Ваше благородие

За таким приятным разговором они быстро дошли до коляски. Босыми ногами Серёга постоянно наступал на острые камешки, несколько раз даже легонько ойкнул, но до коляски дошёл.

– Степаныч, кинь-ка мне накидку и подними верх, – скомандовал полицейский вознице.

– Андрей Василич! Когда же вы меня отпустите? С самого утра вас вожу, сам ни копейки не заработал, – ворчал извозчик, извлекая из-под сиденья накидку размером с хорошее покрывало и поднимая верх у коляски.

– Сколько надо мне будет, столько и возить будешь! Сейчас отвезёшь меня на газовый завод, и свободен. Но к вечерне чтоб был как штык. Ещё надо будет в одно местечко заехать, – распорядился городовой.

Серёга забрался в повозку и удивился мягкости кожаного сиденья. Рядом уселся полицейский, заботливо поправив большой плед, накинутый на голые ноги Сергея. Сидеть было достаточно комфортно. Извозчик, закрепив верх, забрался на козлы и тронул поводья. Флегматичная лошадка тронулась с места, коляска заскрипела и, медленно набирая ход, двинулась вперёд. Глядя в широкую спину возницы, Кондрашёв, укутанный в накидку, достаточно хорошо видел улицу, по которой они ехали. По обеим сторонам дороги стояли в основном двух- и трёхэтажные деревянные дома, напоминающие скорее бараки, чем частное жильё. Рядом с ними суетились бабы. Одни стирали в огромных чанах, другие кипятили на кострах, а третьи уже развешивали на верёвках выстиранное. Но от обилия пыли, летевшей с дороги, это бельё навряд ли останется чистым к вечеру. По дороге двигалось много лошадей, запряжённых в разного рода телеги.

Когда миновали плотную деревянную застройку и повернули налево, глазам Серёги предстала красивая церковь, стоящая на другом берегу канала. Вопреки ожиданиям Кондрашёва, моста на Рузовскую не было, а вот за храмом действительно был железнодорожный мост, перед которым на повороте, по догадке Сергея, и должна была произойти авария. Но даже улицы там не было. Был канал, в честь которого и улицу прозвали ‒ Введенский канал. И сама набережная не была такой, какой её знал Сергей, и сам канал был другой. Он не был облицован гранитом, а имел покатые земляные берега, заваленные всяким мусором и заросшие мелкими кустами. Канал был заполнен большим количеством деревянных барж, гружённых в основном лесом. Множество людей сновали по берегу. Что-то грузили и разгружали. Люди пилили большие брёвна на дрова, тут же кололи их и складывали на телеги. На противоположной стороне канала было гораздо интереснее. Там стояли каменные дома, и некоторые из них Кондрашёв даже узнавал. Мимо них двигались в основном повозки, типа той, на которой ехал Сергей, побольше и поменьше, а людей там было не в пример меньше, чем на Серёгиной стороне.

В мозгу Кондрашёва появилась очень неприятная, но весьма любопытная догадка. Она противоречила здравому смыслу, но с лихвой объясняла происходящее. Видимо, он не зря прочитал столько книжек про путешествия во времени. Он попал в прошлое. Как и почему это случилось? Ответы были скрыты в кромешной мгле. Серёга сидел и усиленно вспоминал, что он мог знать о таком. Но в голове мелькали только обрывки из книг, о попаданцах. Они куда-то попадали, но практически никогда не возвращались. По примеру книжных героев, Кондрашёв принялся раскладывать в голове свой багаж знаний и умений, накопленных за четверть века своей прошлой жизни. Выходило не очень хорошо, он бы сказал, что очень плохо. Умений ‒ меньше малого. В плюсе ‒ умение водить машину, ведро знаний ‒ о двигателях внутреннего сгорания, корзина умений ‒ работа на станках, лукошко ‒ работа с плотницким инструментом, и горсть знаний по электротехнике. К этому стоило прибавить умение неплохо стрелять, благо в армии его этому научили, и разряд по боксу, который ему уже смог пригодиться. Со знаниями было совсем плохо. Математика ‒ в пределах школы, литература ‒ в тех же пределах, да, собственно, всё ‒ в пределах школы. По истории, которая сейчас вдруг стала так важна, четвёрка, но и она в аттестате. Плюс множество книг, но и они все художественные, фантастические. Даже знания событий не были подкреплены датами.

