Читать «Собака, пойдем ко мне жить. Девятнадцать историй любви» — Марина Якобсен онлайн
Страница 2 из 5
Вот так с серьёзным видом он постоянно морочит мне голову. По своей рассеянности и доверчивости я даже приняла как должное, что мы не паркуемся на первом этаже гаража при супермаркете только потому, что это, как отдельный туалет для инвалидов – этаж для слепых водителей. Только через месяц до меня дошло.
На подъезде к Лондону из машины повалил дым. В оранжевом свете фонарей и красных фар впереди он приобрел цвет огня, застил окно, и мы решили, что горим. В шоке съехали на боковую дорожку. Так всегда происходит, когда нельзя опоздать! Неужели вызывать аварийку, сдавать машину в ремонт?
А дальше что? На такси? А с собакой возьмут?
К счастью, Бьярни справился сам. Дёргая веком и закусив губу, помчались дальше. И тут началась пробка…
– Боже, сколько их, – застонал Бьярни. – Нам-то надо, а они-то зачем?
Стоим. Видение воющей в огромном авиа-амбаре голодной сироты с высшим, почти человеческим образованием, которую никто не встретил, не проходит. Почему мы не выехали раньше, мы, которые благодаря мужу всегда и всюду являемся слишком рано!
– Потому что так нам назначили… Пока самолет опустеет, пока закончится разгрузка и оформление багажа… Это же всё – таки не человек и не чемодан, она не может выйти по трапу, и её нельзя выбросить на транспортёр вместе с сумками.
Полчаса мы в темноте плутали между складами. «Аэрофлот», «Японские авиалинии», «Эфиопский багаж», «Намибия-груз», «Индия Карго» … Бесконечные рефрижераторы чудовищной величины приехали получать явно не собак-поводырей… Из-за поворота выруливает самолет и взлетает рядом с нами, в иллюминаторах видны точки человеческих лиц, сам самолет глубокого тёмно-синего цвета… Сплю я, что ли…
Полчаса мы провели у стойки, за которой чрезвычайно вежливый седой индус в белоснежной чалме, джинсах и кроссовках заводил в компьютер паспорт мистера Якобсена, его водительское удостоверение, его договор о найме дома, факс из Германии о том, что собака вылетает именно к нам, и чуть ли не снимал отпечатки пальцев… А собака всё ждёт!
Наконец нам выдали кучу бумаг и карту, как отыскать Китти на складе, и мы помчались, срезая в темноте повороты и едва не подрезая рефрижераторы. Подъехали к воротам, Бьярни прыгнул вперёд, а меня отвлекло любопытство: такая куриная ругань, такие птичьи проклятия понеслись из окна, что я подошла к приоткрытой фрамуге и – обомлела: за окном на перекладинах сидели, бранясь, штук десять огромных, как бройлеры, зелено-лимонно-чёрно-белых попугаищ.
«Крра-а!!!» – с сильным вороньим акцентом сказали они и вперевалку, быстро перебирая когтями по жёрдочке, убрались подальше. Ящик на ящике: белые с серебристым переливом голуби битком, как пассажиры в метро. Морские свинки. Черепахи. Кролики! Господи, в ящиках, бедные… Обезьянки? Но эти хоть в клетках…
А Бьярни уже оказался внутри! И стеклянная панель отрезала мне вход. Напрасно я показывала ему кулак, умоляя открыть: служащая вывезла на тележке пластиковую клетку, ещё раз проверила документы и оставила их наедине.
Бьярни открыл решётку и присел на корточки, рассказывая, как долго мы ждали Китти, как торопились и нервничали. Но из темноты клетки только на секунду высунулся чёрный принюхивающийся нос.
Долго пришлось ему убеждать собаку, что есть смысл довериться и выйти. Но вот наконец, пошатываясь, на тонких прямых, как палки, ногах, прижав уши и натянув поводок, вышло к нам маленькое худое существо с хвостом, спрятанным под живот, и пьяно пошло куда-то вбок. О, бедняга! Это же половина овчарки… Её вообще не кормили?
