Она взяла его за руку и несильно потянула к себе. Он готовно встал, оказавшись с ней одного роста, даже выше.
– Мама…
– Эким ты ладным вырос, – улыбнулась она.
Он смущённо покраснел, сообразив, что стоит перед ней совсем голым, ведь не мальчик уже, прикрылся ладонями.
– Ничего, сынок, не стыдись, я – мать, мне всё можно. Ну, идём, умоешься. Мыла нет, я тебе из ладошек на голову и спину солью, а то ты в крови весь. Не ранило тебя?
– Нет, это не моя кровь, – ответил он, входя в воду.
Пока он лежал, туман затянул и стремнину, оставался только крохотный пятачок у стрелки. Он зашёл по колено и стал мыться голубоватой, как окутывавший мать платок, прохладной и очень приятной на ощупь водой. Мать стояла рядом и так же черпала ладонями воду, поливая ему спину и голову, смывая с него кровяную корку, теребила, промывая, волосы.
– Лохматый я? – спросил он, отфыркиваясь.
– Какой есть весь мой, – засмеялась она, выливая очередную пригоршню ему на голову. – Ой, с гуся вода, а с мово Горки худоба.
– Что?! – он резко выпрямился и повернулся к ней. – Что? Как ты назвала меня?
– Вспомнил, значит, – кивнула она. – Горкой звала тебя, Горушкой, а как стал по улице бегать, перестала.
– Горка, – медленно, словно пробуя на вкус, новое слово, повторил он. – Что это, мама?
– Да слышал, небось, про трёх братьев, ну, Дубыня, Усыня и Горыня. Как они со Змеем Огненным воевали.
Он покачал головой.
– Нет, не сказывали мне. Это… сказка?
– А кто теперь упомнит, – отмахнулась она. – Ещё услышишь. А меня как звал, помнишь?
– Мама, – пожал он плечами, – как же ещё. – И вдруг едва успев удивиться внезапно всплывшему слову, выпалил: – Мамыня, так?
Она кивнула и погладила его по лицу. Он перехватил её руку, прижался к ней губами. Другой рукой она погладила его по голове.
– Всё, сынок, ступай, тебе ещё далеко плыть, и жить тебе долго.
– Мама…
Она снова погладила его, но сказала уже строже.
– Ступай.
– Да, – кивнул он, по-прежнему прижимая к себе её руку. – Мама, ты… ты только скажи мне. Я Горыня, так? – она кивнула. – А ты? Как тебя звали?
Она молча смотрела на него просвечивающими сквозь платок тёмными глазами, и он заторопился, объясняя:
– Ну, раньше, до… до Амрокса?
– Знаешь про Амрокс? – строго спросила она.
Он кивнул.
– Тогда сам понимать должен. Что помнила, я тебе передала, день придёт, всё вспомнишь. А это… мала я была, когда забрали меня, имени настоящего ещё не имела. Больше тебе и знать нечего. И незачем. Тебе я мать, родная. Всё, ступай.
– А ты?
– А к себе уйду.
– А я не уйду без тебя, – твёрдо ответил он. – А если тебе нельзя уйти, то и я останусь. С тобой. Ну, мама, пойми, я не могу больше без тебя.
– Надо смочь, – вздохнула она и мягко высвободила руку. – Иди.
– Мама, ещё одно. Отец… это он? Ну, тебя…
Она невесело улыбнулась.
– У него и без меня… хватает. И не тебе судить его, он отец твой.
– Мама…
– Всё, – голос её стал строгим, и её рука прощально погладила его по голове, несильно толкнув в лоб. – Всё, иди, сынок, тебя там ждут. Иди и не оглядывайся, мне тяжело будет.
Он кивнул, подчиняясь, и отступил от неё, медленно повернулся, сделал ещё шаг, погрузившись по грудь и ощутив силу течения, оттолкнулся от дна и поплыл, мерными сильными взмахами занося руки, в туман, расступавшийся перед ним узкой серебристо-голубой щелью.
