И очень скоро за Дицци установилась репутация никогда не ошибающегося финансиста.
Еженедельно газеты печатали подробнейшие сообщения о новых предприятиях и спекуляциях Дицци, имевших всегда успех и приносивших большие барыши.
На бирже Дицци играл так удачно, что всегда выходил победителем.
В одно прекрасное утро мистер Уигль явился к мистеру Стивену Россу с предложением, которое в первый момент так огорошило мистера Росса, что он от удивления разинул рот.
Мистер Уингль проектировал заняться изданием еженедельника, в каждом номере которого опубликовывались бы в виде передовиц политические и финансово-экономические взгляды Дицци.
– Мистер Росс, – объяснил свой план мистер Уингль, – мнение нашего шефа в этих важных вопросах имеет слишком большое значение, чтобы умалчивать о нем. К тому же положение, занимаемое нашим шефом среди финансовых королей нашей страны, такое выдающееся, что каждый гражданин естественно должен интересоваться мнением нашего шефа о современном политическом положении.
Мистер Росс повернулся на своем стуле и непонимающими глазами уставился на Уингля.
– Как же вы хотите устроить это? – произнес он наконец, с трудом овладевая собою.
Беззвучными эластичными шагами Уингль приблизился к главному директору и что-то шепнул ему на ухо.
– All right, – сказал мистер Стивен Росс, – начинайте.
С этих пор американская пресса обогатилась новым периодическим изданием. Оно называлось «Radiopolis’s Independent», что приблизительно обозначает «Независимый из Радиопо лиса».
Этот «независимый» был Дицци.
Его статьи помещались на первых страницах, они трактовали о всевозможных вещах, и в них выявлялась удивительная начитанность и ориентация решительно во всех политических и финансовых вопросах.
Судя по этим статьям, мировоззрение Дицци было либерально-консервативным и основывалось на убеждении и уверенности в том, что все на свете хорошо, что способствует делу – «business’у», а все, что ему вредит, не нужно и аморально.
Принцип частного предприятия и священного права собственности являлся, конечно, краеугольным камнем этого миросозерцания.
А лейтмотивом служил здоровый патриотический оптимизм.
Все находятся на своем месте, если не во всем мире, то, по крайней мере, в «этой излюбленной богом стране» (god’s own country).
Только иногда в статьях Дицци проскальзывали сердитые нотки, или же требования политического характера.
Последнее совпадало большею частью с теми днями, когда мистер Уингль, весьма несчастный в супружеской жизни, получал от своей лучшей половины хорошую взбучку.
Ежегодно второго января, после подсчета годичного баланса, публиковались пожертвования, назначенные Дицци в пользу приютов, училищ и церквей.
Это нововведение было обязано своим существованием Дицци; при жизни Томаса Гирна ничего подобного не практиковалось.
Немудрено поэтому, что третьего января газеты ежегодно посвящали длинные статьи величайшему благотворителю всего мира.
В этих статьях Дицци сравнивался с милосердным самаритянином, с кроткой евангельской Марией и с такими благотворителями прошлого, как Рокфеллер или Карнеджи.
Популярность Дицци затмила популярность президента американского промышленного союза, самых любимых артистов и даже мирового чемпиона бокса.
X. Как пучок сена соблазнил Дицци и что из этого произошло
Раз в году Дицци посещал главную фабрику своей фирмы «Акционерное Общество Гирн».
Это напоминало военный парад под предводительством генерала-фельдмаршала.
Как полагается в таких случаях, Дицци сопровождала целая свита, состоявшая из главных директоров и руководителей отдельных отраслей производства.
Эти выходы Дицци в скором времени сделались во всей стране такими же популярными, как выборы президента или же открытие бального сезона.
Свой обход шеф начинал обыкновенно с машинного отделения и заканчивал его второстепенными отделениями – как гараж, оранжереи и т. д. Администрация и весь персонал старались, конечно, изо всех сил обставить это событие как можно более торжественно.