Бьярни, как личный церемониймейстер, на цыпочках выступает на другом конце поводка:
– Осторожно, Марина! Лучше не подходи! Она очень напугана!
За кого держит меня этот человек? Куски мяса и пахучей колбасы взяты с собой первым делом, вот они, в правом кармане. Должна же я как-то представиться. Я присела – и от прыжка с поцелуем в губы едва не оказалась на земле. Сногсшибательная получилась встреча. Вот это характер. С такой собакой да не поладить – это надо суметь.
За спиной у нас кто-то подъехал и вышел из машины, хлопнув дверцей. Китти встрепенулась, как раненая птица: кто там? Кто это? Кто приехал? Завиляла в надежде хвостом… И тут же угасла.
Кого надеялась встретить бедняга в чужой стране? Уборщицу из питомника? Первого хозяина, вырастившего её на продажу? Слепую хозяйку, хотевшую её усыпить? Наших друзей, забиравших её на время? У них она, кстати, вела себя идеально и никогда ничего не брала со стола – только утащила у ребёнка игрушечного кролика. Его ей и подарили на память, положили с собой в клетку.
Увидев открытую дверцу нашего автомобиля, Китти влетела внутрь, как в убежище, и замерла. Пока Бьярни разбирал и укладывал клетку, я предложила ей попить, что она сделала с жадностью, и пройтись, размять лапы. Мы вдвоем посетили газон, Китти проверила новости под двумя фонарями и оставила свой комментарий.
С великим облегчением загрузились мы в машину и помчались домой, и все два часа она спала, раскинувшись рядом, пристроив мне голову на бедро, как на подушку. Положив руку на её тёплый бок, я скособочилась, чтобы ей было посвободнее, и так мне было хорошо, так гордо: собака доверилась мне с первого взгляда!
Обратно доехали быстро и без проблем, по пустым, ярко освещённым трассам.
Выйдя из машины, Китти сразу побежала к дому, хотя увидела его впервые. Зашла осторожно и встала на пороге.
Я показала ей подстилку и принесла миску с мясными консервами. Неуверенно она подошла, осмотрелась и стала жадно есть, а мы стояли вокруг, как почётный караул, и переводили дыхание, чувствуя себя внезапно разбогатевшими. Не на миллион – на члена семьи!
Вылизав миску, Китти вышла в сад. Обнюхала его по периметру. Присела. Вернулась в коридор, и, покружившись на своем одеяле, опустилась с глубоким вздохом.
Я оставила ей открытую дверь в сад.
Но только мы выключили свет и закрыли глаза, начался собачий плач. Мы и гладили, и уговаривали, и еще раз покормили, и дали попить, и снова сходили с ней в сад. Но стоило закрыть глаза, собака начинала тяжело дышать и плакать, и скрести входную дверь. Бьярни сморился и уснул, а я до рассвета так и ходила с ней из сада во двор, со двора на кухню, на второй этаж и обратно. Собака делала несколько кругов трусцой, тревожно нюхала воздух, возвращалась на место, ложилась. Но стоило оставить её одну, как она с громким плачем кидалась на забор и скребла калитку. Стояла глухая ночь, и мне было страшно – я ничем не могла помочь незнакомой, почти невменяемой собаке, не понимающей по-русски. Тяжело ей дался перелёт. Чтобы снять такой стресс, ей нужно было набегаться до изнеможения, но было страшно выходить с ней ночью. Вдруг она вырвется и побежит в Германию? Я сама тут три улицы знаю…
На рассвете она всё-таки заснула. Не успела я накрыться подушкой и отключиться, как Бьярни уже тормошил меня за плечо.
– Я надел чёрные очки, и мы погуляли в упряжке для слепых. Это очень умная собака! И очень прилежная! Она ведет человека ровно-ровно, а перед каждым изменением, например, порогом или поворотом, останавливается. Особенно перед лестницей! И она знает про телефоны! Если тебе нужно позвонить, она может подвести к телефонной будке!
– М-мм-м… супер… Но я с ней всю ночь не спала, пока ты храпел…
– Я храпел?! Я никогда не храплю! В жизни не слышал, чтобы я храпел!
– А как выла Китти, ты слышал?