– Андрей Васильевич, не подскажете, пожалуйста, какой сегодня год? – обратился Кондрашёв к городовому.

– Тоже не можете вспомнить? Год нынче тысяча девятьсот одиннадцатый от Рождества Христова. Видать, вам всё-таки сильно приложили по голове, если уж и год запамятовали. Ну вот мы и приехали. Степаныч, подай к моей конторе поближе.

Коляска въехала во двор и остановилась у здания из красного кирпича. Городовой неуклюже выбрался со своего места, следом ловко последовал Серёга, не спешивший расстаться с пледом. Они вошли через сводчатую дверь с маленьким зарешеченным окошком и оказались в небольшом помещении с деревянными лавками вдоль стен. Андрей Васильевич, покопавшись в своих карманах, достал ключ и отпер ещё одну дверь. В довольно просторной комнате стоял широкий деревянный стол, несколько тяжёлых стульев, вдоль стены ‒ огромных размеров диван, обтянутый потрескавшейся от старости коричневой кожей. Первое, что бросилось в глаза Кондрашёву, был портрет государя императора Николая Второго, виденный Серёгой много раз. В правом верхнем углу висела икона, её он не узнал. Городовой, войдя, быстро перекрестился на неё, затем, пройдя к вешалке, с облегчением снял портупею с шашкой и повесил её на витой крючок. Серёга, решивший действовать по обстоятельствам, тоже перекрестился и выжидательно посмотрел на городового.

– Совсем эта жара измотала. И за что ты, Господи, послал нам это испытание? – спросил он больше для порядка, ответа он явно не ожидал услышать. – А я смотрю, вы православный? Так почто крестик не носите? Или тот лихоимец успел всё-таки его с вас сорвать?

– Нет, не было у меня крестика, – тихо сказал закутанный в накидку спутник.

– Нехорошо без креста. Нехорошо. Давайте посмотрим что-нибудь вам из одёжки. И чайку попьём, – миролюбиво сказал полицейский, садясь за стол. – А вы не стойте, присаживайтесь. Да вон хоть и на диван.

Дважды Сергея на пришлось просить, и он уселся на заскрипевший диван.

– Пашка! Пашка, подь сюда! – крикнул городовой в раскрытую дверь.

В комнату вошла женщина средних лет в подвёрнутом на боках длинном цветастом платье. В руках она держала выжатую половую тряпку.

– Ну, что ещё?

– Посмотри там в кладовке что-нибудь поприличней из одежды для господина офицера. Видишь, ему одеться надобно, – распорядился полицейский. – И самовар поставь, чаем напоить надобно человека.

– Опять чаю? – Женщина всплеснула руками. – Мне хоромы ваши домыть надо, а вы снова с этим чаем ко мне пристаёте. Поди, утренний ещё не простыл, пейте его.

– Ты это, прекрати со мной препираться, иди ставь. Да завари свежего. Опосля домоешь, – цыкнул на неё Андрей Васильевич.

Женщина, кивнув растрёпанной головой, повернулась и, шлёпая босыми ногами, вышла из комнаты.

– Совсем от рук отбилась, вечно перечит, что не попроси. Дождётся у меня, прогоню. Пойдёт опять на мануфактуру, – говорил городовой, доставая из ящичка колотый сахар на блюдечке и бумажный пакет. – Вот вам и бублики, утрешние, ещё свежие. А вы не вспомнили, кто вы и где проживаете?

– Нет, – вздохнул притворно Сергей, понимая, что самое лучшее в его положении будет ссылаться на полную потерю памяти.

– Вы вспоминайте, вспоминайте. А то придётся отвести вас в околоток, там всяко разберутся, а это огласка. А она вам на что? А она вам не нужна. Я, уверяю вас, буду нем как рыба.

– Скажите, пожалуйста, Андрей Васильевич, а куда увели того паренька?

– Это купчинского-то? С кирпичного завода? Знамо куда, в околоток. Скорее всего, это он вас ограбил и по голове дал. Подержат там его, пока он подельников своих не выдаст. А там, поди, и одежда ваша найдётся, – успокоил хозяин помещения своего гостя.

– Но я не хочу писать на него заявление! Не грабил он меня!

– А вы почему так уверены? Ведь вы ничего не помните, поэтому сидите и вспоминайте.

Их содержательный разговор прервала вошедшая Пашка. Под мышкой она держала ворох одежды, в руке ‒ старые, поношенные, но ещё приличные на вид штиблеты.

