Несмотря на эпохальность принятого решения, жизнь моя не изменилась. Мне по-прежнему было скучно в этом, как его сами студенты называли, «ликбезе», но я почему-то за весь год ни разу не вспомнила о своих планах насчёт художественной студии. Умер во мне художник, так и не родившись, и никто вокруг, включая и меня самоё, этого не заметил. Весной я окончательно решила иняз бросить. Вспомнив свою детскую любовь к Робертино Лоретти, я подумала, что неплохо бы выучить итальянский язык, забрала документы и собралась лететь в Питер поступать в ЛГУ.
Лялька тоже считала, что образование, полученное в Казахстане, – это не предел её мечтаний, и намеревалась повторить свою попытку поступить в Новосибирский Университет, тем более что туда собирался ехать и её однокурсник Алексей Корен. Похоже, что подруга моя была влюблена в него по уши. Когда она произносила необычную и звучную фамилию «Корен» (а произносила она её через каждое слово), Лялькины глаза излучали прямо-таки осязаемое тепло, которое настолько подогрело моё любопытство, что я не выдержала:
– Да познакомь ты меня со своим Кореном, наконец!
– Ладно, при случае.
Случай представился на следующий день. Я зашла к Ляльке после занятий. Они к тому времени уже не жили в обсерватории, потому что Лялин отец оставил науку и преподавал в политехническом институте, от которого, вероятно, и получил трёхкомнатную квартиру в центре города. Ляля сказала мне, что Корен должен к ней прийти с минуты на минуту. Я даже разволновалась: ведь часто бывает так, что нахвалят тебе, к примеру, какой-нибудь фильм, а ты его посмотришь, и потом долго недоумеваешь, как это тебе такую ерунду на постном масле чуть ли не за шедевр мирового кинематографа выдавали. Разочаровываться в Лялькином избраннике мне вовсе не хотелось.
В дверь позвонили.
– Это Корен! – сказала Ляля, и глаза её испустили очередную порцию тепловой энергии.
В комнату вошёл высокий, плечистый и довольно плотный блондин с большими голубыми глазами. На нём была светло-синяя рубаха с большим отложным воротом, которая, как мне показалось, не совсем удачно подчёркивала его, уж слишком, белую кожу.
– Познакомься, Алёша, моя подруга Мила, – сказала Ляля.
Корен подошёл ко мне, и я протянула руку:
– Очень приятно, – сказала я.
Вместо традиционного ответа, Корен произнёс:
– У тебя такая узкая ладонь, что моя рука от неожиданности сначала на пустоту наткнулась.
Корен мне понравился. Может быть даже немного больше, чем я ожидала.
Алексей пришёл к Ляле явно не для того, чтобы провести время в компании её родителей и двух младших братьев. Меня там и вовсе не предвиделось. Скорее всего, влюблённые собирались погулять, и Корен, как настоящий кавалер, зашёл за своей барышней в дом, а не ожидал её во дворе или в подъезде.
Так оно и случилось, потому что он сказал:
– Пойдёмте ко мне. Музыку послушаем.
Потом, немного понизив голос, добавил:
– Тем более что дома у нас никого нет.
– Пойдёмте, – согласилась Ляля.
Однако гостеприимная мама моей подруги без угощения нас не выпустила. Она усадила нас за стол, в центре которого на узбекском лягане ручной работы высилась гора настоящих татарских беляшей. Мы попили чай и откланялись.
Жил Корен недалеко от Ляли на одной из самых старых улиц Алма-Аты, которая в городе Верном называлась Торговой, потом улицей Горького, а после перестройки её превратили в алма-атинский Арбат и назвали Жибек-Жолы, что в переводе с казахского означает «Шёлковый путь». Поскольку шёлковый путь – это путь торговых караванов, можно считать, что круг замкнулся.
Трёхэтажный сталинский дом, в котором жил Корен, был построен пленными японцами, и в народе его называли «домом академиков». По приказу Сталина предполагалось возвести пятнадцать таких домов для академиков – по одному в каждой Советской республике, но успели построить всего восемь, а после его смерти о приказе, естественно, забыли.
Сегодня, когда в Москве, да и не только в Москве как грибы растут элитные дома с огромными квартирами, зимними садами и бассейнами, простой человек (пусть ему такие квартиры и недоступны) может себе представить, что такое «шикарная квартира». В те же времена пределом мечтаний любого обывателя была трёхкомнатная квартира улучшенной планировки. Поэтому неудивительно, что, когда я оказалась в квартире Коренов, у меня от неожиданности перехватило дыхание: огромная гостиная с полуколоннами и лепниной имела площадь, сопоставимую с площадью всей нашей малогабаритки. Я перевела дух и сказала:
– Теперь мне ясно: мы живём в обувной коробке.
