривается в качестве естественной причины возникновения женской гомосексуальности. Тезис о вынужденной социально-физиологической ограниченности традиционных половых контактов, однако, не объясняет, почему индивидуумы не находят выхода в самоудовлетворении как наиболее простом способе. Вероятно, истинные причины гомосексуальности кроются в чем-то другом.
Пожалуй, наиболее значительным произведением античности о гомосексуальной педофилии является «Сатирикон» Арбитра Петрония. Автор уверяет нас, что явная бисексуальность главного персонажа вовсе не связана с его распущенностью, наоборот, он очень самоограничен в своем выборе любовных отношений, хотя и крайне привлекателен. Он разделяет только те любовные утехи, которые отвечают его внутренним моральным установкам, и даже осуждает других людей за назойливость. Такая внутренняя противоречивость приводит главного персонажа к временной психологической импотенции.
Мы можем представлять себе, что эротическая литература нетрадиционных отношений – это нечто уникальное. Однако мы встречаемся с ее примерами во все литературные эпохи. Весьма распространена она на Востоке. Мы встречаем ее в поэзии Руми и Хафиза и той же китайской «Дэ Ла Фу», в японской самурайской литературе.
Гомосексуальность подвергается осмеянию в литературе эпохи Возрождения. Эта тема присутствует в упомянутом нами «Декамероне», в сатирическом диалоге «Вадиск, или Римская троица» Ульриха фон Гуттена. Во Франции появляются гомоэротические поэмы Ронсара и сатира на содомию Этьена Жоделя. В Англии опубликован «Эдуард II» Кристофера Марло и некоторые неоднозначно интерпретируемые сонеты Вильяма Шекспира.
В литературе XIX—XX веков тема эротической гомосексуальности представлена очень широко. Она встречается в произведениях уже упомянутых авторов. Однако проводниками этой темы являлись в первую очередь писатели, подверженные подобным девиациям (включая и допустимую бисексуальность): Питер Акройд, Энтони Берджесс, Джон Бойн, Вирджиния Вулф, Гор Видал, Эдвард Форстер, Жан Жане, Андрэ Жид, Марсель Жуандо, Герард Реве, Эдуард Лимонов и другие. Несмотря на провокативность гомоэротической литературы, современное либеральное западное общественное мнение (за некоторыми исключениями) относит ее к литературе с нормальным сексуальным поведением персонажей. Категорично отрицается обществом только тема однополого сексуального насилия и проявления однополой педофилии.
Отдельно следует рассматривать патологические сексуальные девиации, которые не связаны с исключительно половой сферой получения удовольствия. Мы относим к такого рода отклонениям получение наслаждения, сравнимого с оргазмом от воздействий на не половую органику. Агрессивный садо-, мазохизм в его крайних проявлениях, педофилия раннего возраста и некрофилия относятся к анормальному насильственному поведению и в конечном итоге ведут к асоциальному образу жизни.
Насилие – именно тот фактор, который противопоставляет любовно-эротические отношения удовлетворению животных сексуальных инстинктов самца (или самки). Литература не обошла стороной и эту тему. Садизм как феномен человеческого поведения получил свое наименование от имени маркиза Донасьена Альфонса Франсуа де Сада, автора нескольких произведений литературы об извращенном сексуальном насилии. При этом речь идет не об имитации насилия, которая свойственна современной культуре БДСМ, а о нанесении вреда здоровью и угрозам жизни человека в процессе изнасилования. В романах де Сада описываются преступные деяния насильников. Опасность этой литературы в том, что она не рассматривает эти действия как состав преступления, а фактически признает их естественными, присущими природе мужчины. Продолжение этой темы в современной литературе скорее критичное. Садизм рассматривается как преступное деяние маньяка в детективах и триллерах, как невероятные трансформации сексуальной сферы в отдаленном будущем – в фантастической литературе. Встречаются произведения, предлагающие относиться к некоторым «мягким» проявлениям садизма с иронией. Возможно, следует отметить увлечение этой темой отечественных авторов детективной литературы.
