Девушка нелепо засмеялась, прикрыв рукой рот, а потом снова крепко обняла парня за шею, ничего ему не ответив.
Заиграла другая песня. Теперь пела Жанна Агузарова про чудесную страну.
– Когда я с тобой, – нарушила давящее молчание Рыжая, – я будто в той стране, про которую она поёт, – она показала бровями на магнитофон. – Такая страшная она, правда? А голос красивый, да?
– Угу, – быстро и многократно кивая, промычал Пономарёв.
– Была бы я мужиком, даже не посмотрела бы на неё! – усмехнувшись, продолжила Раиса. – Как представлю, что целоваться с ней… Бхэ-е… – произнесла она, сморщившись от отвращения, а потом утёрла лицо руками. – Кстати! Вот та песня, – уже совсем прогнав со своего лица грусть, затараторила она, – которая перед «Золотым городом» была, ва-а-ще классная! Про старика Козлодоева, бывшего бабника. Прикольная такая! – хохотнула Рая. – Послушай потом. Тебе понравится.
Глава 2. «Птицы»
– О-о-о! Братан! Здорово! – обрадовался Гамак входившему в хорошо обставленную для молодёжного тусовочного подвала комнату Пономарёву. – Мы тебя вообще потеряли. Уже все телефоны оборвали! Все больницы, все морги обзвонили. Ты где был-то, ващ-ще-е?
Говорил он эмоционально и напористо, на одном вдохе, и растягивая уже на последнем глотке воздуха слово «вообще», вытянулся вперёд и выпучил глаза. На его шее надулись вены, а когда он закончил вопрос, довольный сказанным, глубоко вдохнул и со странной саркастической улыбкой протянул вошедшему руку.
Пономарёв, глядя на Гамакова, молча пожал её, скромно и даже немного виновато улыбаясь.
Друзья Витю Гамакова почти всегда называли Гамаком. Он был щупленьким пареньком лет шестнадцати. Гамак знал, конечно, где всё это время был его однокурсник по путяге Димка Пономарь, так как виделся с ним в училище и на прошлой неделе, и даже сегодня – в понедельник. Но он был весельчаком, любил пошутить и посмеяться. И поэтому специально, чтобы подтрунить над приятелем перед пацанами, говорил и про больницы, и про морги, и задавал провокационные вопросы, ещё и в стиле Джима Керри, на которые сам-то уже знал ответы.
Дима пропадал только для пацанов из тусовки. А на учёбу, хочешь ты или не хочешь – иди. К тому же, зная натуру Гамакова и тем более уже видевшись с ним сегодня на занятиях, понимал, что тот шутит, поэтому и не спешил отвечать на его провокации, загадочно улыбаясь.
– Правда, давно тебя не было, – сказал крепкий темноволосый Костя Улукбеков, протягивая Пономарёву руку. – Где пропадал?
– Да у меня же тётка родила, – здороваясь с Улукбеком, а после и с остальными находившимися в подвале пацанами, отвечал Дмитрий. – Ездили с «родаками», помочь там. То-сё, короче!
– Ага! Давай «лечи» кого-нибудь другого! – встрял Гамаков, пытаясь сделать лицо серьёзным. – Тётка у него родила! Не надо тут нам петь военных песен!..
– И чего, целую неделю там, что ли, были? – ничего не поняв из пономарёвского объяснения, вопросительно сдвинул брови и сморщил лоб Костя Улукбеков.
Почти все присутствующие не особенно заинтересовались приходом Пономарёва. Мало ли, бывает, когда кто-то из тусовки пропадает на несколько дней. Как сидели, общались, играли в карты или ещё чем-либо занимались, так и продолжили этим заниматься после рукопожатия с пришедшим.
Дима наконец-то закончил со всеми здороваться и, плюхнувшись на старенький, прикрытый жёлтым пледом и сильно скрипучий диван, закинул ногу на ногу и руки за голову.
– Блин! Ты чё, как слон-то? – спокойно, но с ехидной улыбочкой поинтересовался смуглый Серёга Кислый, сидящий на том же диване, куда «приземлился» Пономарёв.
Сергей Кислицын, или Кислый, – невысокий парнишка со смуглой кожей и тёмными короткими волосами. Он не выделялся из общей тусовки, хоть и был немного старше других. Кислый в прошлом году окончил школу и уже болтался целый год без дела, иногда перебиваясь случайными заработками. Родители не настаивали на том, чтобы он устраивался на работу. Он сам проявлял инициативу, если подворачивался случай подзаработать. Осенью Сергею исполнится восемнадцать, и он собирался идти служить в армию. Кислицын был крепким и мускулистым. Подтягивался больше двадцати раз. Занимался борьбой в КВСК[3 - КВСК – комсомольский военно-спортивный клуб.].