– Вот, примерьте. Да не побрезгуйте, всё стираное и чинёное, – сказала она, укладывая на диван свою ношу.

– А чай где? – не удержался городовой. – И лимона принеси!

– Да на вас этих лимонов не напастись! Ещё вчера доели последний, а на рынок я не пошла. Денег мне вы не дали! Так попьёте! Вот! – ответила гордо Прасковья.

– Извините, но чай будет без лимона. Это по недогляду, – сказал Андрей Васильевич, поправляя небольшие кусочки сахара. – Иди немедленно, видишь, человеку надо переодеться.

Прасковья вышла. Кондрашёв первым делом напялил на себя штаны, потом рубаху и почувствовал себя более защищённым, чем когда был завёрнут в тряпки. Правда, одёжка оказалась безнадёжно мала, зато стоптанные штиблеты были почти на размер больше. Пиджачок тоже не подошёл по размеру, и как ни старался Серёга одёрнуть рукава пониже и уместить свои широкие плечи в пиджак, из этого у него мало что получалось.

– А вы верёвочкой-то подпояшьтесь, а то не ровён час спадут штаны-то, – с улыбкой посоветовал полицейский. – Ничего, обомнётся. Присаживайтесь к столу.

Тем временем Пашка внесла два стеклянных стакана в подстаканниках и поставила их на стол. Посмотрев на нелепо выглядевшего Серёгу, она хмыкнула и вышла из комнаты. Присев к столу и взяв в руки подстаканник, Кондрашёв, кроме чувства голода и жажды, ещё испытывал нетерпение от предвкушения встречи со вкусом того времени. Он предчувствовал, что чай будет ароматным, а баранки, приготовленные без консервантов, будут пышными и свежими. И надо сказать, что ожидания его обманули. Чай хоть и был крепок, но, если не считать горечи, ничего хорошего в нём не было. Баранки же были сухи и безвкусны, и единственным их достоинством было то, что они легко ломались. Но голод ‒ вещь такая: захочешь есть, и лавровый лист за счастье примешь. Кондрашёв налегал на бублики и сахар, да налегал так, что Андрей Васильевич, сделав вид, что надо наколоть ещё, отодвинул блюдце от Серёги подальше. Пришлось смириться и хлебать чай так.

– Ну как? Полегче стало? – поинтересовался полицейский. – Вспомнить ничего не удалось?

– Чай хороший, – соврал Серёга, – а вот вспомнить никак не получается. Не могу понять, как я там очутился.

– А что же тут гадать. Ударили вас по головушке-то и раздели. Крестик в потёмках сдёрнули, а цепочку впопыхах не заметили. Вот и вернулся этот орёлик за ней. А тут вы взяли и очнулись.

– Но у меня нет шишки на голове, да и крестик я отродясь не носил, – возразил Кондрашёв. – Вон голова целая.

– У нас бить умеют, – успокоил собеседника городовой. – Видать, мешочком с песком дали по темечку, и всё, гуляй.

Их задушевную беседу прервало появление Ивана Яковлевича. Стражник вломился в помещение, громко топая сапогами. Он вошёл в комнату, снял фуражку, вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

– Всё, доставил, – сказал он, беря маленький кусочек сахара и закидывая его себе в рот. – Вам велено доставить потерпевшего в управу самолично и немедленно. Там вроде разобрались уже.

Стражник сел на диван и принялся стаскивать сапоги.

– Яковлевич! Ну, не здесь же! Видишь, люди чай пьют! – возмутился городовой.

– Так я вам не помешаю. Ноги все стоптал. Видать, портянка завернулась, – ответил Иван Яковлевич, ловко перематывая влажную портянку. После этого он ловко вбил ногу в сапог и уселся к столу.

– Пашка, принеси мне стакан! – потребовал он.

Из коридора раздался смачный звук падения мокрой тряпки на пол и недовольные причитания.

– Ну вот, – вздохнул Андрей Васильевич. – Придётся вас везти в околоток. А там и до огласки недалеко. Слышь, Ваня, а в чём там разобрались-то?

Получив из рук уборщицы свой стакан, охранник, не обращая внимания на Серёгу, принялся за скромную трапезу.

– Доставил я, значит, арестованного и всё чин по чину секретарю-то и доложил. Он как услышал описание найденного нами господина, сказал, что он знает, кто это, и они его давно уж ищут. – И, прихлёбывая чай, добавил, обращаясь уже к Серёге: – Потеряшка вы, значит.