Мазохизм также имеет литературное происхождение. Природа мазоотношений была раскрыта в романах австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха. Романы Захер-Мазоха имеют широкую европейскую географию, действие происходит и на родине писателя, и в Германии, Венгрии, и в России. Здесь тема сексуального насилия также определяющая.
Такие проявления сексуальной сферы, которые распространяют ее на другие виды животных и растений, являются, скорее всего, проявлениями самоизоляции половой сферы человека из системы общественных отношений (как и пожизненное самоудовлетворение). Ценность таких сексуальных удовольствий должна рассматриваться через призму наносимого ими общественного вреда. В современной литературе эта тема представлена произведениями Питера Хега, Дэвида Гарнетта и других авторов, хотя она имеет древнейшее происхождение от критских мифов античности (и вообще от мировой мифологии с полиморфными сущностями, рожденными от зверей и людей). Имеет эта тема и современное развитие в фантастической литературе, именуемое ксенофилией, т.е. сексуальные отношения с представителями инопланетных видов разумных существ и мистических сущностей. В этом плане можно обратить внимание читателей на книги мистического реалиста Грэма Джойса. Вместе с тем мистическая фантастика содержит сексуальный контекст, описывающий связи между людьми и различными демоническими и ангельскими сущностями со времен Средневековья.
Сколько существует семья, столько существует и супружеская измена. При этом современное общество по-разному относится к изменам мужчин и женщин, а также по-разному оценивает измену, основанную на получении платной сексуальной услуги, и измену чувственную, хотя и та и другая результативно одинаковы.
Вероятно, в основе супружеской измены лежит желание получения новых сексуальных удовольствий, которые не осуществились в браке. Здесь мы напрямую приближаемся к представлениям о ценности сексуального разнообразия, которое мы рассматривали выше. Подобно тому, как человек ищет разнообразия в питании, он ищет и разнообразия в сексе. Ограничительное поведение здесь связано с психологическими особенностями личности, представлениями о супружеской верности, порядочности, преданности. Немаловажную роль играет опасность измены, часто связанная с разрушением семьи и соответствующими социально-экономическими последствиями, а иногда и с утратой жизни или здоровья.
Тема измены в художественной литературе – одна из древнейших. Начинается она с мифологии и древнейших эпосов и проходит через множество крупнейших литературных произведений до нашей современности. Скорее, трудно назвать известного писателя, который бы не обращался к теме супружеской измены. При этом во всех произведениях искушение изменой всегда связано с поиском новых сексуальных ощущений и любовных переживаний, которые оказались недостижимыми в браке.
Особую роль в сексуальных отношениях занимает тема сексуального насилия и проституции. Ценность данных деяний имеет дуалистическую природу. Сексуальное удовольствие в них получает тот, кто этого желает. С точки зрения общественных ценностей оба эти деяния часто преступны. С индивидуальной точки зрения насильник и приобретатель сексуальных услуг получают удовольствие, т.е. для них эти деяния ценны. С точки зрения жертвы насильника, если она (жертва) не склонна к мазохизму, акт насилия не доставляет ей удовольствия и не обладает никакой ценностью. С точки зрения проститутки (обоих полов) возможны различные исходы – либо замещение сексуального удовольствия его денежным эквивалентом (тогда ценность сексуального акта выражается в денежной форме), либо совмещение сексуального удовольствия с его оплатой (тогда ценность акта может быть удвоена). Вместе с тем особый социальный статус проститутки не дает ей возможности получать достойного отношения общества к ее личности, что, скорее всего, понижает ценность ее поведения в собственных глазах. Этой теме посвящены произведения многих писателей. В России об этом писали Александр Амфитеатров, Леонид Андреев, Михаил Арцыбашев, Иван Бунин, Зинаида Гиппиус, Максим Горький, Владимир Гиляровский, Влас Дорошевич, Александр Куприн, Николай Лесков и многие другие. Столь же представительным может быть список авторов других национальных литератур. Интересны в этом плане художественные воспоминая (мемуары) самих представительниц древнейшей профессии (например, серия романов Жозефины Мутценбахер). Продвижение темы «продажной любви» демонстрирует непосредственную ценность сексуальных удовольствий в человеческом обществе, которая напрямую измеряется деньгами. Здесь нет места любовным чувственным переживаниям.
