Читать «Собака, пойдем ко мне жить. Девятнадцать историй любви» — Марина Якобсен онлайн
Страница 3 из 5
Грустное это было зрелище. Но надо было видеть выражение на морде моей бывшей хулиганки… Эта сострадательная брезгливость интеллигента, эта оторопь леди, эта печаль гуманиста, этот изумленный взгляд мне в глаза: «Они больны, да? Или они так несчастны?»
В этот момент ей очень бы пошли очки в тонкой золотой оправе.
* * *
Китти прожила с нами девять лет. Ей было тринадцать, когда она тихо заснула и не проснулась.
И в доме наступила мёртвая тишина, в которой места себе найти нельзя, но деваться некуда, ведь гулять больше не нужно. На улице, в парках, в лесу – пустых и огромных, как космос, места тоже нет. С людьми говорить не о чем.
Многие так никогда больше и не решаются завести собаку, боясь ещё раз испытать эту нестерпимую боль.
ГЛАВА 3. БОЛГАРИЯ
Нас вылечила только Грэйси – Голден Ретривер, которую через несколько месяцев Бьярни купил мне в утешение.
Это и есть единственный способ вернуть себя к жизни, если не можешь справиться с потерей.
Многим людям нравится мысль, что душа ушедшего друга возвращается к нам в теле новой собаки. А эзотерики говорят, что собачья душа, безусловно, тоже бессмертная, – устроена иначе, чем у человека. Она не личная, а как бы общая…
Своя, значит, у них ноосфера.
Грэйси снова наполнила дом счастьем. Ей было четыре года, когда мы решили переезжать на юг. И вот – мы вдвоём сидим на огромной лестнице, что спускается в сад с веранды нашего нового, наконец-то собственного дома в южной стране. Он высится над деревней, как крепость в горах. Сверху мы наблюдаем, как вдоль речки домой возвращается стадо невероятно грязных и удивительно живописных овец.
Под закатным солнцем в облаке золотистой пыли переливаются шерстяные волны. Овцы толпятся, прижимаясь друг к другу – между речкой и нашей оградой дорога неширока. Спины у них светлые, промытые дождем, а животы и ноги черные. Кучерявое руно всех оттенков песка и глины волнуется, плывет, овцы блеют нежными голосами, и колокольцы на шеях – тёмные шары, кованные вручную лет сто назад, своими тяжёлыми язычками издают гулкие, ни на что не похожие звуки; издалека слышно эту волшебную симфонию. Время от времени баран вставляет свое соло человеческим басом, но таким глупым и грубым, будто дразнится, и вслед за ним пастух ревёт арию баритона тем же голосом, только со словами. Судя по тону, это ругательства.
Впервые став свидетелем такого безобразия, Грэйси, урожденная британско-подданная, полная сознания своих и чужих прав, вскочила и залилась гневным лаем: немедленно прекратить вербальный абьюз! А то мы позвоним в общество охраны животных!
Услышав лай из дома, который много лет стоял необитаем, овцы взвились в истерике. Одни попадали в узкую мелкую речку, другие встали, как вкопанные, третьи – в панике напирали сзади, передние – помчались вперед. Пастух взревел дурным рёвом и замахал кривым посохом.
– Не надо, Грэйси, – тихо сказала я правозащитнице. – Им так только хуже. Пусть лучше идут скорей по домам.
Притянула её к себе, пригладила шёлковую шерсть, приподнявшуюся на загривке и полосой вдоль позвоночника.
Деревня вдалеке ожила. Из ворот выходят соседи, встречают овец и коз, как детей из школ, приговаривают ласково «А-а-айдэ, а-айдэ!», и те бегут к ним по-собачьи, радостно тряся головами.
Мы сидим обнявшись, две домовладелицы, щурясь на солнце. У нас за спиной огромная свежевыбеленная терраса и два этажа, где в центре пятидесятиметровой «трапезарии» строителям пришлось установить колонну, чтобы поддержать потолок; в спальнях окна – от потолка до пола, от стены до стены. Молочная плитка на полу отражает солнечные лучи в белые стены и потолок, и дом стоит, как чаша, до краев наполненная светом. Но так как он спиной вкопан в холм, в чьи стылые недра уходят сводами кладовые, на первом этаже прохладно даже в лютую жару.
