Саши не видно. Где же она?
Бросила?
Кто угодно, но не она.
Тревога сжала челюсти Сауле так, что заскрипели зубы.
Затылок покрылся холодным потом.
Неужели бросила?
Звонкий смех, чарующий и мелодичный, как колокольчик над дверью самой милой на свете кофейни, позволил Сауле вздохнуть свободно. Она знала лишь одного человека, который своим появлением мог устроить вокруг себя весну. Тетя Марина. Мама Саши появилась вслед за “своими” и отогнала сомнения прочь.
“Сауле!” – пропела она, и цокот ее каблучков весело отбил трель в гулком коридоре. Сауле смяли в объятьях. Шелковый шейный платок со шлейфом цветочных легких духов коснулся щеки. Сауле закрыла глаза. Теплой волной накатила нега, точно до этого тело ее было натянутой тетивой, которую наконец отпустили.
Тетя Марина отстранилась. Стало холоднее, зато Сауле смогла рассмотреть женщину. Белое платье с нарисованными птицами и красная (а какая еще) помада. Все как всегда. Ничто не изменилось в этой женщине, она ничуть не померкла – сияла ровно, как свет маяка. В ее присутствии Сауле ощущала себя еще младше, чем на портрете.
“Здрас-сте, теть Марина”.
Губы в красной помаде чмокнули воздух у ее щеки.
“Ну ты как, моя дорогая?”
“А Саша где?” – выпалила Сауле.
Тетя Марина заметно выдохнула. Она любила поболтать, и Сауле давала ей замечательную возможность – чем дольше будет длиться рассказ о дочери, тем короче неловкая пауза.
“Сейчас выйдет! Ты знаешь, у нас столько произошло за год, обязательно нужно будет встретиться и поговорить отдельно” – тетя Марина сжала ее локоть и улыбнулась. Белые зубы выглядывали между накрашенных губ, как кость при открытом переломе. Сауле прикусила щеку. Это все еще была любимая тетя Марина, которая в тай от родителей возила их с Сашкой в Мак после тренировок и пила с ними красное вино на ночевках.
“Ага, да. Супер!” – процедила Сауле, наскребав по сусекам на хоть какой-то приличный ответ.
“Значит, договорились! Про медальки свои Сашка тебе сама расскажет, хотя жалко, что вы видеться перестали. Ну ничего, наверстаете,” – тетя Марина остановилась, лишь миг обдумывая, о чем еще говорить – “Ты помнишь, мы ремонт все хотели? Ох, как намучились! Но, слава богу, все идет к логическому концу. Теперь никаких обоев с позолотой и полов похоронных. Мы с Сашкой чуть не поссорились, пока паркет выбирали, ну, ты нас знаешь” – снова смех-звон, от которого прострелило уши – “И гарнитур на кухне новый теперь, я просто нарадоваться не могу. А Сашкина комната на приличное место стала похоже. Это Леня, он-то все время у себя прибирается. Нам так помог. Такой парень золотой, повезло Сашке с ним. Вот с ним обязательно тебя познакомим, у него, может, и друг есть.”
“Да пропади пропадом этот друг” – подумала Сауле. Щебет девчонок с каждой секундой все больше напоминал угрожающий стрекот, а сахарная улыбка тети Марины обернулась солью на открытой душевной ране.
Свет маяка слепил, разговор свалялся в неразборчивую кашу. Пространство и время для Сауле сжались до ожидания момента, когда за спиной у тети Марины откроется дверь.
“Я не хочу”, – капризно подумала Сауле, – “Не надо”.
Сауле схватилась за рукоять трости, как за соломинку. Из-за двери забрезжил свет. Тогда Сауле попыталась сглотнуть и поняла, что тонет.
“Мой мир распался на части”, – она не раз слышала это в фильмах. Киношники вкладывали эти пошлые слова в уста домохозяек, которые застукали мужей в постели с секретаршами, или клерков, у которых взорвалась квартира в придачу с мебелью из Икеи. Какая брехня.
Сауле между лопаток будто протаранил нос корабля, так что бушприт вырвался через ребра. В нос ударил запах соли, и, ошалев от страха, Сауле не сразу поняла, что пахнет не кровью, а морем. Стоячий воздух коридора завибрировал от ветра, от ора перепуганных чаек, от запаха благовоний. От песни. Дикая, точно вышедшая из древних сказок песня играюче раскачивала мир. В нем, как в скорлупке, бессильно болталась Сауле.