– А она выла?
Он умчался на работу, а мы проспали до десяти. Собака была внизу и будто не дышала – так тихо было в доме, когда я спустилась вниз. Я даже подумала, что он увёз её с собой на работу, с него станется.
Но из-под лестницы поднялось испуганное существо с прижатыми ушами, вгляделось в меня – и кинулось облизывать и стучать хвостом по перилам лестницы.
Завтракать, собаченька, и досыта! И гулять, гулять, скорее гулять! Без всяких упряжек и команд. Было страшновато, что собака убежит, но нельзя было не дать ей свободу после всего, что она пережила. Китти была напряжена, как будто из-за каждого угла ждала самолёта, и отзывалась не сразу, как человек, который мучительно старается что-то вспомнить – или забыть.
Мы ступили на газон площадью не меньше чем в два гектара, вдохнули сладкий, весенний, цветочный воздух Англии, и я сказала:
– Китти, гуляй! Знаешь «шпацирен»? Поводырям вообще такие слова говорят?
Китти вздохнула ещё раз, но не побежала, а легла на траву. Лежала, распластав лапы, как будто обхватив этот ненадёжный земной шарик, несущийся куда-то, уходящий из-под лап, и всё уносящий её от новых и новых хозяев – одна собака и пустая круглая планета, пустой космос. «Бывает одиночество такое, что хочется хоть собственную тень потрогать молча на стене рукою»1.
Но это не про тебя, Китти. Ты больше не одна. Давай пойдем палочку искать или, хочешь, в зоомагазин, за игрушками? Известно ли тебе понятие «мячик»? Изучали ли вы игрушки-пищалки?
Слушалась собака отменно. Без поводка шла рядом, поправляя меня каждый раз, когда я заходила слева: останавливалась и укоризненно обходила меня с другой стороны. Я должна была всегда находиться справа, держа поводок в левой руке.
Ещё три дня она не решалась шагу ступить без разрешения. На лестницу – только если человек позовёт. В гостиную на ковёр – да боже упаси. Бьярни боялся, что хвост попадет в горящий камин, и купил решетку-экран, но Китти и заходить туда не смела.
На четвертый день её в первый раз посетила простая животная радость жизни: хорошо поев, она завалилась навзничь и, рыча, натёрла спину о свежую траву. На пятый она попробовала поиграть камушком и огрызком мяча. Так осмелела, что даже по лестнице вниз и вверх стала ходить, уже не спрашивая разрешения.
А как она смешно потягивается, когда поест и подходит сказать спасибо: вытягивает передние лапы вперёд и растопыривает веером пальцы с толстыми когтями, такими блестящими, как будто ей делали маникюр. Утыкается затылком мне в колени и буквально встаёт на голову, подворачивая её вниз, да ещё уморительно обхватывает лапами глаза! Отвисают пятнистые чёрно-розовые губы, становятся видны оскаленные в дурашливой улыбке мощные зубы и страшные клыки.
Уж чего-чего, а есть ты будешь хорошо и вдоволь, Китти. Воровать тебе не захочется. Просто будет лень.
О мячике собака понятия не имеет. Ей ни разу не бросили его, не предложили принести. А когда я приглашаю побегать, раскинув руки и делая вид, что догоню, от чего мои прежние собаки в восторге припустили бы вдаль, она падает на спину и закрывает морду лапами. Бегать поводыри отучены с детства.
Зажмурившись, она отдёргивает голову, если рядом взмахнуть рукой или палкой. Палка для нее – не игрушка… Кто? Кто мог тебя бить, Китти?
* * *
– Перестань тыкать пальцем в витрины: ты их не видишь, – шепчу я. – Давай мне кошелёк, я пойду и наконец куплю софу для гостей, пользуясь твоей слепотой.
