И снова тишина, только треск огонька в плошке и частое неровное дыхание неподвижно распростёртого на нарах человека.
Нянька снова смазала ему губы и язык коньяком, погладила часто дрожащую грудь, потрогала казавшиеся сейчас красноватыми пряди волос.
– Вспотел? – спросила Мокошиха.
– Ещё нет, – покачала головой Нянька. – Гореть начал. Кирпичи убрать?
– Оставь, сейчас остановится если, застынет без них.
Нянька кивнула.
…Он уже долго шёл вдоль огненной стены, спотыкаясь на горячих неровных буграх и даже каких-то обломках, и ничего не менялось. Справа обжигающий жар, а слева ледяное дыхание Коргцита. А Рлиймб продолжал маячить где-то впереди. Опять кружит? Похоже, что так, и надеяться уже не на кого, через Огонь тебя никто не проведёт, сам трепыхайся. Так, что же делать? И сам себе ответил: остановиться и подумать. И вспомнить, чему учили на уроках Закона Огненного. Раз и Рлиймб, и Тарктар, и Коргцит оказались правдой, то и остальное тоже может быть в наличии.
Он остановился на подходящем бугорке, вполне возможно, всё том же, где он говорил с Сержантом, и огляделся, пытаясь сообразить, что же делать дальше. Ладно, сядь и подумай. Горячо, конечно, как на сковородке, но терпеть можно. Итак, Огненная черта, за ней направо асфоделиевые поля Рлиймба и сады Эрлирзия, налево огненные ямы Тарктара и за ними ледяное озеро Коргцита, но… но, во-первых, от Коргцита, оказывается, есть прямой проход к Огню, а… а во-вторых, ты дурак. Чтоб было озеро, должна быть река, больше льду неоткуда взяться. И втекает она откуда-то извне, своей воды у Огня нет. Так что надо искать реку. Стоп, помню, говорили. Три реки, Архегрон, Стиркс и Ферлегрон. Две из них огненные, а третья вытекает из Коргцита, вроде бы так. Или втекает? Ладно, на месте разберёмся. Найти бугорок повыше и оглядеться…
Чуть потрескивая, успокоившийся огонёк покачивался над гладкой чёрной поверхностью. Выровнялось и успокоилось дыхание лежавшего. Мокошиха и Нянька переглянулись.
– Поможем? – спросила Нянька.
– Пока он кровь свою не пересилит, – вздохнула Мокошиха, – нам делать нечего.
– Так и будем ждать?
– Так и будем, – жёстко ответила Мокошиха. – Устала? Так пойди, сосни, я с ним посижу. Крепкий парень.
– Курешанского корня, – кивнула Нянька.
– Кто ему только про курешан сказал? – покачала головой Мокошиха. – Вот не думала, что кто ещё их помнит.
– Рассыпали утробу, вот и разошлось.
– Видно, что так. А у твоего Малого семя хорошее.
– Видела евонных? – живо спросила Нянька.
– Поселковых-то? Видела. Крепкие, хоть и в него вылились.
– Значит, в «галчата», – вздохнула Нянька.
– Там ещё года два, а то и три ждать, всякое может быть, – успокаивающе сказала Мокошиха.
– Думашь, отмолим? – с надеждой спросила Нянька.
– Посмотрим. Девка там хороша, мальчонка-то обычный, а девку жалко терять, – и заключила. – Посмотрим.
Нянька кивнула.
– Шумнём, чтоб высветлили.
– И то дело, – согласилась Мокошиха. – Ты смотри, что удумал. Ну, как есть гридин.
– Такому и воеводой не зазорно, – гордо сказала Нянька.
Мокошиха задумчиво кивнула.