Сексуальные девиации и асоциальное сексуальное поведение являются формами выражения литературного антропоцентризма. В центральном ядре литературно-читательского процесса они формируют представление об общественном порицании такого поведения и недопустимости половой преступности. Ценность получаемого при этом удовольствия нивелируется наносимыми общественными и индивидуальными ущербами.
В философии даосизма эти феномены отнесены к естественным проявлениям Дао, как и любое соитие вообще, поскольку мужчина ассоциируется с единицей, а женщина с двойкой (инь и янь). Сексуальная сфера в даосизме относится к области самоотрицания, но это искушение – неизбежная и воспроизводящаяся сторона Дао41.
Example to study.
Объектом нашего изучения мы выберем роман «Влюбленный Шекспир» Энтони Берджесса (1917—1993). Этот автор и последующие писатели, представленные в нашей аналитической лаборатории, провокативен, впрочем, как все представители постмодернизма. Темой своего исследования Берджесс на этот раз выбирает личную и творческую жизнь великого Шекспира. Впрочем, сложно определить Шекспира таким образом, прочтя роман Берджесса. Его Шекспир мелок и суетен, подвержен многим плотским грехам и приносит им в жертву свой талант.
Роман представляет нам Шекспира, как мы сейчас бы выразились, человеком гиперсексуальным, занятым поиском сексуальных удовольствий в каждой жизненной ситуации. Половая дифференциация или расовые и возрастные различия для него не являются препятствием. Бисексуальность персонажа очевидна. Поскольку о личной жизни драматурга известно очень мало, фабула романа выстроена на интерпретации его поэтических произведений, посвященных известным историческим и вовсе неизвестным лицам. «Влюбленность» Шекспира не адресуется конкретному персонажу – это влюбленность в саму жизнь с теми возможностями для проявления радости, которые она ему может предоставить. Во-первых, это возможности юношеской влюбленности и наказания на всю жизнь браком со старолетней и неверной женой. Во-вторых, это мезальянс с молодыми воспитанниками и изгнание из «приличного общества». В-третьих, это мучительная и разрушительная связь с капризным и взбалмошным аристократом, недостойным глубокого чувства. Наконец, в-четвертых, губительная связь с чернокожей дамой полусвета, «смуглой леди сонетов», которая объединяет два одиночества. Подобное толкование жизни Шекспира не свойственно современным западным шекспироведам. Самый провокативный из них, вероятно, Питер Акройд, очень тактично намекает о возможном нелицеприятном поведении гения. При этом он отсылает читателя к позиции Гете, рисующего Шекспира идеальным историческим персонажем, достойным высших человеческих качеств, представленных в его произведениях. Именно поэтому роман Берджесса с начала до конца представляется нам «безумным» опытом намеренного искажения образа гениального драматурга. Почему при этом читателю хочется верить Берджессу, а не шекспироведам? Все очень просто. Берджесс намеренно создает правдоподобную картину простецких нравов эпохи позднего Возрождения, где человек живет в гармонии со своими чувствами и страстями, стараясь не задумываться о превратностях жизни. Шекспир Берджесса эпикуреец, которому безразлично течение жизни, если она не приносит радости и удовольствий. При этом персонаж наказан за свой образ жизни дурной болезнью, столь распространенной до изобретения антибиотиков, от коей в действительности пострадало множество литературных гениев того времени. И в этом читатель хочет верить Берджессу. Конечно, если бы Шекспир на самом деле представлял собою нечто вышедшее из-под пера Берджесса, он вряд ли мог бы стать столь плодовитым поэтом и драматургом. Мы понимаем, что вся его жизнь была пронизана творчеством, выражающемся в писательстве и театральных трудах в качестве актера, режиссера и продюсера. В одном мы полностью можем быть солидарны с Берджессом: его эротизм созвучен с эротизмом произведений Шекспира, хотя и выглядит весьма приземленно.