Из рокота голосов выбивался один – звонкий девичий, надломленный, будто плачущий по возлюбленному. Запахло медом. Кто-то умирал, и в пораженном паникой мозге всплыло осознание: это же я, вот хрень. Я умираю. И еще: жаль, не увижу, как Динарка победит.
Песня застряла на одной долгой ноте, погружая Сауле в сон.
Горько забил тяжелый барабан.
Невидимые люди оплакивали ее, по ней тосковала девушка. Сауле не видела ее, но чувствовала запах меда.
Соленый ветер стих и песня оборвалась. Ритуал был исполнен.
Сауле закашлялась.
Вернулось жужжание светодиодных ламп, и вновь заговорила тетя Марина. Сауле не понимала ни слова. Она крутила головой, пытаясь распознать знакомые звуки, но никак не могла сбросить наваждение. Эхо шумящих волн еще гуляло по коридору.
Захотелось одолжить немного уверенности, хоть бы и у самой себя. Сауле повернулась к доске почета.
Старые, изможденные годами люди с пятнистой серой кожей, изрезанной морщинами так же, как трещинами сухая глина. Они смотрели на нее с фотографий победителей. Щеки юной Сауле обвисли, рот обмяк и изогнулся в мятую линию. Черные волосы казались плесневыми от зеленоватой седины.
Прежде чем рой мыслей в голове успел сформироваться в осмысленной “вот же жо…”, руки потянулись к фотографиям стариков. Сауле стала переворачивать их к стене одну за другой, одну за другой, схватив свою самой первой. Не нужно никому видеть ее такой. Мимо же мелкие ходят, родители, а тут доска уродов. Разве что подписи нету, как на сигаретной пачке: “Спорт убивает!”. Сауле нервно хихикнула, застыв с очередной карточкой в негнущихся пальцах. Та никак не хотела вставать на место.
“Что такое?” – прошептала тетя Марина, и голос ее глухо звякнул брошенным безъязыким колокольчиком.
Сауле дернулась, разбуженная звуком чужого голоса. Она огляделась. Мир моря и соленого ветра исчез, оставив во рту привкус гречишного меда. Горечь и сладость на языке. Лица чемпионов помолодели. Лица “своих” выражали недоумение и испуг. Телу вернулись силы, чтобы сбежать отсюда прочь. Подальше от людей и собственного безумия.
Скрипнул протез и трость стукнулась об пол, как копыто жеребца, готового сорваться с места.
Все расступились.
“Сауле?!”
Звук собственного имени, дрожащий радостью и удивлением, отозвался в груди. Сердце сжалось, пропуская удар, но Сауле не посмела остановится. Она любила бегать, и сейчас ноги несли ее прочь, мимо зияющего прохода в раздевалку, мимо тонкого силуэта, застывшего в холодном свете, мимо прошлого. На миг пахнуло влагой и знакомым шампунем: Саша только вышла из душа и не успела высушить волосы. Только бы не простыла.
Следующий окрик ударил в спину, но на этот раз Сауле не впустила его.
Она нашла себя, когда соревнования уже кончились. Динарка оттанцевала программу, изящно поймав ленту в полете. Зал взорвался аплодисментами. Результаты еще не огласили, но Сауле чувствовала: это победа.
Родители повскакивали с мест и хлопали громче всех. Папа свистнул, и Динарка послала в их сторону воздушный поцелуй. Сауле почувствовала, как он стекает по щеке, оставляя липкий след.
“Порадуйся за сестру.” – сквозь улыбку процедила мать, – “Лель?”
Раздражение сменилось беспокойством.
“Как себя чувствуешь?”
Тонкие пальцы потянулись к ее лбу. Сауле перехватила чужое запястье и мягко, насколько хватило терпения, отвела в сторону.
“Нормально все.”
Она встала так резко, что папа вздрогнул.
“Лелька, ну что, пойдем поздравлять?”
Без объяснений Сауле выбралась с трибун и направилась в туалет. Она боялась, что встретясь с Динаркой лицом к лицу наговорит гадостей или просто заорет во весь голос. А объяснить, почему сорвалась, не сможет. Просто день был такой. Неважный.