Корен засмеялся:
– Да, все говорят, что у нас хоромы.
Потом, как бы извиняясь за то, что они живут не как все, Алёша продолжил:
– Вообще-то у нас коммунальная квартира – на двух хозяев.
– Как это?! – удивилась Лялька.
– Очень просто: одну большую квартиру поделили на две с общей кухней.
– И сколько комнат было в большой? – поинтересовалась я.
– Ну, у нас три плюс у соседей две. Да! У них ещё комната для прислуги, но они в ней не живут.
– Почему? – спросила Ляля, – На ней же не написано, что она для прислуги.
– Потому что эта комната на кухню выходит. У них там склад ненужных вещей, – объяснил Алёша.
Шесть комнат плюс кухня – семь! Это было за гранью реальности: как если бы мне сказали, что видели корову о семи ногах, или семиколёсный автомобиль. Такого не бывает. Мало того, оказалось, что квартиры в этом доме имеют парадный и чёрный входы. Мы вошли через чёрный, а парадный вход с квадратной восемнадцатиметровой прихожей принадлежал соседям. Вот такая коммуналка!
– Вообще-то эту квартиру дали бате, – продолжил Алёша, – когда он ещё доцентом был, и только потому, что её академики забраковали.
– Забраковали? А почему? – спросила Ляля.
– Потому что она на первом этаже, и под ней раньше была кочегарка. Под окнами в подвал уголь сгружали.
– Поня-я-я-тно.
Обсуждая квартирный вопрос, Алексей перебирал пластинки.
– Вот вальс, – сказал он и поставил пластинку на проигрыватель. – Потанцуем?
Зазвучал самый известный вальс Штрауса «Сказки венского леса», входивший, наряду с “Полонезом Огинского» и «Танцем маленьких лебедей», в обязательный список произведений, почти каждый день звучавших по радио в концертах по заявкам трудящихся. Корен сдвинул стол к окну, подошёл к Ляле и галантно поклонился. Лялька присела в шутливом книксене, и они заскользили по дубовому паркету, натёртому мастикой до зеркального блеска. Когда Ляля запыхалась, Корен усадил её на диван и пригласил меня. Танцевать с ним было приятно и легко: в его сильных руках я порхала как мотылёк, изредка слегка касаясь пола – кажется, только для того лишь, чтобы убедиться в его существовании.
Потом мы втроём танцевали уже вышедший из моды твист и модный шейк.
– А твист Мила лучше тебя танцует, – сказал Алёша, обращаясь к Ляле. – У неё голова вверх-вниз не прыгает, а перемещается строго по горизонтали.
Лялька ничего не ответила, но я заметила, что Алёшины слова ей не понравились. Мне же стало неловко. «Вот, дурак!», – подумала я, – «разве можно критиковать свою девушку в присутствии её подруги? Да, впрочем, и в отсутствии». Но, несмотря на эту капельку дёгтя, Корен произвёл на меня вполне медовое впечатление, поэтому я была крайне удивлена, когда весной Ляля сказала мне, что она в Новосибирск не поедет.
– А как же Корен?
– Именно потому, что он туда собрался, я и не поеду.
Зная Лялю не первый год, я не стала у неё выпытывать причину их размолвки.
– А давай в Ленинград вместе поедем. В ЛГУ тоже физфак есть, – предложила я.
– Давай, – согласилась Ляля.
Перед отъездом я позвонила тёте Гале и спросила её разрешения остановиться у них вдвоём с подругой.
– Приезжайте, – сказала Галя, я Андрюшку в Пярну к свекрови отправила на всё лето, так что места хватит.
– А Володя не будет против, – спросила я, потому что Галиного мужа слегка побаивалась.
Невысокий, худощавый, по-военному подтянутый, всегда чисто выбритый и аккуратно одетый, он должен был производить приятное впечатление на женщин. Уверена, что так оно и было. Я же в его присутствии всегда была напряжена, как будто ожидала нападения. В детстве он своим носом с горбинкой и близко посаженными недобрыми глазами напоминал мне коршуна из «Сказки о царе Салтане». Это сходство особенно усиливалось, когда Володя улыбался, потому что его глаза в улыбке никакого участия не принимали, да и смех был похож на клёкот хищной птицы. Но наша «галка» перед своим «коршуном», похоже, не сильно-то трепетала, потому и ответила мне коротко:
– Переживёт.