Нянька шумно перевела дыхание. Уважительно покачала головой Мокошиха.
– Мамыня, – задумчиво повторила Нянька. – Это чей же говор будет?
– Я девчонкой была, – так же задумчиво сказала Мокошиха, – так мне старая Лешачиха сказывала про курешан, а её бабка сама ту битву помнила. Точно всё, курешанский говор. Надо же, какую силу загубили.
– Да, – кивнула Нянька. – Кабы не Амрокс этот, многое бы смогла, а так… всю себя в него вылила.
По его телу пробегали медленные судороги, он перекатывал по подушке голову, постанывал, иногда беззвучно шевелил обмётанными белой коркой губами. Плавно покачивался в глиняной плошке огонёк, и тихо кипела рядом в деревянной чашке вода.
– Давай, парень, – кивнула, глядя на него Мокошиха, – до третьей Двери совсем ничего осталось.
Тело его вдруг выгнулось дугой и замерло в напряжении. Нянька с Мокошихой встали и склонились над ним.
– Ну, – выдохнула Мокошиха и скомандовала: – Пошёл!
Водопад возник перед ним внезапной и непреодолимой преградой. Вот только что он плыл, равномерно и сильно выбрасывая руки и повторяя про себя услышанное от матери, пытаясь уложить слова, как камушки в мозаике, в единую картину, и вдруг водяная, но жёсткая, даже твёрдая лавина рухнула ему на голову и потащила вниз, на дно. Страшным напряжением ему удалось вырваться и всплыть среди кипящих, закрученных бешеными водоворотами струй. Отплевываясь, он завертел головой, пытаясь понять, что это. И оглядевшись, понял, что безнадёга, полный амбец и кранты. Плотный туман с боков и сзади не пускал его, отталкивая к подножию водопада, а падавшая откуда-то сверху вода била, отбрасывая к туману. И что тут делать? Долго на плаву он не продержится, нет, ждать нельзя, силы на исходе, надо… только одно, по-другому не получится.
Он набрал полную грудь воздуха и бросил себя прямо под падающую с неизмеримой высоты водяную стену, дал увлечь вниз, на дно и там, в холодной, сдавившей его, как в сторрамовском ящике, темноте, невероятным образом не потеряв ориентировки, сумел извернуться и вырваться из водяных тисков во внутреннюю сторону водопада, оттолкнулся от дна и столбиком поплыл вверх. На последних каплях воздуха вынырнул и понял, что выиграл! Перед ним шершавая, изрезанная трещинами стена обрыва, воздушный карман за водопадом. Тогда в Чёрном Ущелье они так же поднимались наверх, к айгринским заставам, прикрытые водяными незамерзающими струями от вражеских снайперов. Конечно, там на нём были ботинки и перчатки, были верёвки и крючья, и главное, он был не один и мог рассчитывать на страховку, а здесь ничего этого нет. Но и пули в спину можно не ждать, и хоть и холодно, но всё же брызги не замерзают на тебе ледяным панцирем, так что… Давай, вперёд и вверх, а там… долезем, так увидим, чего бы там ни было, хуже Коргцита уже не будет, и шевелись, а то замёрзнешь…
Он снова бился и метался, словно уворачиваясь от невидимого противника, ловил воздух, цепляясь за что-то видимое только ему. Глаза плотно зажмурены, лицо сморщено гримасой усилия, но остаётся человеческим лицом. Он хрипит, ругается, но не рычит и не воет. И Нянька с Мокошихой уже спокойно и даже привычно удерживают его, не давая удариться и ушибиться, но не мешая его борьбе. Мечется в плошке огонёк и безостановочно и ровно кипит в деревянной чашке вода.
