Она легко пихнула оторопевшего Даню в плечо.
– Помоги толкать лодку.
– Постойте! – Ромчик вскочил, – А карта? Вы удивились, когда мы смогли ее прочитать.
– Я ищу кое-что. Вас не касается.
Варма перекинула торбу через плечо.
– Если прочли мою карту, это значит только одно: ваш путь еще длиннее, чем мой. Больше сказать не могу.
– Да почему?!
– Потому что не знаю.
Больше Варма ничего не сказала. Сауле наспех оделась и ковыляла за лодкой, пока мальчики помогали тащить ее к воде.
Проводы были короткими. Варма сидела в лодке, смотрела то вперед, то на них троих и, кажется, решительно не знала, что делать.
– Ратта – недоброе место. Поосторожнее.
– Будем, – заверил ее Даня, – А с Вами нельзя?
– Нет.
Варма помахала на прощание и оттолкнулась палкой, как веслом. Лодка заскользила по воде, разрезая волны. Ветере переменился и задувал теперь прямо в лицо. Из-за слезящихся глаз фигурка женщины дрожала и расплывалась, как мираж в пустыне.
Может, это и был мираж, последний ночной кошмар, вызванный эпидуральной анестезией, а Сауле умерла год назад на операционном столе. Коснувшись поясницы, она почти удивилась, не нащупав катетер.
– Если это сон, он мог бы быть и поприятней.
Если на прощание мозг подсунул ей не космические приключения или хотя бы сражения на мечах, а разъезды по физиотерапевтам и психологам, то Сауле была разочарована. У нее такой скучный мозг. Хоть под конец он включил фантазию, так что в серый сон ворвались морской ветер, странные незнакомцы и песня. Ох, Сауле старалась не вспоминать о песне, но это было все равно, что сказать “не думай о розовом слоне”.
Голос Дани выдернул Сауле из глубины мыслей назад, на поверхность. Умные карие глаза на солнце блестели, как янтари. Казалось, он вот-вот заплачет.
– На сон не похоже, – просто сказал Даня, – Не в этот раз.
Сауле захотелось кинуться к нему на шею и расцеловать во все места, куда достанет. В ее случае, максимум в подбородок. “Не в этот раз” значило: я тоже видел, но сейчас не время для разговоров, значило: ты не одна. За год Сауле устала от одиночества.
– А как ты понял?
Даня смущенно почесал вихрастую макушку и опустил глаза. Он забыл тапки в тени и босой стоял на раскаленном песке.
– Очень пятки жжет.
Нервное веселье оказалось таким заразительным, что даже у Ромчика на лице показалась кособокая улыбка.
– Подождите, – он вмиг посерьезнел, – Я только понял, что у Вармы нету мизинца.
Сауле воссоздала в голове образ машущей из лодки женщины. Выходило, что Ромчик был прав. Вспомнилось лицо Вармы, наблюдающей за фокусом с пальцем.
– Кошма-ар.
Даня сочувственно похлопал ее по плечу.
– По дороге поноешь. Пошли!
Не дожидаясь их, Ромчик зашагал прочь. Сауле с утопающим в песке костылем и Даня с ошпаренными пятками поплелись следом.
2. Елуас
Преодолев склон, они оказались на просторной равнине. Ветер здесь крепчал и нетерпеливо толкал в спину, подгоняя Сауле и мальчишек в сторону Ратты. Путь к ней лежал через стада овец, щипавших жухлую поросль. Пастушки вместе с пестрыми собаками гоняли их, так что воздух дрожал от детского смеха, вперемежку с блеянием и лаем.
– Эй! – крикнул Даня, и ветер подхватил звук, эхом разнося по округе. Услышав его, пастушки стали радостно размахивать руками. Даня с тройным усердием замахал в ответ. Не удержавшись, Сауле присоединилась к нему.
Только подойдя поближе, получилось расслышать, что скандировала малышня, указывая в их сторону. “Кшанка”. Первое, что сказала Варма, когда обнаружила Сауле.