…Пока искал бугорок и проводил рекогносцировку, вспомнил про реки. Точно, три реки. Ферлегрон – огненная, круговая, Архегрон – смоляная из Коргцита дальше в Бездну, и Стиркс – кровавая от Огня к Коргциту. Ну, ни по огненной, ни по смоляной не выплыть, а вот Стиркс… можно попробовать. Кровь не вода, конечно, но откуда за Огнём взяться воде. И лёд, значит, в Коргците такой тёмный потому, что не вода там, а смола замёрзшая. Ладно, это сейчас побоку, хотя побродить по Коргциту и поговорить… Жук же обмолвился, что они, пока искали его, предков потревожили, да и сам он сподобился беседы с первым Юрденалом, так что… взять интервью было бы весьма занимательно, Кервин сразу понял его, но и Жук прав. Мало ли чего хочется, надо выбираться отсюда. Все ему говорят, что его место там, так что… аггел, где же здесь Стиркс?
Земля всё больше напоминала городские развалины после бомбёжки и хорошей артподготовки, он спотыкался о какие-то твёрдые и даже острые обломки и осколки, и самое неприятное, что все они горячие. Вполне ощутимо припекало ступни и вообще… И только сознание, что, скатившись на дно Коргцита, самостоятельно он обратно не выберется, останавливало его от попытки свернуть туда, чтобы охладить раскалившиеся, а может, и обожжённое тело.
Сколько он так метался между Огненной чертой и Коргцитом, опасаясь сильно приближаться к Тарктау, там было слишком горячо ногам, и останавливаемый воздушной стеной на подходах к Рлиймбу? Наверное, долго, но… но он всё-таки нашёл их! Рыже-золотистый с дрожащим над ним горячим воздухом Ферлегрон, чёрный густой, кажущийся стоячим Архегрон, и, наконец, тёмно-красный, багровый Стиркс. Кровь в Стирксе была горячей, но не обжигала, так что это он вытерпит, но самое неприятное, что Стиркс протекал от Черты к Коргциту, и придётся плыть против течения, а он уже здорово устал, бегая по горячей земле, и очень хотелось пить. По берегу Стиркса он подошёл к границе Коргцита, осторожно, стараясь не оступиться, накрошил подобранным тут же обломком от чего-то деревянного, но спёкшегося и затвердевшего как железо, немного чёрного льда и натёрся ледяной крошкой, чтобы хоть так охладить тело, вернулся к Огненной черте, насколько она подпустила его, с мгновение, не больше, помедлил на берегу и прыгнул в казавшуюся почти чёрной кровавую реку.
Прыгнул по-солдатски, стоя, и тут же ухнул с головой, оттолкнулся от скользкого, как развороченное человеческое тело, дна, всплыл, плотно сжав губы, чтобы даже случайно не хлебнуть, и его властно поволокло назад, к Коргциту. Ну, Валсу ты переплывал, а она и шире, и ты в полном вооружении, и с берега по тебе стреляли, так что, давай вперёд, по-другому тебе за Черту не выбраться, плыви теперь… до упора. Либо выплывешь, либо отнесёт тебя в Коргцит, и тогда всё напрасно и всё зря…
Мокошиха и Нянька пристально смотрели на заметавшийся в плошке огонёк, не замечая тяжело задышавшего, судорожно дёргающегося тела.
– Пошёл? – недоверчиво спросила Нянька.
– Пошёл, – кивнула Мокошиха. И строго добавила: – Пока сам не выйдет, и мы не поможем.
– Знаю, – кивнула Нянька. – Как бы не упал, привязать его, что ли?
– Зачем? Сильно биться начнёт, и так удержим. Ну, кровь не вода, а плыть можно.
– Лишь бы не нахлебался, – озабоченно сказала Нянька, с мягкой, но властной силой придерживая молотящие воздух кулаки.
Плыть было тяжело, он не мог ни на мгновение остановиться передохнуть: сразу сносило назад. И он упрямо, то и дело окуная лицо в густую горячую жидкость, потому что Огненная черта уже была совсем близко, плыл вперёд. И даже не увидев, почувствовав, что вот он – заветный рубеж, набрал полную грудь горячего дымного воздуха, нырнул и, как когда-то на Валсе под горящей нефтью, поплыл в глубине Стиркса, упрямо пробиваясь против течения и стараясь не думать о том, что русло может оказаться слишком узким для него.