В потолке над лестницей мы обнаружили люк. Притащили стремянку. Открылось легко. Это даже не чердак. Это целая мансарда! А за ней ещё одна, поменьше…
Под нами, под лестницей – нижний ярус дома, самый длинный, тоже врытый в холм, а в нём – птичник, инкубатор, свинарник, летняя кухня, летняя спальня, нижний гараж, дровяной сарай, мастерская и печь под навесом – всё это до сих пор заполнено скарбом от прежней жизни, вплоть до глиняных рюмок, древней швейной машинки (и тут чёрный Зингер с золотыми вензелями на тонкой талии), отёчными подушками на пуху и овчинами, кружевными от моли. На плечиках качаются две дубленки, лысые от старости, рукава у них стоят колом и разведены в стороны, словно они виновато пожимают плечами: у старика, продавшего нам дом, не хватило сил освободить этот этаж. Здесь по стенам развешаны древние самодельные щётки и ёршики для чистки печной трубы, вручную кованные дедовские косы, мотыги и топоры, чьи кривые ручки блестят, как лакированные, сверху, где их десятилетиями держали крестьянские руки.
Получается добрых четыре этажа. А покупали-то мы двухэтажный.
– Берём, берём, берём! – заволновался Бьярни, увидев весь этот деревенский космос. – Здесь же в длину можно разложить и собрать шестиметровый телескоп! Ты видела, что вокруг на километр нет ни одного фонаря? Ты представляешь, какие тут звёзды?! Вот здесь я поставлю камеры для обжига зеркал. А в этой мастерской я наконец на свободе займусь плотничеством! Да тут я и буду жить! Вон и кровать стоит, и даже застелена…
Он не знал ещё, что мы с папой дом уже взяли. Отправили в предоплату свои сбережения в никуда – в чужую страну, в незнакомое агентство. Так влюбились в дом и в пейзаж вокруг.
И Болгария не подвела.
* * *
Далеко в саду виднеется колодец, от которого осталась только шахта, потому что однажды цыгане украли всю деревянную часть – барабан с ручкой, крышу, крышку и цепь с ведром. А как не украсть, если ограда представляет собой латаную-перелатанную ржавую сетку, висящую на бетонных столбах, кривых и дырявых от старости.
Урожай груш тоже прихватили, чтоб уж два раза не ходить.
Дом, конечно, не особняк и не коттедж с иголочки из тех, что мы снимали в Англии… Не весь достроен, но что-то уже состарилось. Заржавели и перекосились тяжкие ворота; нижний душ, пристроенный к дому снаружи, покрылся плесенью, дверь в него разбухла и едва открывается. Вот кабель торчит из стены, как рука утопающего – это обещанная сигнализация… А самое смешное – это широкая, парадная, голливудская лестница в сад, которая приводит в никуда. В ямку.
Но это наш собственный дом, белоснежный, огромный, с круговой панорамой деревни под красной черепицей, с нашим личным восходом над пашней, с паровым отоплением от чёрной печки, с двумя гаражами и фундаментом, которому не страшны землетрясения. И даже шахта для лифта есть (возить дрова).
А сад, которому, кажется, нет ни конца, ни края! В нём цветут сирень и бузина, черешня и слива, и спеет шелковица – тутовник, дерево моего кавказского детства, который здесь зовут черницей. Его ягоды – точная копия виноградных гроздей в миниатюре. Чернильными кляксами они раскрашивают пальцы, язык, губы и подошвы сандалий. Есть тутовник и с белыми ягодами. Имя ему – белая черница.
За фруктами и ягодами в сад иногда забредают дикие черепахи.
* * *
В первую мою болгарскую ночь ветер оторвал металлический пласт от крыши, но унести не смог, а только громыхал им в темноте, как посланец из ада, рвущийся в дом почему-то сверху. Разыгралась буря, и заходила ходуном самодельная конструкция из стекла и металла, отделяющая лестницу от второго этажа. Грохот стоял такой, будто толпа чертей со двора копытами выбивала нашу тяжелую, словно чугунную, с витым орнаментом дверь.
Внутри моего организма нашлось много струн, которые сжимались, дрожали и крупно вздрагивали, угрожая лопнуть, но душа не боялась. Я была дома. После десятилетий переездов по съёмным домам и квартирам – наконец дома. Мой дом защитит меня. И Грэйси не лаяла. Природу, её громов и молний, землетрясений и извержений, даже самая мужественная собака боится до дурноты, до дрожи. От стихии собака не может защитить человека. Тут его очередь. Потому я обняла её, укрыла и защищала до рассвета, с которым пришла тишина.
Незнакомым голосом затренькала неизвестная птичка. Снизу от речки поднимался туман, такой густой, что в саду были видны только головы смутных, гигантских, неподвижных силуэтов – мощных ореховых деревьев. Внутри них шелестел их собственный дождик: роса на листьях собиралась в капли и скатывалась, шлёпая, с листа на лист, с ветки на ветку, на еще сухую вчера, растрескавшуюся от зноя землю.
Вечером мы опять сидели на горячих ступенях лестницы, как на верхних рядах древнегреческого театра, и щурились на абрикосовое солнце, которое осторожно присаживалось в цветущую айву. Было слышно, как падают в траву сучок или ветка, потревоженные птицей, которая устраивалась на ночлег. Стало темнеть. Всё громче и громче, раскатами стрекотали цикады. Скоро их заглушил мощный хор лягушек из речки.