– Это они тебе, – фыркнул Ромчик.
– Сама знаю.
Побросав дела, мальчики обступили их, держа прутики наперевес. Самый высокий едва ли был Ромчику по плечо, но себе они, должно быть, казались грозными воинами на страже городских ворот.
– Кшанка, где коня потеряла?
– Высоченный, гляди! И кудри какие!
– Рубаха краснючая!
– Кшанка-рыбачка на рыбе скачет!
– Дубина, это не рыбаки. Рыбаки в море до темна.
Все до одного белобрысые и лохматые, они старались переплюнуть друг друга в колкостях. Тот, что посмелее, вышел вперед.
– Откуда пожаловали?
Даня покачал головой.
– С грубиянами не разговариваем, – он сделал вид, что собирается идти в сторону города.
– Да кто грубит, това? Она же и правда кшанка.
Командирские замашки тут же исчезли, и мальчик снова стал просто мальчиком. Босоногим и увешанным нитями бус поверх великоватой рубахи. А еще очень похожим на Андрюху. С младшим братом Сауле даже не попрощалась, он рано умчал в школу. Стало грустно, и она одернула себя: в эту степь углубляться не надо.
– Мы, может, не знаем, кто такие кшаны.
– Ну, так, – мальчик ткнул пальцем в Сауле, мол, вот же, но спорить не стал, – Кшаны на конях скачут, в степи ночуют и еще из луков стреляют. Вот.
Он насупился. Его знания о местном кочевом народе явно иссякли, и он перешел в нападение.
– Вы откуда такие, това, что о кшанах не слышали?
– Из-за моря, дубина, – подсказали из толпы.
– Да! Из-за моря, – согласилась Сауле, – Вы, мелочь, знаете, часто ли тут у вас такие как мы встречаемся?
– Сауле хотела сказать, мы оторвались от наших товарищей. Ищем кого-то умного, кто хорошо знает город.
Не прошло и секунды, как пастушки наперебой стали предлагать помощь. Дане удалось выстроить их полукругом и опросить по очереди. Провести по Ратте их никто не мог (“хозяин задерет, това”), зато рассказали про рынок, место притяжения всех чужаков. Его можно было увидеть, если подняться повыше.
– Последнее, – вклинился Ромчик. Он снова достал блокнот и печатными буквами написал “Ратта” на всю страницу, – Знаешь, что здесь написано?
Мальчик покачал головой.
– Понятно.
На прощание Даня пожал руки всем желающим (желали все), и в ответ пастушки научили их местному аналогу, которых замещал еще и приветствие. Надо было показать ладонь, с плотно прижатыми друг к другу пальцами. Только мизинец стоило оставить оттопыренным.
– Так всем видно, что ты человек, това!
Еще долго им вслед кричали и улюлюкали. Сауле обернулась, чтобы посмотреть на забравшегося на камень лохматого пастушка.
“До встречи, Андрюха!” – от прощания, пусть и запоздалого, стало легче.
Чем ближе к Ратте, тем понятнее становилось, что она не будет похожа ни на один город, в котором Сауле довелось побывать. Низкие домики из белого песчаника вырастали из земли и продолжали взбираться вверх по склону, облепляя гору, как древесные грибы – ствол.
Воротами в город служила арка из того же песчаника, которую никто не охранял. Только вот, чтобы добраться до нее, надо было пройти по мосту. Устье реки преграждало путь, вспарывая землю. Поток здесь был столь силен, что за много лет раскромсал берег на множество остров и впадал в море ревущими водопадами. Приспособился ли город к рельефу или же некогда река расколола поселение на неравные районы, заставив некоторые повиснуть над пропастью, о том уж никто Сауле не расскажет. Но в надломленности и скрывалась красота этого места. Ратта не скрывала своих шрамов.