Сказанное вначале обрадовало Сергея, и он уж было посчитал, что этот цирк вот-вот закончится и всё разрешится, но его мысли прервал вставший городовой.

– Вот так всегда! Ты всё сделаешь, а они там опять разберутся. – сказал он, крестясь на икону. – Прости меня, Господи! Поедемте, Сергей Сергеич, хватит чаи распивать. Я же говорил вам, вспоминайте быстрее. А теперь что? Замучают бумажками всякими и расспросами. А ты, Ваня, тоже не рассиживайся, скоро смена на завод пойдёт! Иди на проходную.

Глава 3

Почти преступник

Со двора завода они выехали на пролётке под колокольный звон. В церквях звонили к вечерне, и их выезд можно было назвать торжественным. Кондрашёв был совсем сбит с толку словами стражника, что его давно ищут. Но если он оказался в этом времени, то явно никто о нём не мог знать ничего. Но ведь рано или поздно ему всё равно придётся открыться, и, как сказанное им будет расценено, не сложно предсказать. В лучшем случае примут за идиота, а в худшем ‒ отправят в психушку. Впрочем, это одно и то же. Возможно, он найдёт человека, который его выслушает, но потребуются доказательства. А наиболее правдоподобными доказательствами послужат лишь знания событий, которые произойдут в будущем. А вот с этим сложнее. Из всех дат он помнил только даты начала и окончания Первой мировой войны, да и то не был уверен, по новому или по старому стилю. Новый стиль, судя по старому Новому году, был смещён на четырнадцать или тринадцать дней вперёд. Впрочем, две недели не так повлияют на его предсказание. Но до этого события было ещё целых три года. И их ещё стоило прожить. Ну, ещё начало революций. Ленин, Сталин, адмирал Колчак, Деникин, Керенский и другие. Фамилии крутились в голове, но ничего внятного не приходило на ум. Человек, которому стоило открыться, должен быть прекрасно образован, чтобы принять и попытаться проверить слова Кондрашёва. И если удастся найти такого человека и заинтересовать его, то возможно изменить историю своей страны. Кто знает, как могла бы пойти история, не вступи Россия в Первую мировую? Не пройди через испытания революцией? Может быть, и Второй мировой не было бы? Ну уж точно ни Горбачёв, ни Ельцин не появились бы в истории России. И, возможно, его страна стала бы совсем иной. От открывающихся перспектив даже захватывало дух. Но это всё пустые рассуждения, а пока стоило затаиться и искать встречи с тем человеком. Можно было продолжать строить и дальше глобальные планы, но сейчас он ехал в пролётке в сопровождении городового в отделение полиции, где, по словам, его уже ждали. Значит, версия с потерей памяти оставалась номером один в его положении.

Из пролётки он видел улицы своего города, который, по своему убеждению, он неплохо знал и где ему ещё предстоит родиться через много лет, провести своё детство и юношеские годы. Он начал узнавать дома и улицы. Множество домов ещё строилось, многие были в строительных лесах. Улицы мостились. И это перекидывало незримый мостик в будущее, где вечные проблемы с ремонтными работами плавно перетекали из одного века в другой. Экипажи, телеги, люди, конные и пешие, двигались по проезжей части, и там возникала постоянная толчея. Несколько раз Кондрашёв наблюдал автомобили и даже грузовики. Автотранспорт постоянно сигналил, но никто не шарахался по сторонам. Люди, увидев чадящее чудовище, уступали дорогу и продолжали свой путь. Казалось, что пешеходов было в разы больше, чем во времена Серёги, но и город по своим размерам был значительно меньше. Наконец, миновав несколько улиц, пролётка остановилась напротив огромных деревянных дверей со знакомой вывеской: «Полиция».

– Вот и приехали, – подвёл итог путешествия городовой. – Выходим.

Сергей легко спрыгнул с жалобно скрипнувшей потёртой подножки пролётки на мостовую. Входя, они миновали одинокую фигуру городового, который мирно прогуливался около входа, наслаждаясь наступающей вечерней прохладой. Он свысока оглядел Сергея, а шедшему следом Васильевичу дружески кивнул.