Это мы. Это мы втроём в супермаркете: высокий седеющий джентльмен в черных уродливых очках ведёт в упряжке очень напряженную и внимательную овчарку. Вернее, это она его ведёт. А он неуверенно придерживается правой рукой за тележку для товаров, которую катит темноволосая леди в длинной по-цыгански юбке, каких тут уже не носят лет сто. Публика не может оторвать глаз от экзотического печального зрелища, поспешно унося ноги вбок и уступая дорогу. Но как щёки раздувает мадам, чтобы не фыркнуть… Или это она пыжится, чтобы иметь естественно важный вид, не выдать, что опасается окрика продавца: «Куда это вы в продуктовый зал с собакой! И перестаньте притворяться слепым!»
А джентльмен сияет, как новый двухпенсовик.
– Марина, давай возьмем трёхлитровое молоко и другие авокадо, эти перезрели. А тот кусок мяса слишком мал, возьми – ка вот этот, на весь месяц отбивных хватит.
– Ты не видишь ни мяса, ни авокадо, когда ты запомнишь наконец!
– Нет, у меня будет только дальняя слепота, а вблизи я буду видеть остаточным зрением, ты мне просто подноси под нос…
– Сколько тебе лет, Бьярни? Мы допрыгаемся с такими спектаклями. Тебя узнает пациент – что ему скажешь? И вообще, говорят, с судьбой такие шутки плохи.
– Почему? Это же не блажь от нечего делать. Это для собаки – чтобы она не страдала без работы. Психотерапия! И хотел бы я посмотреть на того, кто посмеет мне сказать: «Вы не слепой!»
– Интересно, как бы ты на него посмотрел. Не трогай продукты. Я сама переложу. Ты же не видишь кассу. Ой, я больше не могу, у меня нервный смех начинается. Бьярни, давай вы с собакой найдете скамейку и отдохнёте, а я сама оплачу?
– Ок. Вот кошелёк, а у меня где-то есть газета…
– Какая газета! Ты же не видишь!
– Я и забыл…
* * *
Из Германии мужу пишут друзья: «Мы были в ветеринарной клинике и, сидя в очереди, услышали, как одна дама рассказывала другой, как герр Якобсен с улицы Альте Пастораль, который живет сейчас в Англии, услышав о том, что фрау Хайер изнемогает от очень неудачной собаки, буквально спас и фрау Хайер от собаки, и собаку от усыпления, не пожалел средств и хлопот, заплатил за авиабилет, перевёз собаку к себе… Бывают же добрые люди на свете! Да-да, этот дантист? Очень благородный господин».
– Я стал героем города Брааке!
– И скоро станешь героем скандала в городе Питерборо.
* * *
Сюрприз! Мы получили длинное письмо от фрау Хайер! Настоящее, бумажное, причем без ошибок и опечаток.
«Краткое описание причин, побудивших меня расстаться с Китти.
Собака очевидно имела неправильного владельца в моём лице. Впервые получив её, я даже не смогла снять с неё поводок: она не отзывалась на своё имя и не подходила ко мне. Мы проверили уши у врача: собака слышит. Но только не меня! Китти дерётся со всеми собаками, которые ей встречаются, и преследует всё, что движется. Если она видит кошку, она гонит её до тех пор, пока может двигаться, и забывает обо мне. Моё счастье, если я найду её в получасе от дома. Она нападает на людей в униформе: на почтальонов и полицейских. Она терпеть не может, когда носят или волокут большие предметы, и кусает сборщиков мусора. Она покусала садовника за то, что он включил газонокосилку. Однажды мы поехали с ней в деревню. Китти волокла меня на каждую корову и лошадь, и кидалась на них. Два раза я возвращала её в школу послушания, где она проходила переподготовку, хоть и очень невнимательно. После чего на некоторое время наступало улучшение: она оставила в покое велосипедистов, роллеров и бегунов трусцой (если они не заговаривали с нею). Но в последние дни она стала кусать людей, с которыми разговариваю я. Ей был куплен намордник, но она не позволяет его надеть или легко снимает его лапой.
В городе Брааке не осталось собак, не покусанных Китти, и их хозяев, которые бы здоровались со мной».
Ну ничего себе! Бедная женщина! Бедные люди и звери! Китти, тут про какую-то собаку пишут страшные вещи. Неужели это о тебе?