Ковыляя по размазанной телегами и путниками дороге, Сауле устало прикрыла глаза, вздохнула и попыталась представить в деталях утро сегодняшнего дня. Вскоре и земляная дорога и пастбище поплыли очертаниями и перестали волновать ум. Хотя Сауле вообще редко давала себе время на то, чтобы притормозить и хорошенько подумать, но сейчас показалось, что отыщи она в недавнем прошлом дурные предзнаменования, то предательство мира – его внезапный переворот – станет хоть немного понятней.
***
19 сентября, то есть сегодня, началось в восемь утра. Мать заставила Сауле поехать на родимый стадион, потому что у Динары, ее мелкой сестры, областные соревнования по художественной гимнастике. Затея в целом фиговая, но вряд ли служила причиной попадания на пляж. Дорога до стадиона была выучена наизусть, пейзаж за окном истоптан воображаемым человечком, каждый раз бежавшим за папиной машиной.
Итак, как бы не хотелось свалить пропажу старых шиповок на дыру в пространстве, назвать поездку на стадион причиной загадочного перемещения было нельзя. Его можно было назвать трагедией. Потому что нельзя спустя год после саркомы со спокойным сердцем вернуться туда, где ты потратил времени больше чем на сон, еду и обычную жизнь. Место, что было для тебя единственной повседневностью.
Сердце дрогнуло, когда папа повернул на круговую дорогу, опоясывающую стадион. Как правило, до момента, когда пискнет отворенный пропуском электронный замок, проходило три бестолковые минуты. Тут папе приходилось поработать каруселью и как следует покружиться вокруг стадиона, прежде чем добраться до входа. Папа всякий раз выглядывал вперед через руль и на выдохе устало произносил: “пу-пу-пу…”.
А еще все эти три минуты в Сауле сходились в яростной битве два противоречивых чувства. Одно было протестом, отчаянным желанием свободы (то есть срочно свинтить отсюда, желательно в “Мак” через дорогу; о боже мой, да, Сауле уже чувствует на языке это благостный вкус котлетки и плавленного сыра между мягкими воздушными булочками, святые угодники, заберите все ее деньги), а второе было сторожевой собакой тщеславия Сауле. Стоило дать слабину в отношении спорта, как на шее тут же сжимались стальные челюсти. И к несчастью для Сауле – псина всегда приволакивала ее к намагниченной двери.
У стадиона они уже лет десять парковались в малоизвестной нычке – небольшой площадке у черного входа. Когда-то ее ограждал шлагбаум, но его снесли точно до Сауле, и еще помимо обломков тут осталась будка охранника с треснутым стеклом. Трещина расползлась овально-острыми лепестками от угла нижней рамы, и ей не хватало орбитальных линий, чтобы завершить сходство с паутиной. Солнце моргнуло, спрятавшись за фонарный столб лишь на миг, а затем снова резануло по глазам. В зеркальных лепестках плескалось море и дрожали на соленом ветру рыболовные сети. В ушах закричали чайки.
Сауле прилипла к окну автомобиля.
Показалось – зеркало отражало лишь тени и пыль.
В заторможенном состоянии Сауле поплелась ко входу за родителями, уже привычно огрызнувшись на предложение помощи.
“Динка написала” – ровным тоном проговорила мать, жутковато подсвечиваясь белым от экрана, – “У них там техническая задержка, можем час в буфете посидеть.”
Как знакомо. Пока семь потов ожидания с тебя не сойдет, соревнования не начнутся, хоть ты со всеми переругайся. Сауле ругалась всегда. Так нервы были прочней и настроение поднималось перед забегом. Интересно, скандалят ли хрупкие гимнастки?
Папа вздохнул, но тут же заговорщически пихнул Сауле в плечо:
“Съедим там все пирожки с мясом, а, Лель? Спасем фигуры гимнасток.”
Сауле была слишком сосредоточена на том, чтобы правильно переставлять свои полторы ноги, и от прикосновения вздрогнула. В сумраке коридора папа со своим хитрым прищуром был похож на мальчишку с фотографий из семейного альбома.