Отношение же рабочих на фабрике Гирна было, надо сознаться, несколько иное. Так как революционная пропаганда достаточно их деморализовала, то они встречали шефа в высшей степени холодно, почти враждебно, и считали такой парад оскорблением своего человеческого достоинства.
С целью предотвратить возможные демонстрации приходилось нанимать клакеров и содержать целые отряды сыщиков и полисменов.
Три года спустя после занятия Дицци высокого поста шефа, во время парада случилось, на первый взгляд, незначительное событие, чреватое, однако, большими последствиями.
Осмотр близился к концу.
Дицци качал головой и старался освободиться от цилиндра, прикрепленного резинкой к его голове; он мигал глазами, уставшими от палящих лучей солнца и назойливых мух.
Все существо Дицци выражало полнейшее безразличие.
Главные директора делали все возможное, чтобы закончить как можно скорее официальный обход фабрики.
Дицци уже находился у выходных дверей оранжереи, как вдруг кто-то громко и добродушно рассмеялся.
Это был молодой садовник, неделю тому назад поступивший на службу. Этот деревенский мальчишка никак не мог себе представить осла во фраке и цилиндре.
Он смеялся от всей души при виде Дицци.
Общее возмущение было ответом.
Спокойнее всего реагировал на это оскорбление сам Дицци; остановившись возле цветочной клумбы, он добродушно поглядывал на молодого садовника.
Не обращая никакого внимания на возмущение директоров, парень подошел к шефу, похлопал его покровительственно по спине и протянул ему охапку свежескошенного сена.
Чтобы представить себе жадность, с которой Дицци набросился на свежее сено, необходимо принять во внимание, что он в течение трех лет не ел ничего другого, кроме артишоков, спаржи, цветной капусты и французского салата.
Дицци блаженно жевал это дивное ароматное сено, почти рискуя вывихнуть челюсти в приливе гастрономического восторга.
Требования этикета, заставлявшие Дицци до сих пор удерживать в покое свой хвост, были забыты, и, к величайшему конфузу всех окружающих, задняя часть белых панталон шефа вдруг быстро заходила взад и вперед, как будто под ними происходила жестокая борьба.
Насытившись, Дицци с благодарностью посмотрел на садовника и, не зная, как лучше выразить свое восхищение, нежно провел своим длинным языком по лицу мальчика.
Поцелуй шефа спас деревенского парня от немедленного увольнения.
Более того: придерживаясь правила, что «победителя не судят», правление назначило мистера Фицпатрика (это было имя садовника) директором одного провинциального предприятия Акционерного О-ва Гирн, с ежегодным содержанием в 24 тысячи долларов.
Последовав в этом случае совету мистера Стивена Росса, директора одним ударом убили двух зайцев:
Они доказали всему свету, как много значит для них личная рекомендация шефа.
Они освободились от опасного конкурента, успевшего приобрести особенное благоволение шефа.
Для мистера Фицпатрика это было, так сказать, почетной ссылкой.
После заседания, где была принята эта резолюция, Стивен Росс вернулся домой, насыщенный электричеством, словно грозовая туча, и немедленно созвал семейный совет.
В его голосе звучало отчаянье человека, близкого к самоубийству.
Поэтому супруга главного директора, миссис Эвелина Росс, велела своим дочерям Мариори и Марион (других детей у них не было) сейчас же явиться в салон.
Мариори из-за этого должна была отказаться от театра, а Марион – от лекции одного писателя-радикала.
Мариори, прелестная Мариори, как писалось в газетах, интересовалась, как и следует порядочной молодой девушке из хорошей семьи, только театрами, спортом и балами. Ее заграничные поездки не простирались дальше Лондона.
Марион, далеко не такая прелестная, как ее старшая сестра, посещала экономический факультет университета и ежегодно совершала далекие путешествия, во время которых она заполняла пробелы в своих знаниях в области социологии.
Одну из таких поездок она посвятила Союзу Советских Республик средней и восточной Европы.
Эта поездка продолжалась более 5 месяцев и превратила Марион в убежденную коммунистку, что доставило немало горя ее родителям.
Когда собралось все семейство, мистер Росс рассказал им с начала до конца случай с Фицпатриком.