Китти умильно поднимает брови и склоняет морду набок, с интересом глядя на меня. Она не понимает, о чём я. И я тоже. Не подменили ли её в самолёте? Не выкрали ли прямо налету грозу города Брааке, хулиганку и дебоширку… или просто глубоко несчастного пса, проданного любимым хозяином чужой женщине.
Если собака даже не отзывается на имя, значит, она больна или у неё страшное горе. Это не машина, не аппарат для измерения давления, не костыль. Это живая душа. Прежде чем использовать её, нужно хоть немножко зарядить её любовью. Чтобы собака привязалась к новым людям, чтобы она захотела о них заботиться, её нужно любить, о ней самой нужно позаботиться. Душевно разговаривать о пустяках, рассказывать, какая она хорошая, какой красивый у неё хвост и как вы счастливы получить её лапу. В собаке живёт огромная потребность в любви, ведь это давно уже не дикое животное. Её нужно гладить – собаки обожают, когда их гладят. Хотя почему «нужно»? Это роскошь, привилегия, тактильное блаженство. Организм человека здоровеет от него, налаживается кровяное давление, проходят аритмия, головная боль и депрессия, даже укрепляется иммунная система.
А ещё собакам нужно гулять, пробегая минимум несколько километров в день. В отличие от нас, они помнят о радости движения и упиваются бегом, борьбой, прыжками и кувырканиями. Они ликуют, копая землю. От неподвижности у собак мучительно ноют мышцы. Им нужны впечатления. Если только лежишь целыми днями и медленно шагаешь в упряжке до магазина и обратно, хочешь не хочешь, а дёрнешь за кошкой в конце концов.
Нужно быть очень далёким от собаки человеком, чтобы покупать намордник и надеяться, что взрослая овчарка просто так, без тренировок, без награды, позволит втиснуть её чуткий нос, язык и зубы в пугающее железное нечто, в отдельную клетку для морды. Конечно, Китти сразу срывала намордник боковым отдельным пальчиком, этим уморительным жестом собаки иногда почёсывают себе щёку.
***
С нами живёт другая Китти.
Я не жду от нее вечной любви и преданности, из чистого эгоизма я просто стараюсь, чтобы собаке было хорошо, потому что иначе мне плохо самой. И Китти высоко ценит мои старания. Она всегда рядом. Никогда не выпускает меня из виду, всегда ласкова, всегда послушна. Логичное поведение разумного существа.
Но перед нашим главнокомандующим она преклоняется. Такой большой, такой весёлый, такой разговорчивый. Это он забрал её из клетки, болтавшейся в тёмном, гудящем, ревущем пространстве, где страшно закладывало уши и отвратительно пахло то керосином, то никотином – чем угодно, кроме еды. Это он спас её из полной беспомощности и предчувствия конца.
– Просто собаки больше любят мужчин, – объясняю я Бьярни, чтобы он не зазнавался. – И знаешь, чем Китти отличается от меня?
– М-м-м… Я думал, что знаю?
– Нет, серьёзно: я уверена, что Вселенной управляет женское начало. А Китти не сомневается, что Бог – мужского пола.
– И я даже догадываюсь, кто он…
И правда, Китти похожа на раскаявшегося грешника, побывавшего в аду, или на человека, пережившего клиническую смерть. Вид у неё до сих пор такой, как будто однажды она летела в долгом туннеле вверх, удостоилась видеть Бога и всё поняла про свою преступную, окаянную, собачью жизнь. А потом спустилась на землю – но всё в том же светящемся облаке любви, – и живёт, представьте, опять живёт! И каждый вечер Господь приходит к ней с работы.
Вот сейчас Китти валяется на спине в саду, держа в пасти огромную желатиновую кость, отсыревшую за ночь под дождём, и рычит, приговаривая что-то басом сама себе и посматривая на меня, проверяя, тут ли. Если позвать её, она встрепенётся, неуклюже перевернётся, бросив кость, и побежит ко мне, стуча тяжёлыми лапами и не разбирая дороги. Неважно, что я скажу: «Китти» или «Катюша», «Иди ко мне» или «Komm zu mir», «Пойдем гулять» или «Хочешь кушать?» За месяц она освоила даже датский – такой мягкий, такой текуче-неуловимый, словно состоящий из одних гласных.