“Тогда и с картошкой тоже”, – могла бы ответить Сауле, поддавшись на заразительную улыбку. Если бы не пришлось сегодня вставать спозаранку, если бы не грозило весь день прятаться от жалостливых взглядов, если бы челка, отрезанная в истерике из-за предстоящей химии, не лезла в глаза, если бы, если бы, если бы…
Сауле покачала головой.
“Я не голодная.”
Вышагивая по дороге из желтого кирпича в компании долговязого пугала и угрюмого львенка, Сауле подумала, что съела бы с папой все пирожки мира. И голод тут вовсе был ни причем.
Буфет на весь стадион работал один и только для гостей. Сауле была убеждена, что тренеры приплачивали продавцам, чтобы те под страхом смерти не продавали запрещенку спортсменам. Но сейчас, когда запрета не было, Сауле не почувствовала желания сидеть там с родителями битый час, пока организаторы соизволят объявить о соревнованиях. Внезапно ею овладела другая мысль.
“Я к своим” – бросила она, уже поднимаясь с места.
Мысленно Сауле надеялась, что никаких “своих” она по пути не встретит. Было бы совершенно невыносимо видеть, как поменялись девчонки и какой она сама отражается в их глазах. Однако в том, чтобы поглядеть на родимый стадион, ничего страшного не было. В конце концов, администрация должна была вспомнить заслуги Сауле перед отечественным спортом и повесить, наконец, ее фото на заветную доску почета. Там на юные дарования сверху вниз глядели легенды.
Сауле побродила по закругленным как в театре коридорам, думая о том, что родимый стадион это, конечно же, не Лужники. Там все причесано, красиво, а всякий спортивный зал вызывает восторг. Здесь же атмосфера была попроще и в чем-то даже уродливая.
Например, эти квадратные белые лампы, в которых свет дергался будто в приступе эпилепсии. Зато коричневые кресла из кожзама каждый раз отзывались в сердце отрадой. Их всего-то штук десять на все здание, и оттого они всегда казались еще более вожделенными. Одно из кресел было с отвалившимся подлокотником, но благодаря этому недостатку на нем можно было вальяжно развалиться и немного вздремнуть. На правах Самой Крутой Атлетки Сауле без труда в любое время занимала это козырное место. Правда, первые пару лет пришлось попихаться локтями и подергать других желающих за хвостики. Теперь на месте кресла стояла мусорка. Видать, во время ремонта убрали, не став заморачиваться с ремонтом.
Хотя в самом деле обижаться на перемены не получалось. Вместо этого внутри светилось ощущение радости из-за того, что стадион и без ее надзора наладил жизнь. Стадиону Сауле завидовать не стала.
И вот она подошла к доске почета.
Ее повесили! Не в самой середине, но зато на уровне глаз. Так-так, и какую фотографию они взяли?
“Сволочи” – пробормотала Сауле, глядя на себя в четырнадцать лет.
Год спустя она получит звание КМС, поэтому родители на радостях разрешат покрасить волосы (но чуть-чуть). С тех пор Сауле заимела привычку носить за ушами синие пряди.
Администрация не стала портить общий вид почетной доски, где все чемпионы имели вид уныло-прилизанный, так что с доски на Сауле смотрела щекастая девочка со сжатыми в куриную жопку губами. Щекастость подчеркивали стянутые в два колоска черные волосы. Среди остальных Сауле выглядела не так солидно. Малявка какая-то.
Но никакая неудачная фотка не могла сдержать шар гордости, который рос в груди, чем дольше маленькая звездочка смотрела на Сауле с доски. Хороший взгляд. Наверное, тогда он нравился тренерам.
Беда пришла не одна, а в сопровождении брякающих об пол шиповок. Это были “свои”. Сауле с ходу разглядела двоих из группы, остальные – малышня. От ужаса, что сейчас все набросятся с вопросами (и разорвут в клочья), Сауле собиралась было с позором отступать в буфет. Но стоило пересчитать девчонок по головам, как ноги будто приросли к полу.