Ему снова повезло. Край обрыва был неровным. Не плотина – там бы его запросто смыло – а торчащие обломками гигантских зубов камни, гребнем разделяющие полноводную широкую реку на отдельные пряди-струи. На один из этих камней он и сумел взобраться и, судорожно переводя дыхание, завертел головой, отыскивая ближний берег.
Туман, смешанный с водяной пылью, закрывал берега, но ближние камни просматривались, и не только рядом, но и чуть впереди, и… и похоже, туман не простой, а редеет и просвечивает там, куда ему надо идти. Так что последуем совету. Да и в самом деле, лучше подальше от края, а то сорвёшься вниз, на второй подъём сил уже нет. Он встал и, примерившись, перепрыгнул на другой камень, снова огляделся, определил, где туман пореже, и прыгнул туда.
– Ты смотри? – радостно удивилась Нянька. – Сообразил.
– Умён, – кивнула Мокошиха. – Не одной силой берёт.
– Ну, и в удачу ему, – Нянька перевела дыхание. – Прошёл ведь.
– Пройти-то прошёл, – согласилась Мокошиха. – Только… нечисто что-то. Наготове будь.
Прыгая с камня на камень, пару раз сорвавшись в обжёгшую холодом воду, он добрался до берега. Твёрдого, надёжного, вполне… обычного, но покрытого снегом. Уже в шаге от кромки ноги тонули в пушистом свежевыпавшем снегу по щиколотку, а дальше… куда же ему теперь? И насколько его хватит, голым на снегу… хреново, не то слово. Он оглянулся на густой белёсый туман, закрывший плотной стеной реку с водопадом. Что ж, вполне понятно: пошёл вперёд. Значит, вперёд.
Он зябко обхватил себя за плечи и, преодолевая дрожь и желание лечь и закопаться в снег, шагнул вперёд и ещё раз, и ещё. Провалился в снег по колено, досадливо выругался и пошёл дальше. То ли изморозь, то ли морозный туман вокруг, ни неба, ни земли не видно, белый неясно размытый свет… белая пустота? Снова?! Нет! Хрен вам в глотку и в белы рученьки! Это он от Коргцита сквозь Огонь и Стиркс проламывался, от Ирий-сада отказался, на мать не оглянулся, по водопаду лез, чтоб снова в белую пустоту угодить? Врёте, гады, сволочи, не возьмёте, я ещё вас всех сделаю, поимею, как вы меня имели, врёте, выживу, кто выжил, тот и победил…
Он брёл, вытаскивая ноги из снега, ругаясь и проклиная в голос. И ничего уже не было, кроме злости и понимания, что остановка смертельно опасна. Туман сменился частым мелким снегом, он таял на голове и плечах, стекая по телу неприятными холодными струйками.
Он уже не метался и не стонал, а лежал неподвижно, и только крупная дрожь сотрясала его большое горячее тело. Мокошиха выпрямилась и вздохнула.
– Всё? – спросила Нянька.
– Должно быть всё, – ответила Мокошиха. – Все Двери прошёл, здесь уже.
Опала и успокоилась вода в деревянной чашке. Мигнул и налился жёлтым светом огонёк в плошке.
– А не то что-то, – с сомнением в голосе сказала Нянька.
– О чём и толкую, – кивнула Мокошиха.
Высокая чёрная фигура внезапно возникла из-за снега, загородив дорогу. Он остановился, оторопело вглядываясь в… а ведь он уже видел это жёлтое, как у айгрина, лицо с чертами ургора.
– Куда спешишь, раб? – с ленивой издёвкой спросили его.
– А ты кто такой? – ответил он вопросом.
После пережитого за Огнём и встречи с матерью ему было уже на всё наплевать, а драка… да что он, с этим мозгляком не справится? Да запросто. Переломит хребет, и пусть тот плывёт… от водопада до Стиркса и дальше до Коргцита.
– Я твой хозяин, – ответил желтолицый.
– Вот оно! – ахнула Нянька.