Туалеты в кабинках были не золотые. Вымыв руки, она оперлась на грязную раковину. Хоть что-то осталось без изменений. Сауле шмыгнула носом.
Слезы брызнули из глаз под давлением злости, которой хватило бы, чтоб небоскреб превратить в лепешку. Как все достало. Сил нет. Сауле посмотрела на свое перекошенное лицо.
На уровне глаз разбегался пучок трещин, какой бывает, если ударить кулаком по стеклу. Из кривых фрагментов на нее поглядывали тысячи крошечных Сауле, и слезы, застывшие на щеках, скромно поблескивали в тусклых лампах. Она помотала головой – микро-копии повторили за ней, но в следующий миг на маленьких лицах проступил испуг. Скрипя и сталкиваясь, трещины на зеркале ожили и потянулись к углам. Сауле увидела, как линии дробят ее тело на куски.
Мир затрясся. Хотя бы боли не было. Яростно свистели море и соленый ветер. Казалось, они вознамерились ворваться сюда на вскипевших волнах и унести Сауле прочь. Туда, где плачет по ней девушка со звонким голосом. Туда, где пахнет медом.
“Да пошло оно все к чертям. Пусть забирают.” – вот что она подумала в последний миг.
Стихия послушалась.
Надежный черно-белый кафель под ногами сложился пополам шахматной доской, а Сауле, съеденная фигура, закатилась в образовавшийся разлом.
Провалилась сквозь землю, получается.
***
Только они поднялись по мосту, набежал порыв ветра. Если нос, вслед устоявшемуся выражению, мог “слышать”, то от какофонии Раттского смрада он бы уже оглох. Соль с моря, сладость цветущих деревьев и прелых фруктов смешались с неповторимым духом лежалой рыбы. Еще и в ушах начало звенеть, будто Варма огрела ее палкой. Сауле закрыла нос рукавом и постаралась сосредоточиться.
Да, год у нее вышел, мягко сказать, неудачный, а последние пару часов так и вообще провальные (ха-ха). Но вряд ли простое нежелание жить, которое купировалось творожным сырком или визитом к психологу, стало причиной того, что родная реальность выплюнула Сауле, как потерявшую вкус жвачку. Тогда по всему миру люди пропадали бы пачками. Отчаянно не хватало выборки, и в свободную минуту Сауле собралась расспросить попутчиков об их последнем дне.
А назойливый звон все усиливался.
– Колокольчики! – восторженно выдохнул Даня. Вонь, похоже, его ничуть не беспокоила.
Стоило пересечь городские ворота, как они очутились на узкой улице. Большинство домишек оказались сложенными из шершавого белого камня. Они напирали друг на друга, как деревья в тесном лесу, борясь за землю, и притирались так близко, что между ними едва ли можно было просунуть руку. Также нагло вели себя и растения, которые пробивались даже сквозь крыши и щели в стенах.
У каждого порога висела связка металлических пластинок на цветной бечевке. Ветер плясал в них, исполняя выдуманную на ходу разноголосую симфонию. Даня только и успевал вертеть головой, разглядывая колокольчики или синие двери, сплошь украшенные резным орнаментом из скачущих лошадей.
Сауле его восторгов не разделяла. Все было слишком другим. Сама материя, из которой сотворено место, где они оказались, была производным совершенно других звезд, светило над головой наверняка носило иное имя, а люди на улицах явно не были потомками Адама и Евы.
Должно быть, так себя ощущали прошедшие сквозь стенку платяного шкафа Эдмунд и Люси, когда оказались в мире с точкой отсчета от фонарного столба. Только у местных не нашлось для Сауле добрых бобров, козьих копыт и рахат лукума. Зато на косые взгляды они не скупились. Ромчик был прав: в толпе Варму было бы легко отличить от горожан.
В Ратте, на зависть дому Таргариен, будто жили одни блондины. Загорелые, жилистые от тяжелой работы, они заплетали волосы, явный предмет гордости, в сложные косы и дреды. Бусины и ракушки в прическах бряцали при ходьбе, вторя ветряным пластинкам. В толпе светловолосых людей в легких льняных одеждах Сауле со своей красной толстовкой мозолила глаза. Даня, чуткий до ужаса, молча оттеснил ее подальше от любопытной толпы. Следуя совету пастушков, они стали забираться выше.