Попробовал свой голос соловей. Наш собственный, живущий с нами соловей!
За удивительно малую сумму мы купили себе место под солнцем – огромное место под южным солнцем, поместье, какое в старой Европе могут позволить себе только миллионеры. И то, что нельзя купить и увезти к себе: тёплое море, жаркий климат, старые огромные деревья.
Это счастье не могло омрачить ничто.
ГЛАВА 4. МАСЯ
Из-за угла за оградой зарычали. Рычали нешуточно, тем рыком взахлёб, полным ярости, которым спасают жизнь, после которого кидаются на превосходящего противника затравленные или больные бешенством животные. Когда все пределы страданий пройдены, надежды нет, но живым ты не дашься и она, твоя смерть, сама сдохнет, прежде чем выжмет из тебя последний выдох.
Я стояла в углу около нижних ворот среди зарослей ежевики и шиповника, не дававших сделать лишнего шага, и не могла разглядеть, кто рычит. Встав на цыпочки и держась за дерево синей сливы в цвету, я перегнулась за ограду. В кустах на соседнем участке что-то дёрнулось. Сначала я увидела головёнку песочного цвета, широкий лоб, круглую макушку – то, что мы так любим у собак, этот красноречиво вместительный кумпол над массивным мозгом, эту головастость умного животного; стоячие лисичкины ушки и крупные чёрные глаза – миловидная мордашка с двумя рядами очень белых, яростно оскаленных клычков.
– Это ты, малявочка, издаешь такие страшные звуки? – удивилась я.
– Х-ХР-РАП! – щёлкнула пастью собачка. – Рга! Рга! Рга!
Она всерьёз угрожала мне, той, которая возвышалась над ней, как небоскрёб.
– Ну, давай, попробуй прогнать меня отсюда! Посмотрим на то мокрое место, что от тебя останется! А может, мне тебя просто съесть?
– Ой, не ешь меня, лютый зверь…
Она приподнялась, как перед атакой. И я увидела её тело.
Золотистая шерсть кончалась сразу за ушами, как меховая шапка, а дальше шла голая, багровая, в рубцах и сочащихся ранах, кожа, обтянувшая рёбра. Позвоночник походил на цепочку кожаных бусин. Живота не было. Чёрные, почти птичьи, лапы, голый крысиный хвост с розовым прозрачным кончиком, как восклицательный знак в конце предложения, и без того полного жути.
Было так больно даже смотреть на это, не говоря о том, чтобы в этом теле шевелиться, дышать, лежать на колючей, выжженной солнцем, сорной траве…
Я только и смогла выдохнуть – Господи… Господи!
И собачка оценила сострадание. Смолкла, отвела глаза в сторону.
– Грэйси, стоп! Миленькая, не ходи сюда. Пойдём домой.
Быстро, быстро. Ай, молодец. Бегом. Прощай, моё короткое болгарское счастье. Прощайте, звёзды, сверчки и кукушки. Идиллия оборвалась, только начавшись, и обернулась ко мне жутким оскалом реальности.
Курятина, рыба, хлеб, творожная запеканка, яйца, ветчина, борщ… Я с ума сошла, свалив всё это в пакет. Я же могла убить истощённую собаку такой прорвой. Кинулась обратно, боясь, что она ушла. Из моего пакета пахло так, что собака замерла, приподнялась на передних лапках и не рыкнула.
Я вывалила эту массу через ограду прямо перед ней. Она почти не пугалась, когда слишком близко падали куски. Но и хватать их она не стала.
– Всё, кушай. Кушай спокойно. Я пойду.
* * *
Ночью я поняла, что собаку я убила.
Утром вышла в сад, подошла к ограде. Собаки не было. Пищи тоже.
Вот так. Думать же надо, что делаешь. Но с этим у меня всегда были проблемы.
– Тяв!
Оборачиваюсь, чуть не упав, запутавшись в злобно колючей ежевике.
– Тяв-тяв!
Через овечью тропу, через речку, под трактором, кружится маленькая собачка с пунцовым телом и жёлтой головой, похожая на креветку. Кружится, приседая в реверансе, склоняя голову набок. Виляет лысый шнурок в роли хвоста, и у неё есть живот. У собаки снова есть живот!
Вся та порция размером с саму собачку уместилась в ссохшемся до полного отсутствия животе, и не только не убила её, но преобразила, вернула к жизни, сподвигла на танец и – эти глаза напротив – они смеются! Они не отрывают взгляд от моих, и в них… Что это? Благодарность? Берите выше. Похоже на любовь.
– Вовсе я рычала-то на звук шагов большой собаки, на запах её. Не на тебя же. А ты думала, на тебя?
