Нянька вздрогнула и открыла глаза. Мокошиха, уже обычная, только одежда и платок на плечах чуть синим отсвечивают, стояла рядом и смотрела на Рыжего.
– Ну…? – тихо вздохнула Нянька.
– Видишь, успела, – качнула головой Мокошиха, звякнув шариками на височных кольцах. – Везучий он, нашлись заступники, пошли уж к нему. А как его в нашу волю выведут, там и мы поможем. Ты попои его, а я передохну малость, а то побегать пришлось.
Нянька кивнула и наклонилась над Рыжим, уже привычно смазала ему губы и язык коньяком. Мокошиха за её спиной чем-то звенела и шуршала.
– Глотнёшь? – спросила, не оборачиваясь, Нянька.
– Потом, – Мокошиха шумно, как после бега, перевела дыхание и уже спокойно села на своё место. – Крепкий парень, хорошо держится.
– Нравный он. И упрямый, – Нянька вздохнула, – злой крови.
– На доброй земле и злое семя хороший росток даёт, – усмехнулась Мокошиха.
Теперь они обе сидели молча и ждали.
…Он брёл наугад, и ему всё чаще казалось, что его, как говорят в посёлках, кружит, держит на одном месте, как на невидимой привязи. Всё та же прозрачная темнота вокруг, всё тот же чёрный лёд с вмёрзшими в него неразличимо схожими человеческими телами. Куда он идёт? Зачем? Ему некуда идти. Так стоит ли? Может, лечь, закрыть глаза и ждать, пока лёд нарастёт? Он скривил губы в горькой усмешке. Коргцит не принимает. И не отпускает. И жить не дают, и умереть не разрешают. Умереть? А разве ты не умер? «Дурак!» – выругал он сам себя. Конечно же, умер, а то как бы ещё попал в Коргцит. Так что хватит трепыхаться по-пустому. В каком полку служишь, по тому Уставу и живёшь. Ложись и замерзай, как положено по здешнему Уставу. Он медленно опустился на гладкий холодный лёд, лёг ничком, распластался и закрыл глаза. Вот и всё, вот и всё, вот и всё…
– Ну и где они? – вздохнула Нянька.
– Заступники? – Мокошиха покачала головой, вглядываясь в видимое только ей. – Ищут, видно. Там свои законы. Давай пока руки ему разотрём.
– Ну да, – Нянька решительно встала. – И кирпичи сменю, остыли уже.
Она взяла завёрнутые в войлок кирпичи и вышла. Мокошиха передвинула табуретку ближе к нарам и стала растирать его большие костистые кисти с вдавленными на запястьях полосами-браслетами, что-то тихо неразборчиво приговаривая. Лицо его оставалось неподвижным, но пальцы послушно гнулись.
Вошла Нянька, неся перед собой завёрнутые в войлок раскалённые кирпичи. Бережно приложила их к его босым ступням.
– Ну как?
– Живой пока, – ответила Мокошиха. – Ждать надо. Проси, не проси, там своё время.
…Он лежал, закрыв глаза, и было тихо и спокойно. И хорошо. Ему никогда ещё не было так хорошо. Ну да, всё, это конец, он сам этого захотел, вот и сталось… по желанию. Он ушёл, как бы эта сволочь ни старалась, здесь ей его не достать. Вот так лежать, закрыв глаза, и ничего не видеть, не слышать, чтобы ничего не было. Только почему так холодно? Да, это же Коргцит, мрак и холод Вечного Огня. Он полукровка, раб, Коргцит не принимает его, но и не отпускает, и ему некуда идти, здесь его место…
– Вот он!
– А ну вставай!
– Нашёл, где спать!
– Давай, вставай!
– Ну же!
Чьи-то мужские голоса звучат над ним. Горячие, обжигающие кожу, чужие руки дёргают его за плечи, пытаются поднять. Что это? Он не хочет, нет, он будет спать, долго спать, пока не врастёт в лёд, а они, кто они, кто это?!
– Ну же, Отчаюга! Очнись!
Нет! Этого не может быть, нет!! Он со стоном открыл глаза и попытался сесть. С третьей попытки получилось. И он увидел двоих, возвышающихся над ним, призрачно-серых, чуть светлее окружающей темноты.
– Наконец-то, – сказал мучительно знакомый голос. – Тебя что, выживать не учили? Не знаешь, что голым на льду не спят?
– Жук?! – потрясённо выдохнул он. – Это ты?! Откуда?!
– Оттуда, – кратко и достаточно язвительно ответил, поправляя очки, Стиг. – Мы тут бегаем, орём, ищем его, беспокоим предков, а он дрыхнет и слышать ничего не хочет.
– А меня и узнавать не хочет, – подхватил второй.
– Кервин? – неуверенно спросил он. – Ты-то как сюда попал?
– За тобой пришли, – ответил Кервин. – Давай, Адвокат, бери его.
– Не командуй, Редактор, не впервой.
Они склоняются к нему, и горячие, твёрдые руки с двух сторон подхватывают его и рывком ставят на ноги.
– Ребята, – трясёт он головой, – откуда вы? Вас за что сюда? Это я…
– Ты, ты… Пошли.
– Ну же, Гаор, переставляй ноги…
Нянька и Мокошиха одновременно вздрогнули и подались вперёд. Еле заметно дрогнули веки, как лёгкая рябь пробежала по неподвижному лицу.
– Ну, началось, – вздохнула Нянька.
– Нашли они его, – кивнула Мокошиха.
– Далеко он ещё.
– Подождём, пока к черте доведут.