Еще одно произведение – роман «Зубная фея» Грэма Джойса (1954—2014). Известен мифологический сюжет о мелких животных, чаще всего мышах, которые забирают у детей молочные зубы и приносят постоянные. Эта тема вдохновила французскую писательницу для детей Мари-Катрин де Онуа на написание сказки «Мышка-Добрушка». Фея превратилась в мышь и украла у коварного короля его зубы для того, чтобы защитить несчастную королеву. Далее эта тема стала популярной на всех континентах. Новую интерпретацию сюжета мы видим в романе Грэма Джойса, одного из авторов модного направления «мистический реализм». Его зубная фея довольно странное и страшное существо, проживающее в мире, находящемся на грани между фантазиями и реальностью. Мальчик, юноша и молодой человек по мере взросления не может отделаться от присутствующего в его жизни мистического существа, которое является его «альтер эго» и возлюбленной одновременно. Уже в подростковом возрасте оно искушает своего избранника, провоцируя его на подростковые же сексуальные контакты, трансформируясь то в мальчика, то в девочку. Для него это не представляет труда, поскольку его истинная потусторонняя форма вообще лишена кожного покрова и половых признаков. В реальном мире зубная фея владеет телом своего избранника по своему усмотрению, иногда прибегая к насилию как существо женского рода. Но совокупление в другом мире протекает с «ободранной кожей», когда оргазм достигается слиянием тел в неполовой сфере, через боль и восторг, что может символизировать садистический секс. Зубная фея выступает и в образе ангела-хранителя, «убивающего» старшего подростка, попытавшегося изнасиловать главного персонажа. Персонаж не вполне уверен в реальности всего происходящего, как и окружающие его люди (в том числе и его психиатр). Тогда зубная фея выходит из тени в образе острозубой хулиганствующей девчонки и убеждает окружающих в их коллективном безумии. Вместе с тем даже наблюдаемые ужасные события не всегда реальны. Так наказанный смертью подросток, тело которого разлагается, будучи спрятанным в дупле огромного дерева, а затем сброшенным в пруд, вдруг оказывается вполне живым и повзрослевшим в последних частях романа. Непрерывный эротический кошмар жизни главного персонажа, нарушившего классические правила отношений с зубной феей, становится его псевдореальностью, как зубная боль, от которой невозможно избавиться. Очевидно провокативен подход автора, трансформирующего добрую легенду в осовремененный эротический хоррор. Чередования вожделения, наслаждения и злобных покусываний острозубого существа, от которых не остается даже следа, – невероятная картина сексуальной жизни подростка, в своеобразно-фантастической манере передающая особый характер сексуальных девиаций периода взросления.
Следующее произведение – роман «Идеальный выбор» Стеллы Даффи (1965 г.). Провокативность этого произведения находится на грани с оскорблением чувств верующих. Еще бы, если главным персонажем является стриптизерша, которая становится второй Мадонной (в первоначальном смысле), рождающей второго мессию от реальных сексуальных отношений с настоящим, но эфемерным ангелом (хотя бы в этом отступление от библейского сюжета). Если вы никогда не представляли себе, что такое божественный секс, тогда добро пожаловать в мир Стеллы Даффи. Ангел целенаправлен, он действует как истинный соблазнитель, и порою возникает вопрос, а действительно ли это ангел, а не посланец других сфер. Но главное даже не в эротической окраске особых отношений ангела и человека, а в тех бытовых отношениях мужчины и женщины, которые касаются вопросов рождения и воспитания ребенка. Ангел рисуется со всеми человеческими недостатками современного мужчины, не готового взять на себя какую-либо ответственность. При всей его инструментальной позиции и отвлеченности от нашего мира он все же увлечен отношениями с героиней, и можно заметить, что ему не чуждо чувство влюбленности и плотского наслаждения.