Трещал и метался в плошке огонёк, дёргались на стенах чёрные причудливо изломанные тени трёх сцепившихся в схватке тел. Судороги, выгибавшие, сотрясавшие его тело, были настолько сильны, что Нянька с Мокошихой вдвоём еле удерживали, не давая упасть или разбиться о стену. Его лицо налилось кровью, стало багровым, вздёрнулась, собралась к носу верхняя губа, обнажив белые острые зубы, дыхание стало громким и хриплым, стон прорывался воем…
… нет, он не сдастся, нет, он выдержит, надо выдержать, кровь горячая, как кипяток, значит, он как раз под Огнём, нет, ну же, давай, слабак, мозгляк, сумел вляпаться, сумей и выбраться, ну же, не сдавайся, нет, нет, не-ет…
– Ну, давай, парень, – еле слышно приговаривала Мокошиха. – Держись, держи человека в себе.
– Ещё и это, – вздохнула Нянька.
– Раньше… бывало… с ним?
Мокошиха говорила медленно, разделяя слова, потому что все силы уходили сейчас на то, чтобы удержать его.
– Чтоб… перекидывался… не… видела, – так же раздельно ответила Нянька.
– Эк в нём злая кровь бушует, – Мокошиха ловко перехватила его запястья, сжала их, прижимая к дрожащей частым дыханием груди. – Да ещё в крови плывёт.
– Лишь бы выплыл, а порчу снимем.
– Наведённое снимем, а это родовое, видать.
– Ну, так силу дадим, чтоб владел, да по пустякам не выпускал.
– Это потом. Сейчас пускай, она силу ему даёт, пускай.
…Грудь сдавливает, нечем дышать, глаза щиплет солёным, он зажмурился и плывёт, плывёт, бросая тело вперёд и с ужасом, нет, со злостью ощущая, как между бросками его стаскивает назад. Нет, он не сдастся, нет…
Когда, в какой момент, как ощутил, что черта позади и можно всплыть? Или просто уже не хватало дыхания, но он всплыл, высунул голову, жадно глотнул горячий, но уже… да, другой воздух, открыл глаза.
Стиркс стал шире, течение медленнее, и впереди… то ли островок, то ли топляк. И он поплыл уже поверху не к берегу – до него далеко, а силы на исходе, надо передохнуть – а к этому островку. Доплыл, цепляясь за обломки, осколки, обугленные брёвна, выполз, вытащил себя из кровавого потока и замер не в силах шевелиться, уткнувшись лицом в липкую чёрную грязь.
Он так внезапно обмяк тряпочной куклой, что Нянька и Мокошиха чуть не столкнулись головами.
– Прошёл? – удивлённо спросила Нянька, выпрямляясь.
– Первую дверь только, – кивнула Мокошиха. – Ещё две надо. Пусть отдохнёт.
– Глотнёшь? – предложила Нянька, заправляя под головной платок выбившиеся пряди.
– Давай, – согласилась на этот раз Мокошиха. – И его попоим.
– И оботрём заодно.
– Рано. Ему ещё идти.
– Ну, как скажешь.
Нянька достала из-под платка бутылку и рюмочку, налила до половины тёмно-золотистой жидкости и протянула Мокошихе. Та, кивнув, взяла рюмочку и долгим медленным глотком осушила её.
– Хороша.
– И забористо, и не жжёт, – согласилась Нянька, принимая рюмку и наливая себе.
Огонёк в плошке стоял ровным высоким язычком, переливаясь жёлто-красным светом.
Отдышавшись, он осторожно приподнял голову и огляделся. Вроде всё спокойно? Тёмно-красный, местами алый Стиркс, чёрные угрюмые берега, горячий ветер сзади… И тут же бешено выругался, сообразив, что пока он лежал, островок поплыл по течению назад к Огню. Вот уж и впрямь: ты от Огня, а Огонь к тебе. Ну, нет, хватит лежать: принесёт обратно к черте, а сил совсем мало осталось. Надо пробиваться к берегу, и дальше пешком. К какому тут поближе?