– Оно и есть, – сразу став спокойной и собранной, ответила Мокошиха. – Он порчу навёл.
– Наведённое снимем, – твёрдо ответила Нянька.
– Давай ты, – согласилась Мокошиха. – Здесь ты сильнее.
Дрожал и метался, прижимаясь к чёрной жидкости, огонёк в плошке, чуть заметно колыхалась, будто решая, закипеть или нет, вода в чашке.
Нянька выпрямилась, и достала из-под платка деревянную глубокую плошку и маленький кожаный мешочек. Высыпала из него в плошку уголёк, серебряный кругляш и красновато-ржавый камушек. Достала маленькую бутылку и налила в плошку воды. Покачала, чтобы вода омыла, плотно покрыла собой уголёк, кругляш и камушек. Мокошиха кивнула.
– Вода с угля, вода с серебра, вода с руда-камня, – негромко нараспев заговорила Нянька.
Хозяин?! Ну, нет.
– А пошёл ты… – ответил он, длинно и подробно охарактеризовав адрес, по которому следует отправиться Желтолицему.
Желтолицый кивнул и повторил.
– Я твой хозяин, – и улыбнулся, показав белые и острые, как у того прозрачного в Коргците, зубы. – Ты в моей власти.
– Нет, – твёрдо ответил он.
– Хозяину не говорят «нет», – улыбнулся Желтолицый. – Но если ты так против, то знай: тебе я выше Огня.
– Нет! – крикнул он, безуспешно пытаясь вскинуть для удара ставшие вдруг неподъёмно-тяжёлые руки.
– Да! – засмеялся Желтолицый, – Я скажу, и ты убьёшь и предашь. Любого. По первому моему слову. Ты…
Желтолицый не договорил. Внезапно налетевшее снежное облако накрыло их, не дав желтолицему закончить фразу. И он выкрикнул прямо в снежную завесу.
– Мать-Вода, ты льдом крепка…
– Лёд? – засмеялся, выступая из снежного облака, Желтолицый. – Тебе мало Коргцита? Вот лёд! Смотри сюда, раб!
В руке Желтолицего возник большой прозрачный шар с пылающим внутри пронзительно-белым огнём. И он невольно отшатнулся, отступил.
– Ах ты, погань голозадая, – выдохнула сквозь зубы Мокошиха, – чего удумал. Ну, нет, тут наша власть и сила. Ты давай, – строго сказала она Няньке, склонившейся над неподвижно застывшим телом, – отчитывай его, а я туда.
– Сам должен, – возразила Нянька. – Я подмогну, а ты лучше за поганцем следи, куда побежит.
– И то, – помедлив, кивнула Мокошиха, – два дела за раз не делают. Сейчас его вытащим, а этого и потом найдём.
Нянька молча кивнула, продолжая шептать заклинания.
Белый холодный огонь в шаре приближался, шар рос, закрывая собой весь мир. Сейчас шар станет совсем большим и поглотит его, он уже не может шевельнуться, и пронзительная мёртвая белизна вокруг. Взметнулась снежная завеса, осыпала его и заколыхалась живым занавесом между ним и шаром.
Он обрадовано перевёл дыхание. Но Желтолицый засмеялся, снег опал, и… это уже не снег, а белый кафельный пол, и стены. Он в белом кафельном коридоре, и рук не поднять, и перед ним хрустальный шар, за которым, как за льдом Коргцита, гримасничает жёлтое страшное лицо.
– Ты в моей власти, раб! – торжествующе хохочет желтолицый.
– Нет, – беззвучно шевельнул он одеревеневшими губами.
– Тебе нравится убивать.
– Нет…
– Ты убил ту девчонку на допросе. Молчишь? Ты убил мальчишку-спецовика. Ты убивал в питомнике. Ты убил эту девчонку, шлюшку малолетнюю…
Белый шар всё ближе, и нет сил поднять руки и ударить, даже ответить.