Прямо в день приезда мы пошли сдавать документы – каждая на свой факультет. Народу в приёмной было много. Я подошла к одному из столов, за которым сидели две женщины средних лет. Одна из них смерила меня взглядом от макушки до носков туфелек на каблучке, а потом легонько толкнула локтем вторую и кивком головы предложила ей тоже обратить на меня внимание. У меня мелькнула мысль, что ей не понравилось отсутствие длины у моего лёгкого крепдешинового платья, ведь в Алма-Ате мне частенько приходилось слышать нелицеприятную критику в свой адрес по поводу неприлично оголённых ног. Но я ошиблась. Женщина неожиданно спросила:
– Вы, случайно, балетом не занимаетесь?
– Нет, – ответила я с облегчением.
– Какая точёная фигурка! – сказала женщина с ноткой восхищения в голосе.
Это был, пожалуй, первый комплимент в моей жизни, и я испытала чувство полёта. Слышишь, мама! – Я не гвоздь и не доска! У меня точёная фигурка! Жалко, что об этом нельзя рассказать Ляльке – подумает, что я хвастаюсь. А так хочется!
Домой я прилетела на крыльях, которые, правда, безжизненно повисли у меня за спиной, как только я переступила порог. Галя ругалась с Володей. Их перепалка тянула баллов на шесть по шкале Рихтера. То, что для них это было делом житейским, я знала давно. Ещё бабушка после своего от них возвращения говорила: «Без конца гыркаются як скаженные». Но одно дело знать, и совсем другое – быть очевидцем супружеских разборок. Не надо обладать большим жизненным опытом, чтобы понять: наше с Лялей присутствие гармонизации отношений между хозяевами не способствует. Поэтому, когда Ляля вернулась домой, я предложила ей завтра прямо с утра поехать в город. Ляля сразу же согласилась, ведь в Ленинграде она была впервые. Кроме того, думаю, что она ощущала себя неловко в гостях у чужих людей.
Утром я предупредила Галю, что мы уходим гулять на целый день. Галя спросила:
– А вы готовиться к экзаменам не собираетесь?
– Да мы готовы, – поспешила уверить Ляля.
– Ну, смотрите, – сказала Галя, – значит, обед на вас не готовить?
– Нет, конечно, не беспокойся, мы найдём, где поесть, – ответила я, и мы поспешно ретировались с возможного поля брани.
На кафе у нас денег не было, поэтому мы удовлетворились столовским гуляшом с компотом, после чего поехали на Невский, где первым делом зашли в магазин «Восточные сладости». Там мы долго и со знанием дела изучали витрину с шакер-чуреками и пахлавой, а потом купили самую дешёвую «сладость» – солёный арахис к пиву. Выйдя из магазина, обнаружили рядом кинотеатр «Титан».
– Пойдём в кино?
– Пойдём.
Стоя в очереди за билетами, ели арахис и вспоминали про крысу, которую видели в столовой. Кулёчек с арахисом был у меня, и когда мы съели почти всё, я заметила, что мужчина, стоявший за нами, очень внимательно на этот кулёк смотрит. Голоден он, что ли?
– Угощайтесь, – предложила я, и протянула ему кулёк.
Мужчина, похоже, смутился.
– Нет, нет, спасибо. Я на ваши руки смотрю. У вас такие узкие ладони, а пальчики такие тонкие и длинные. Знаете, как бамбуковые удочки, складные…
Реагировать на комплименты, тем более мужские, я не умела, поэтому тоже смутилась, отдёрнула руку от «рыбака» и отвернулась. Мужчина оказался не один. Это я поняла, когда услышала за спиной раздражённый женский голос:
– Может, я тебе мешаю? Мне уйти?
– Ну, что ты, ну прекрати! Просто мне руки у девушки понравились.
Лялька, наклонилась к моему уху и прошептала:
– Смотри, Милка, как бы из-за твоих ручек ревнивая тётенька мужу глаза не выцарапала.
Мне показалось, что и Лялька слегка приревновала «рыбака» ко мне, ведь она всегда имела больше прав на мужское внимание, чем я. Так уж у нас повелось. Но насчёт ревности, может быть, я и ошибалась.