Он встал, примериваясь, и островок качнулся под ним, ускоряя ход. И уже не выбирая – куда вынесет, туда и вынесет – он сильно оттолкнулся и прыгнул вперёд и вбок, стараясь хоть на этой малости выиграть расстояние, и поплыл наискосок к чёрному, как обугленному, крутому, но не отвесному обрыву ближнего берега.
Огонёк встрепенулся, затрещал и снова застыл неподвижным высоким лепестком. Нянька удовлетворённо кивнула.
– Пошёл, – согласилась с ней Мокошиха.
– Ну, в удачу ему. Нелёгкий путь выбрал.
– Видно не нашёл другого. Да здесь, – Мокошиха вздохнула, – здесь мы ему не советчицы.
– Лишь бы не нахлебался, – озабоченно сказала Нянька.
– Наведённое снимем, – отмахнулась Мокошиха. – Ну, давай, готовься, сейчас биться начнёт.
По его телу прошла медленная, выгибающая дугой, судорога, взметнулись сжатые кулаки.
Он не ждал, что течение окажется таким сильным. Или это он так ослабел? Но надо пробиться. А его не сильно, но властно и вполне ощутимо сносило назад, к горячей, нет, жаркой огненной стене. На броски уже не было сил, и он, жадно хватая ртом горячий, перемешанный с солёной кровью воздух упрямо пробивался к берегу. Лишь бы там не отвес, как в Чёрном Ущелье, голый и ослабевший, он не выберется, и его понесёт обратно, к Огню, а второй раз Кервина и Жука ему на помощь не отпустят. Нет, он не сдастся, нет, нет, не-ет!…
И снова в тесной повалуше корчащиеся на стенах тени и тяжёлое хриплое дыхание, но теперь сквозь него прорываются не обрывки воя, а слова. Безобразная злая ругань, но это человеческая речь, а не звериный рёв. И Нянька с Мокошихой, удерживая мечущееся, бьющееся в судорожных бросках и выпадах большое и горячее мужское тело, всё чаще переглядываются и на их губах мелькают радостные, нет, торжествующие улыбки.
На его счастье обрыва не было. Вернее, между вздымающимся до неба чёрным, блестящим от засохшей крови обрывом и стремниной Стиркса была узкая полоса мелкой, где по щиколотку, где по колено… нет, не воды, а крови, холодной, остывающей, вязкой. Он шёл, скользя и спотыкаясь, хватаясь рукой за скользкую холодную стену обрыва, но шёл. Течение здесь было совсем слабое, и он позволял себе время от времени остановиться и передохнуть, держась рукой за берег и не боясь, что его собьёт с ног и потащит обратно. Под ногами хлюпала противная донная гуща, на теле высыхала, неприятно холодя, плёнка крови. Вот значит, как оно, в крови купаться. Противно, что и говорить. По колено в крови… кровавая река… нет, реки крови… кровь не вода, огня не тушит, грязи не смывает… праведная кровь… горячая кровь… Аггел, мысли стали путаться… рот горит, а телу холодно… хорошо, что холодно, значит Огонь уже далеко, не достаёт его своим дыханием… дыхание Огня… аггел, как хочется пить… как тогда, в ящике у Сторрама… пить… наклониться, зачерпнуть и… нет, что-то, какое-то смутное опасение, он не помнит почему, но пить нельзя, это кровь, кровь мёртвых, мёртвая кровь… вода живая и вода мёртвая… вода, всё равно какая, пить… ноги подкашиваются, пальцы вцепляются в холодный скользкий камень, нет, если он упадёт, всё напрасно, его утащит обратно, нет, пить, пить, пить…
– Пить, – слабо, выдохнул он, обмякая и бессильно валясь на постель.
Нянька вопросительно посмотрела на Мокошиху. Та строго покачала головой, выпрямляясь.
– Воду ему ещё рано. Вторую дверь не прошёл. Ихнего дай.
Нянька кивнула, достала бутылку и рюмку.
– Может, схлебнёт?
– Попробуй, – согласилась Мокошиха.