Околоток оказался довольно оживлённым местом. Большие деревянные двери с бронзовыми витыми ручками постоянно открывались, выпуская из здания посетителей и впуская новых. Кондрашёв вежливо пропустил двух женщин в длинных юбках и шедшего с ними офицера. При этом, видимо, на всякий случай, сопровождавший Серёгу городовой придержал его за руку, а потом подтолкнул в бок: иди, мол, чего встал. Внутри было совсем прохладно, а крашенные в тёмно-зелёный цвет стены сразу напомнили Сергею преемственность правоохранительных убежищ. Петляя по коридорам, Сергей был вынужден прижиматься к стенам, пропуская встречных, а его сопровождающий вытягивался в струнку и отдавал честь проходившим мимо офицерам. Те, в свою очередь, спешили куда-то в большинстве своём с безразличными лицами. Изредка попадались и озабоченные работой. Они, как правило, несли под мышками бумажные папки и не обращали никакого внимания на проходящих. Наконец вновь прибывшие достигли нужных дверей, и Андрей Васильевич, держа под руку своего спутника, завёл его в комнату. Первое, что бросилось в глаза Сергею, был портрет Николая Второго в красивой раме. Император торжественно взирал на вошедших, выставляя напоказ многочисленные награды, словно хвастаясь ими. Как и в каморке Андрея Васильевича, самодержец всероссийский внимательно следил за исполнением своих законов, хотя бы и в роли портрета. Под ликом царя стоял большой стол под зелёным сукном. Справа, в углу, шкаф, рядом с ним ещё стол, с пишущей машинкой, за которой мужчина в возрасте старательно набивал текст. Налево ‒ снова стол, сразу за большим чёрным сейфом. За большим столом на стуле сидел уставший человек в серой жилетке. Свой пиджак он повесил на спинку стула и старательно водил по бумаге пером.

– Здравия желаю, Георгий Максимыч! – радушно приветствовал его городовой, подводя Сергея к деревянной разделительной стойке. И добавил, грозно взглянув на Кондрашёва: – Стой тут.

– И тебе, Василич, не хворать, – уставшим голосом ответил хозяин кабинета, глядя поверх очков на вошедших. – Доставил, значит.

– Доставил, господин секретарь! В целости и сохранности. Одежонку кой-какую ему выправил, накормил. Так что не извольте сомневаться! Целый целковый потратил из своего скромного жалованья. Позволите получить?

– Ну хитрец! Небось с пьяньчужки какого-нибудь снял одежонку-то? – сказал секретарь, улыбнувшись. И уже серьёзнее добавил: – Полтинника хватит за глаза.

– Обижаете, Георгий Максимович! Цельный целковый!

– Не торгуйся, я тебя, прохвоста, знаю. Значит, опросить этого господина ты успел?

– Опросить-то успел, да толку мало, – немного обиженным голосом сказал городовой. – Ничего не помнит, знать, сильно его по голове стукнули.

– Никто по голове меня не бил, – вступил в разговор Кондрашёв.

– Не волнуйтесь, мы с этим разберёмся, – ответил секретарь, заполняя какую-то бумажку, и, протягивая её городовому, добавил: – Вот ступай в кассу, да по дороге скажи там, чтобы привели твоего утреннего задержанного. Заодно очную ставку произведём и опознание.

– Премного благодарен, – отчеканил Андрей Васильевич и, повернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

– Ну-с, теперь с вами разберёмся. – На этот раз секретарь обратился непосредственно к Сергею и, достав из стола бланк, макнул в чернильницу перо. – Имя, фамилия, отчество?

– Кондрашёв Сергей Сергеевич.

– Год рождения?

Сергей понял, что говорить свой реальный год рождения ему не стоит, и, быстро вычислив новую дату, ответил:

– Одна тысяча восемьсот восемьдесят шестой год, – и неожиданно для себя добавил: – От Рождества Христова.

Секретарь внимательно посмотрел на него поверх очков.

– Это я знаю, что от Рождества Христова, – ответил он, макая в очередной раз перо в чернильницу. Продолжая заполнять бланк, бормотал себе под нос, словно подсказывая себе, что писать дальше. – Пол. Понятно. Национальность – русский. Вероисповедание – православный. Сословие?

– Не помню. – Сергей и правда не знал, что сказать, поэтому решил отделаться универсальным ответом.

– Сословия не помните? – удивился секретарь и, оторвавшись от бумажки, внимательно посмотрел на Сергея. – Адрес проживания?

– Не помню. Помню, что Санкт-Петербург.

– Ну хоть это. Что можете показать по поводу утреннего происшествия?