Чего греха таить, была у нас первое время проблема с другими собаками. Не раз пришлось объяснять, что они тоже хорошие, а луг у реки и поле за ней – не наша частная собственность, не надо её охранять. Завидев издалека чей-то хвост, я принималась кудахтать: «О! Это кто ж такой хороший нам навстречу идёт? Это соба-а-ака? Ура! Это собака! И какая хорошая! И Китти хорошая собака!»
Китти уловила, что я справлюсь. Убедилась, что цыганские лошади на свободном выпасе – наши друзья, и привыкла подолгу лежать, жмурясь на солнце, пока я в толпе огромных обрадованных животных раздавала хлеб, который они любят до дрожи, и гладила тёплые замшевые губы, почёсывала круглые бока, упитанные до такой степени, что на спине у лошади имелось углубление, в котором после дождя стояла вода.
От двойного наслаждения лошади заворачивали, тянули к небу верхнюю губу, обнажая огромные длинные зубы в улыбке, комичнее которой не увидишь даже у собак.
Убедившись, что хлеба больше нет, и по-собачьи вылизав мне ладони, моя любимица Муся – белая великанша с жёлтыми мужскими усами – вздыхала и опиралась щекой на моё плечо. Вдавив меня в мягкую почву заливного луга, она закрывала глаза и отключалась. Я стояла, благоговея, и старалась продержаться подольше. Сколько же весит этакая красота? Пуд? Два? С каждой минутой голова весила больше, твёрдая нижняя челюсть больно давила на ключицу. Но хвост и во сне продолжал помахивать, вежливо отгоняя мух и от меня.
Китти привыкла к этим моим занятиям конским спортом. К тому, как гудит земля, когда нам навстречу в восторге несётся табун, к тому, что лошади точно рассчитывают скорость и расстояние, потому что очень берегут ноги, к тому, что они встанут как вкопанные в метре от нас.
Она так прилежно училась толерантности, что, когда однажды нас атаковали коровы с телятами, она предоставила эту проблему мне.
Она была права, я справилась. Гораздо проще было пригрозить им велосипедом – оказалось, я способна его поднять – чем разбираться потом в суде по делу о чужой покусанной собственности.
Ах, фрау Хайер, фрау Хайер, посмотрели бы вы на нас!
***
Велосипед! Как много в этом звуке!
Когда я вытаскиваю из гаража велосипед, мои собаки встают на задние лапы, складывают передние буддийским молитвенным жестом и припадают к земле в поклоне. Велосипед означает забег на много километров по вечнозелёным лугам с асфальтовыми дорожками, где всё продумано для комфортных прогулок, а в университетском парке под столетними дубами есть открытое кафе, и там можно посидеть со своим псом, и даже меню подают для собак, а вода стоит в миске бесплатно.
Я приноравливаю свою скорость к её ровной волчьей трусце, которой собака может пробежать десятки километров, не выбившись из сил, и мы впадаем в транс упоительного, целительного, спасительного движения на воздухе и солнце, среди любовно сохранённой природы. Китти молодец – она ни разу не рванула ни за кроликом, ни за фазаном. Что значит великая сила образования! Она бежала рядом сосредоточенно, прилежно, с видом чрезвычайной занятости серьёзным делом. Я только символически придерживала поводок и любовалась.
Встречные улыбались и явно завидовали.
В первые месяцы еды и движения досыта Китти так хорошо набрала мышц и остальной плоти, что увеличилась вдвое. Заматерела.
«Любовь, движение, еда» – не знаю точно, в каком порядке должны стоять эти три ингредиента, и не знаю, как записать рецепт так, чтобы все три стояли на первом месте, но эта волшебная смесь точно выводит агрессивность из собаки.
Однажды на прогулке мы заехали в новый район и наткнулись на четырёх питбультерьеров за забором. Они хрипели и давились слюной, кидаясь на ограду и друг другу на голову, и сцеплялись от злости в бесполезной попытке протиснуться сквозь щель между досками, чтобы разорвать нас. На случай, если деревянный забор они всё-таки прогрызут, была установлена и металлическая решётка.