Наконец, они миновали район, душащий путника узкими кривыми улицами и неприязненными взглядами. Здесь было посвободнее и победнее. Воздух не был спертым, как в окружении домов, так что и воняло меньше. Дорога стала щербатой, а застройка ограничивалась парой-тройкой косых лачуг. Среди них цвели высокие изящные деревья, названия которых Сауле не знала. Розовые цветки-пуховочки трепетали на ветру, источая приятный аромат.
– Альбиция ленкоранская, – отстраненно, но с явным восторгом, произнес Ромчик, подойдя к дереву. Затем коротко глянул на них с Даней, будто что-то оценивал про себя.
– Шелковый цветок, – пояснил он, без сомнения, для тупых, – Почти все деревья наши. По крайней мере, эти я узнаю.
Ромчик сорвал одну пуховочку и бережно, как хрупкую драгоценность, прикрепил к своей сумке. Когда его лицо не выражало презрения ко всему живому, он выглядел на удивление ранимым. Сауле стало жутко интересно.
– Ты в растениях разбираешься?
Не зная, куда деть руки, Ромчик пригладил взлохмаченные волосы. Помогло не сильно.
– Я ботаник.
– Я заметила.
Перепалки с ним начинали Сауле веселить. Ромчик сильно походил на Динарку, разве что с кулаками не лез и маме пожаловаться не мог.
– У края не стойте, хорошо? – окликнул Даня.
Ладно, какая-никакая мама у них все же была.
Пятачок земли внезапно оказался смотровой площадкой, с которой открывался неплохой вид. Берег шел полукругом, так что по левую руку вдали высились сизые горы. Правее, где небо встречалось с морем, прямо из воды вырастал остров. Сизая завеса бури почти целиком скрывала его от любопытных глаз. Лодок вокруг видно не было. Рыбаки старались промышлять подальше от непогоды.
Там, где море из глубокого синего меняло цвет на бирюзовый, сети делили поверхность на сверкающие треугольники. Из-за этого прибрежные воды напоминали чешую гигантской рыбины.
Голова закружилась, и Сауле посильнее оперлась на трость. Воздуха было так много, что хотелось раскричаться, пока не потемнеет в глазах.
– Вечный, – прошептал Даня.
У Сауле вышло менее благозвучно.
– Что за хрень?!
Корабль, но не деревянный, под стать раттскому рыбачьему флоту, а настоящий железный корабль стоял на мелководье, виновато покосившись от осознания своей неуместности. Палуба, покинутая людьми, теперь была занята чайками. Они кружили вокруг, точно мухи над полуобглоданной тушей. Местных корабль нисколько не удивлял. Лодки теснились в его тени, спасаясь от палящего солнца.
– Думаешь, этот тот самый, из новостей? – Ромчик звучал одновременно напуганным и восторженным.
– Несомненно, – подтвердила Сауле, не зная никаких кораблей, кроме парохода “Титаник” и ледокола “Красин”. Не признаваться же, что последний пару месяцев, она провалялась в кровати, не открывая никаких соцсетей, кроме фикбука.
– Его украли из порта в Новороссийске, – сжалился Даня.
– Не украли! Он на кладбище кораблей стоял, а потом исчез! Среди бела дня.
В своем оживлении Ромчик казался припадочным. Не замечая, он по шажочку подходил к краю, будто близость “Вечного” могла помочь найти ответы на все вопросы.
Злая метафора не укрылась от Сауле
– То есть, в Ратту попало старое корыто и мы?
– Поясни-ка.
– Ребят, отойдите от края.
Даню никто не послушал.
– У пастушка были бусы из крышечек, а “Колу” здесь вряд ли продают. Потом этот корабль и мы, – Сауле рассмеялась. Даже для собственных ушей, это больше походило на истерику, – Это я к тому, что может быть Ратта – это одна большая вселенская свалка. И наш, не знаю, мир, называй, как хочешь, выкидывает сюда ненужные вещи. Ржаветь, так под солнышком, а?
– Ребят…
Сауле хлопнула Ромчика по плечу. Невидящими глазами он смотрел вниз и шевелил губами. Прежде чем Сауле успела разобрать слова, Ромчик шагнул в пропасть.