…Он никак не мог поверить, что Кервин и Стиг рядом, но… да, они умерли, понятно, что они за Огнём, но не место им в Коргците, они-то… да, праведники, им место в Эрлирзии – саду праведников, и почему они такие горячие, живые… Живые?!
– Ребята…
– Ты шагай, давай.
– Жук, прости меня, это я виноват.
– Заткнись, мозги в заднице.
– Всегда знал, что ты дурак, но чтоб до такого… Нашёл, где спать.
– Кервин, я не спал, я… я предатель, стукач…
– Адвокат, он ещё и психом стал.
– Он всегда им был. Давай, шевелись, дохлятина строевая.
Лёд под ногами. Там, в его глубине, кривятся, гримасничают утрамбованные чужие и в то же время знакомые лица. И он вдруг ощущает, как ему холодно, как он промёрз. Как тогда, в пресс-камере, когда отключили отопление, и они грелись общей свалкой, а его положили вниз, подо всех, чтобы согреть своими телами, своим теплом.
– Ребята, как вы сюда? Вам же нельзя…
– Когда нельзя, но очень нужно… – смеётся Кервин. – Как там дальше, Адвокат?
– Причинение вреда для предотвращения большего вреда входит в пределы необходимой самообороны, – смеётся Стиг.
– Ребята…
– Очухался? – подчёркнуто заботливо спрашивает Стиг. – Может, сам пойдёшь?
– Нет, – сразу вмешивается Кервин, – сам он не дойдёт.
Он идёт между ними, закинув руки на их плечи, на подгибающихся ногах, временами бессильно повисая, и их руки, сильные и горячие, поддерживают его, не давая упасть. Он плачет, чувствуя, как обмерзает лицо, плачет от боли, стыда и… и радости.
– Ребята, простите меня, это я… я подставил вас…
– Бредит? – озабоченно спрашивает Кервин.
– Возможно, – кивает Стиг. – Но ты его пьяного не слушал, он такое выдавал… уши вяли. Сейчас ещё ничего.
– Ребята, я не пьяный.
– Не знаю, не знаю. Спиртным от тебя несёт. Редактор, чувствуешь?
– Чувствую. Немного, но его развезло.
– Сажай его, я ему уши натру.
Они останавливаются, и его сажают на лёд, нестерпимо, обжигающе холодный, и горячие, ставшие необычно сильными руки Жука трут ему уши. Но у Жука никогда не было таких рук.
– Жук, это ты?
– А кто же ещё. Ну, очнулся? Вставай и пошли.
Он встаёт сам, ну, почти сам, и они идут дальше. И он уже может их разглядеть. Они… они совсем такие, как раньше. Кервин в своём неизменном костюме, без галстука, в вязаном жилете под распахнутым пиджаком. А Жук… в костюме, адвокатском, с галстуком, и… и никаких следов… Так что… как же это?
– И что на мне нарисовано? – интересуется Стиг.
– Жук, а как же…
– А, ты вот о чём, – смеётся Стиг. – А просто.
– Ты что, – смеётся и Кервин, – думал, я так и буду с дыркой в затылке ходить?
– Как это?
– Умрёшь, сам узнаешь.
– Я уже умер! – кричит он.
– Не выдумывай, – отвечает Кервин. – Это твои субъективные ощущения. А объективно ты жив, и делать тебе здесь нечего.
– Классно завернул, – одобряет Стиг.
Мучительный подъём по почти отвесной ледяной стене, темнота вокруг редеет и одновременно наливается розовым, красным светом, а под ногами уже не лёд, а жёсткий колючий песок, обломки камней. Стало заметно теплее…
Мелкие частые судороги пробегали по его лицу и телу, заставляя дрожать пальцы и дёргаться гримасой губы.
Нянька достала бутылку, налила коньяка в рюмочку и обмакнула палец.
– Осторожней, – предупредила Мокошиха, – захлебнётся ненароком.
– Знаю, – кивнула Нянька, смазывая ему губы и язык.
Показалось им или нет, но у него дёрнулся кадык.
– Сглотнул никак? – обрадовалась Нянька.
– Не спеши, – остановила её Мокошиха, – там ещё далеко.
…Чёрная спёкшаяся земля, оплавленные камни под ногами, сзади в спину бьёт твёрдый холодный ветер, и в лицо такой же твёрдый, только горячий.
– Ну, вот и дошли, – улыбнулся Стиг. – Стоять можешь?
– Да, – выдохнул он, потрясённо оглядываясь.
Впереди красное, багровое зарево, стеной, от чёрной земли до… он закинул голову и не увидел верхней границы огненной стены. Огонь? Так это и есть ты, Великий Огонь?! Справа… ощутимо тянет гарью, запахом горелого, нет, горящего мяса.
– Правильно, – кивнул Кервин, – там Тарктар.
Тарктар – огненные ямы с грешниками, а тогда…
– И опять правильно, – поправил очки Стиг. – А там Рлиймб, а за ним Эрлирзий.
– Нам пора, – извиняющимся тоном сказал Кервин. – Понимаешь, нельзя уходить далеко и надолго.
– За самоволку помнишь, что бывает? – рассмеялся Стиг.
– Нет, это не совсем самоволка, – поправил его Кервин. – Нас отпустили, но мы уже должны вернуться. Дальше тебе придётся самому. Справишься?
– Справится, – ответил за него Стиг.
Он молча смотрел на них, освещённых багровыми отсветами, совсем таких, как раньше, нет, всё-таки других, он только не может понять, что в них изменилось, но это они, они вывели его из Коргцита, а теперь…
– И не вздумай здесь оставаться, – строго сказал Стиг. – Скатишься опять туда, а во второй раз не вытащим.