– Немного. Очнулся голый за домами. За большими деревянными домами. Вокруг стояли люди. Какой-то паренёк дал мне тряпку прикрыться, а потом появился Андрей Васильевич со своим помощником. Паренька арестовали, а меня увезли на опорник. Там чаем напоили, ну и одежду эту дали. А потом сюда привезли.

– Опорник? Интересное слово. Не слышал такого, хотя и понимаю, о чём вы говорите.

«Надо впредь быть осторожнее», – подумал Сергей. Игра в Штирлица начинала его забавлять. Эти мысли прервал приход стражника, который привёл утреннего паренька. Вид последнего сильно изменился. Нижняя губа была разбита, под левым глазом назревал синяк, ворот рубахи был разорван.

– А вот, кстати, и гражданин Кирпичёв, – представил доставленного секретарь. – Вы знаете этого гражданина?

– Ваше благородие, да скажите вы им, что я ничего не делал, только тряпочку вам принёс, – заголосил Кирпичёв, обращаясь к Кондрашёву.

Стоящий рядом с ним стражник легонько ткнул в бок говорящего. Тот осёкся и замолчал.

– Он правду говорит, – согласился с ним Сергей. – Вокруг меня собралась куча народу, он появился позднее.

– Так, значит, вы не имеете намерения выдвигать обвинение против этого гражданина? – секретарь поглядел поверх очков на Кондрашёва.

– Абсолютно никакого. – Сергею было жалко парня, попавшего не в то время и не в то место.

–Тогда распишитесь вот здесь и здесь. – Полицейский чин положил перед Сергеем заполненный бланк и, указав места для подписи, дал в руку перо.

Кондрашёв вывел свою подпись старательно, пытаясь соблюсти общий стиль с написанным, пестревшим бесчисленными завитушками.

– Хорошо, с этим разобрались, – удовлетворённо сказал секретарь. И, обращаясь к стражнику, добавил: – Отпускай его. А вам, Тимофей Кирпичёв, я посоветую поменьше совать свой нос в чужие дела и побольше времени проводить на работе. Благодари господина Кондрашёва за его доброту.

– Храни вас Бог. Благодарствуйте, господин хороший, – захлёбываясь от радости, зачастил Кирпичёв, пытаясь поцеловать Серёгину руку. Кондрашёв вырвал свою ладонь из его липких пальцев и брезгливо вытер её о штанину. Охранник молча вывел уже свободного человека в коридор, принимая на себя всю патоку благодарности, изливаемую Кирпичёвым.

– А теперь давайте займёмся вами. Вы продолжаете утверждать, что ничего не помните? – вновь задал надоевший за целый день вопрос секретарь.

– Поймите меня. Я действительно ничего не помню! – воскликнул Кондрашёв. А в голове уже забилась тревожная мыслишка ‒ рассказать всё как есть. Вроде и человек грамотный перед ним, вроде и вежливый, вроде и с чувством юмора. От таких обычно беды не ждут. Но что-то внутри подсказало Сергею: да, таким обычно открываются и, как правило, влетают по полной. А он ещё и из полиции. И пока с Серёгой говорят по-хорошему. А могут начать говорить и по-другому. Что-то вдруг захотелось воды и присесть.

– Ну, ничего, ничего, – успокоительным тоном добавил Георгий Максимович. – Вы ведь понимаете, что мы здесь не просто так сидим. И вы не первый, кто в моей практике страдал амнезией. Сейчас всё оформим честь по чести и всё выясним. Пожалуйста, подойдите к столику.

Секретарь указал на маленький столик, находившийся у огромного, выкрашенного коричневой краской шкафа. Стоящий рядом усатый стражник что-то лениво ковырял на эфесе своей шашки. Сергей на внезапно ставших ватными ногах уткнулся в столик. Секретарь ловко взял его руку и принялся снимать отпечатки пальцев.

– Вот пальчики откатаем, а уж завтра и к фотографу успеем, и доктор наш вас посмотрит. – буднично ворковал полицейский, сильно прижимая пальцы Кондрашёва сначала к чёрной подушке, потом к бланку.

– Вы поймите! Я не преступник. Я сам не знаю, как здесь оказался, – пытался задобрить полицейского Сергей. Предательское ощущение нехорошей развязки начинало одолевать его с новой силой. Начинать признаваться во всём его тормозило чувство опасности и присутствие в кабинете посторонних людей.