– Ах ты, мася моя маленькая… Я буду звать тебя Масей. Так моя подруга в приливах нежности называет всех – свою маму, мужа, меня, свою таксу, всё живое. И главным, Мася, делом твоим будет хорошо питаться. Через день-другой приедет Неделчо, и мы поедем в ветклинику тебя лечить.
В первый день собака ещё боялась подойти вплотную, да и я не решалась к ней прикоснуться. Только всё закрывала Грэйси, вставала между ними, чтобы та не заразилась неведомой кожной чумой. Грэйси и не рвалась обнюхиваться, только с обычной толерантностью и достоинством посматривала издалека.
Когда я вынесла вторую порцию усиленного питания, псинка ждала на том же месте.
Пойдем, дорогая, я поселю тебя в заброшенном доме, нельзя тебе спать в дождь под трактором.
Я дала ей понюхать миску с манной кашей, жареной рыбой и яичницей. А что, традиционный британский завтрак когда-то включал в себя жареную сельдь и до сих пор включает ливерные котлеты, такие чёрные, что я за тринадцать лет так и не решилась их попробовать – тем более с утра.
Я пошла по тропинке через соседский пустой участок.
На нём от ограды остались одни покосившиеся столбы.
Мася следовала за мной, целуя мне щиколотки. Шаг – поцелуй, шаг – поцелуй. Шаг – сердце обрывается (заражусь чесоткой), шаг – сердце в горле (заражу Грэйси), шаг – замирает всё внутри: обе покроемся кровавыми струпьями и сукровицей, облысеем, перестанем спать и будем чесаться день и ночь… Приедет Бьярни, и чесоточные клещи сожрут его тоже…
Соседский участок просто нежилой, а тот, что за ним, совсем заброшен, и давно. Саманный домик в одну комнатку совсем обтаял под дождями десятилетий. Поселились мы, что называется, на вилле… Ну и ладно. Зато на свободе.
Нагнувшись, я вошла внутрь, поставила миску в центре, рядом с кучей какого-то тряпья.
– Вот, Мася, с новосельем тебя. Целый дворец для бездомной собаки. Тут люди жили, при социализме, между прочим. А теперь это твоя фазенда!
Мася, даже не обнюхав дворец, принялась за еду. Я вышла, беззвучно пятясь. Вот, теперь она сытая уляжется на куче тряпья и заснет. Домик маленький, ночью в нем будет тепло.
Поднявшись на дорогу, я полюбовалась на поля, раскинувшиеся до горизонта, на маленький трактор, что полз вдали, чуть слышно тарахтя, на то, как за ним в ряд на одинаковом расстоянии шагали три аиста.
Открыла амбарный замок на воротах и, отведя ветки с вишнями от лица, стала запираться изнутри. Засов, на засове древний грязный замок, в замке ключ, ржав и могуч… Большого смысла действие. При обвисшей сетке, отделяющей наш оазис от внешнего мира в тех местах, где она пока не упала и её ещё нельзя просто перешагнуть, очень важно хорошенько запирать ворота.
Кто-то лижет мне икры. Не похоже на Грэйси, и очень низко. Оборачиваюсь.
Мася кланяется, скачет по двору, вертит хвостом, мол, добро пожаловать, проходи, гостем будешь!
– Мася! Ах ты козявка! Ты уже тут?!
Нечего и спрашивать, как она попала сюда. Под этой сеткой и человек на четвереньках проберётся.
М-да… Новая ограда – длиной в километр, а то и два – обойдется в половину цены дома…
– Это скумбрия была? – облизывается Мася. – Волшебно!
– Так… Теперь, значит, ты с нами живешь… Ну и что мы с тобой будем делать?
– Как что! Поели – ррррработать! – взвивается Мася и с воплем ныряет под ограду.
За забором стоит подозрительного вида тип. Из обшарпанного автомобиля выбираются две ещё более колоритные фигуры – смуглые, обритые наголо, зубы через один.
С трудом разбираю, что они желают побелить наш дом.
– Благодаря, не трябва, – вспоминаю слова из разговорника.
– Плата только за краску, работа бесплатно. Всего двести лева! Но только сейчас! Только сегодня! Оферта! – и он даже берётся за ворота.
Не договорив, персонаж ахает, подпрыгивает, одновременно озираясь назад, с изумлением глядя на свою поднятую пятку. Совершив этот странный пируэт, он задирает штанину, озабоченно разглядывает сначала её, потом ногу. Проводит по щиколотке пальцем и гневно поднимает палец вверх. На нем кровь.
– А?! Майка ми! Ты что творишь, сатан!
Сатан, задрав хвостик не толще его пальца и такой же голый, уже висит на штанине второго «маляра». Тот скачет на одной ноге, тряся другой, и вопит от боли.
– Мне ничего не надо белить! – кричу я. – Мася, домой! Мася!
Они же могут убить её одним пинком. Вот бедовая!
– Прибери собака твоя!