Домой мы вернулись поздно вечером, а на следующий день поехали сдавать каждая свой первый экзамен. У меня было традиционное сочинение, у Ляли математика письменно. Темы не помню, могу только сказать, что написала я сочинение плохо – сама была недовольна. И оценку получила по заслугам – трояк. Русский устный с литературой сдала на четыре, английский – на пять, оставалась история, но я уже не надеялась, что поступлю, потому что конкурс был большой. Лялька три экзамена сдала на тринадцать баллов, и у неё был реальный шанс свою мечту осуществить.
За два дня до последнего экзамена я осталась дома, а Ляля уехала готовиться к своей новой знакомой – коренной ленинградке Инге, которая жила в коммунальной квартире где-то в Заневском районе.
Был воскресный день. Галя хлопотала на кухне, Володя всасывал пылесосом комаров со стен и потолка, я пыталась заставить себя читать учебник. Расправившись с комарами, Володя выключил пылесос и пошёл на кухню. Через две, ну, максимум, три секунды их голоса начали выдавать такое крещендо, что я замерла, ожидая, что стёкла в окнах лопнут, не выдержав напора звуковой волны. Стёкла не лопнули, потому что супруги вдруг орать перестали, и я услышала шум борьбы, скорее всего, без правил. Я выскочила из-за стола и бросилась на кухню разнимать родственников, но не успела выбежать в коридор, как сковородка с жареными кабачками пролетела мимо меня. Я ретировалась в комнату. И вовремя! Потому что за сковородкой в коридор вылетела кастрюля с киселём. Кастрюля ударилась о стенку, и кисель поплыл вниз по обоям. За кастрюлей в коридор выскочила Галя. Она выкрикивала что-то вроде:
– Сейчас соседей позову! Ещё руки распускает!
За Галей в коридоре появился метатель кухонной утвари весь в киселе и с бешеными глазами. Он рубил руками воздух и кричал:
– Зови! Хоть весь дом зови!
Галя открыла входную дверь настежь, но кричать почему-то не стала. Вместо этого она сняла с гвоздя большой ключ от этой самой входной двери, прошла в столовую, легла на диван, приложила этот ключ к синяку на внутренней стороне бедра и только после этого стала звать соседей очень тихим голосом:
– Соседи, смотрите, что муж со мной сделал.
Володя с трудом стянул с себя мокрую, липкую майку, бросил её на пол и со словами:
– Женился, идиот! Задница её, видишь ли, мне понравилась! – он хлопнул себя по тощему мужскому заду, так непохожему на Галину аппетитную попку, и удалился в ванную смывать с себя остатки киселя.
«Хочу домой», – подумала я.
19. Цурюк на хауз
Пока Галя лежала на диване, прижимая ключ к синяку на ноге и комментируя Володины высказывания: «Да! Идиот и свинья в придачу», а Володя плескался в ванной, я быстренько оделась и выскочила на улицу.
Такую «битву титанов» я наблюдала впервые в жизни, и испугалась не на шутку. В моей памяти всплыла картина из далёкого детства, когда отец устроил показательное выступление после неосторожно выпитой на свадьбе браги. Но это выступление по пафосу и силе эмоций явно уступало нынешнему, а ведь Володя был абсолютно трезв. Он вообще не пил! Мне никак не удавалось унять мелкую дрожь и собрать свои мысли в логическую цепочку. «Так, надо купить билет на самолёт. Нет, сначала забрать документы. А как же Ляля? Документы потом, сначала самолёт. Найти Лялю, предупредить. Где её искать? Сначала поеду за билетом. Или лучше подожду Ляльку. Ждать долго, она говорила, что вернётся вечером».
Постепенно дрожь улеглась, мысли последовали за ней и тоже успокоились: «Сейчас билет, Ляля вечером, документы завтра».
В кассе на Невском молодая симпатичная кассирша сказала:
– Вам повезло: есть один билет на завтра.
– Если вечером, я беру.
– Вечером.
С билетом в кармане я почти совсем успокоилась и решила пройтись пешком по Невскому до площади Восстания. Мне надо было продумать, что говорить Гале, как быть с Лялей. Сосредоточенно глядя себе под ноги, я шла небыстрым шагом и рассуждала: «Галя, конечно, будет чувствовать себя виноватой, начнёт меня отговаривать улетать. А, ерунда! Историю сдавать всё равно нет никакого смысла: даже если пятёрку получу – баллов не хватит, так что их раздоры здесь ни при чём. Скажу, что и так собиралась цурюк на хауз.