Потом, утомленный, он опустился в кресло, как будто силы оставили его.
На лицах миссис Эвелины Росс, Мариори и Марион отразилось величайшее удивление.
– Да разве вы не понимаете, – мистер Росс начал почти кричать, – что этот случай является сигналом для меня, вашего отца, а также и для вас, черт возьми!
– Сегодня какой-нибудь Фицпатрик, благодаря пучку сена, попадает в особую милость к этому ослу (мистер Росс забыл всякую осторожность), завтра появится другой дурак, и этому конца не будет!..
Я ведь уже не молод. Каждый молодой интриган может меня перехитрить, если он этого захочет.
До сих пор мы беззаботно сидели на своих местах.
Теперь же начинается конкуренция.
Вы понимаете, что это значит: конкуренция!
Я себя не чувствую больше спокойным на своем посту.
Но если я потеряю свое место, то мы нищие. Понимаете ли, нищие!
– Я буду работать, – сказала Марион.
– Подумаешь, как много толку из этого выйдет! – возразила Мариори.
– Но я не понимаю, – сказала супруга, – разве ты не получишь пенсии?
– Нет. В завещании не было упомянуто о пенсиях. Да, нужно сказать, что вы все до сих пор себе ни в чем не отказывали. Подумать только, на какие пустяки у нас тратились деньги?
– Но, папа, – сказала Мариори.
– Помолчи-ка! Скоро наступит конец вашему райскому житью, и вам придется распродавать свои меха и тряпки.
Этой печальной перспективы было достаточно, чтобы вызвать истерический плач мистрис Росс и Мариори.
– Но, папа, я буду работать, – повторила Марион.
– Глупости. Сколько ты можешь заработать?
– Что будет, что с нами будет! – закричали в один голос мать и Мариори.
– Я знаю, что нам надо делать. Садитесь и слушайте.
И мистер Росс сообщил свой план, состоявший в том, чтобы Мариори вышла замуж за Дицци.
После этого мистер Росс выслушал громовую тираду от Марион, назвавшей его безжалостным зверем, после чего он выпроводил ее на лекцию писателя-радикала. Потом он стал приводить в чувство свою супругу, лежавшую в глубоком обмороке, и принес Мариори ее сумочку с пудрой и губной помадой, чтобы дать ей возможность скорее прийти в себя.
Первый взрыв бури улегся.
Тогда мистер Росс сказал как можно мягче:
– Дорогая Эвелина, я никак не пойму, что вас привело в такой ужас. Если здраво рассудить, то трудно подыскать лучшего жениха, чем наш шеф. Что касается его наружности, то она, конечно, не очень привлекательна, особенно для такой легкомысленной девицы как Мариори, признающей только внешний лоск и красоту, но укажите мне жениха, в котором соединялись бы все хорошие качества?
Объективно рассуждая, наш шеф нисколько не хуже прославленного Томаса Гирна.
– Но, Стивен, – решилась возразить мистрис Росс.
– Не мешайте. Я еще не кончил. Что касается характера нашего шефа, то все преимущества на его стороне.
– Но, Стивен, он ведь осел.
Мистер Росс бросил уничтожающий взгляд на свою супругу.
– Как вы недальновидны! Пройдет год, в крайнем случае, полтора – и Мариори потребует развода (мистер Росс при этом задумался)…
– Не думаю, чтобы неверность супруга могла быть выставлена поводом для развода. Надеюсь, что такого повода не будет и со стороны Мариори… Но я ни минуты не сомневаюсь, что развод всегда возможен вследствие различия характеров. Мариори потребует развода и получит часть состояния, соответствующую общественному положению ее супруга.
Мистрис Росс сперва вздохнула, потом слегка улыбнулась.
Мариори же захлопала в ладоши и спросила отца, какую фамилию она будет носить после свадьбы.
На это, однако, мистер Росс не дал определенного ответа.
Он лишь поцеловал свою дочь в лоб и кратко произнес:
– Когда разрешаются важные вопросы, то обыкновенно не думают о вещах второстепенных. Пора спать.