Все рассмотренные нами примеры в провокативной форме изображают вымышленный мир неограниченных эротических фантазий как неотъемлемую составную часть жизни человека, необходимую ему, какой бы фантастичной она не представлялась. Вместе с тем они демонстрируют современные приемы литературного отображения сексуальных отношений в невероятных эротических конструкциях, коих мы никогда бы не смогли встретить в классической литературе.
___________________________________________
1.5 Структура центрального ядра литературно-читательского процесса и ценность удовольствия от омовения
Весьма интересна область удовольствий, связанная с омовением человека, т.е. с его контактами с водной средой. Природа этого взаимодействия не так проста, как может выглядеть на первый взгляд. Вся биологическая жизнь возникает в водной среде. Вода является основной составляющей живых организмов, в том числе и человека. Водные растворы ответственны за значительную долю биохимических реакций и электрохимических процессов, протекающих в организме человека. Длительный недостаток воды в организме смертельно опасен для человека. Но и сама водная среда смертельно опасна для человека, не способного дышать под ее поверхностью. Тем не менее человек постоянно стремится к внешнему контакту с водой. Что заставляет человека омывать свое тело самыми изощренными способами?
На первый план выступает гигиена тела. Данное представление основано на необходимости поддержания определенного здорового состояния кожного покрова, защищающего организм человека от вредных внешних факторов (прежде всего инфекционной природы). Представление о здоровом теле – это представление о чистом теле. В исторической ретроспективе данный аспект понимался подсознательно. Древние культуры не были знакомы с микробиологией, а потому не могли видеть опасности инфекции в нечистоплотности. Однако они наблюдали, что нечистоплотность может быть связана с появлением и распространением определенных заболеваний. Совершенно невозможно было не заметить связи нечистоты тела с кожным раздражением и зудом. Именно поэтому древний человек, как и его животные предки, стал омываться.
Культура омовения не могла не приобрести в процессе своего развития девиантных форм. В Средние века в Европе возникло распространенное заблуждение (которое в общем случае заблуждением не являлось) о том, что зараза может распространяться с водой. В результате на несколько веков люди перестали мыться. Это привело к развитию парфюмерии, но отнюдь не способствовало здоровому образу жизни.
Купание и бани были культурными феноменами Древнего мира. Омовение тела становилось предметом личной гигиены и ритуальной процедурой в Аттике, Древнем Египте, Древней Индии и в Китае. Процедуры омовения были предметом изложения околорелигиозных концепций, например в Ведах. Общественные бани явились распространенным элементом сложной культуры удовольствий в Древней Греции. Сохранившиеся с середины первого тысячелетия до нашей эры археологические объекты показывают, что общественные бани были неотъемлемым элементом городского быта. В банях осуществлялось не только омовение, но и беседы, и возлияния. Баня была одним из центров отдыха и получения комплекса наслаждений. В культуре северных народов и народов Востока баня стала использовать пар и другие оздоровительные процедуры (массаж, ароматерапию, грязелечение и т.д.). Не исключено, что использование искусственного пара пришло от использования природных термальных источников, которые распространены в зонах вулканической активности по всему миру. Современная спа-культура выросла из комплекса представлений разных народов о получении удовольствия от взаимодействия с водой в твердом (снег), жидком и газообразном состоянии. Сегодня этот вид услуг насчитывает сотни приемов комплексного воздействия различных внешних факторов на кожный покров человека, порождающий массу осязательных ощущений, связанных с получением удовольствия.
В русской литературе эпизоды, связанные с банными процедурами и элементарным умыванием, встречаются повсеместно: от знаменитого «Мойдодыра» Корнея Чуковского до рассказа «Конец графа Звенигородцева» Аркадия Аверченко.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