– Да нет, конечно! – виновато улыбаясь, извинившись перед Кислым глазами и глубоко вздохнув после этого, ответил Пономарь Улукбекову. – Только первого помогать ездили. Потом я дома был. Ну и… – он, задумавшись, как же лучше выразиться, сделал небольшую паузу, а потом пояснил: – Там… то-сё…
– Фига се ты оратор! – удивлённо заулыбался Слава Антонов и, сильно размахнувшись, шлёпнул карту на «игральный стол», коим служил соседний диван. – Вот так тебе, фраерок! – воскликнул он, побив карту соперника и снова обратив взор на Диму, продолжил, радостно хлопая глазами: – Пипец, ты загнул! Ничё не понятно, но очень интересно.
– Да кого вы слушаете? – снова вклинился Гамаков. – Водку он там пьянствовал, да с «машками» зажигал!
– О-о-о! С «машками» – это по-нашенскому! – одобрил Антонов, и после его слов все вокруг загалдели. – Давай поясни-ка нам, за чё Гамак базарит. Чё там за «машки» такие? Красивые?
Слава Антонов, для друзей Славян или Антон, о котором уже говорилось выше, – симпатичный паренёк с русыми волосами. Весёлый и компанейский человечек. Свой в доску. Вёл себя немного приблатнённо. Нахватался «верхушек» и думает, что познал блатную жизнь. Правда, этот сленг и умение пользоваться им частенько выручали его в разговоре с недругами. В своей речи он всегда использовал словечки из тюремного жаргона. В школе тоже вёл себя по принципу – «урка с законом не в ладах». Поэтому учился плохо, но на второй год, правда, как ни странно, ни разу не оставался. Как-то умудрялся убеждать учителей, что всё-таки годен к переводу в следующий класс, и его переводили. Но оставлять в школе для обучения в старших классах – переводить в девятый, с такими-то наклонностями учителя Антонова не хотели. Пророчили, что по нему тюрьма плачет. И он ушёл оканчивать старшие классы в ПТУ № 93 на тракториста в Новое Село, что на границе Жуковского и Раменского. Всё-таки понимал, что хоть какая-нибудь корочка, но всё же нужна: не школьный аттестат, так хоть пэтэушный диплом. Сейчас уже успешно оканчивал второй курс.
В этой большой прямоугольной комнате была уютная обстановка. Пол был гораздо выше, чем во всём подвале. На входе нужно было подняться на две ступеньки: с земляного покрытия на ступеньку портала[4 - Портал – строительный термин, обозначающий дверной проём от лат. porta – вход, ворота.], затем – на деревянный настил пола. Вдоль стен стояли диванчики, топчаны, стулья. Всё, естественно, не новое, укрытое старыми, местами даже рваными и дырявыми покрывалами и гобеленами. В дальнем от входа торце комнаты стоял стол. На нём – двухкассетный магнитофон с лампочками в динамиках, старый сломанный бобинник с колонками, приставленные к стенке кассеты в подкассетниках в несколько стопок и с десяток их ещё валялось на столе без футляров. Когда хотелось погромче, бобинник использовали в виде усилителя. Но это было довольно редко, чтобы не напрягать соседей сверху – с первого этажа. Магнитофон играл лёгкую танцевальную музыку группы «Мираж» о том, как «их» связала музыка и стала «их» тайной.
В центре комнаты стояло несколько сдвинутых друг к другу деревянных ящиков, накрытых плотной бумагой, обклеенной скотчем, и служивших столом. Вдоль диванов в виде маленьких столиков также было разбросано несколько табуреток. Почти на всех этих «столах» и «столиках» стояли жестяные банки с окурками. На стенах висели постеры и плакаты с «качками» и популярными артистами кино. У входа стояло несколько гирь и гантелей, а также старая тумбочка, за которой был спрятан уборочный инвентарь: тазик, веник, швабра и совок.
– Да чего тут пояснишь-то, Славян? – почесал затылок Пономарёв. – Познакомился я там, в Томилино, когда на рыбалке был с братишкой двоюродным…
– У тебя же тётка рожала вроде, а ты на рыбалке? – сыронизировав, прыснул Антонов, перебив Диму на полуслове. – По-моему, ты балаболишь, Косой?!
– Да это мы ещё на день рождения к сестрёнке сначала ездили, – начал было объяснять Пономарёв.
– Я тоже что-то не пойму, – сказал Улукбек, – родила, что ли, тётка-то твоя? И вы на день рождения ездили? Или что?
– Да нет же ещё! – уже с досадой и раздражением, что его не понимают и постоянно перебивают, воскликнул Пономарёв. – Подождите вы, не перебивайте.
Дима вздохнул и начал объяснять заново:
– Короче! Сначала мы ездили на «днюху» сестрёнки… – Он сделал паузу и уточнил: – Старшей из сестёр и братьев! Там у меня сестра и брат двоюродные. У сестры «днюха» была. А тётка третьего должна была родить… – он замешкался, – родила уже… сейчас.
– Ты опять ни хрена непонятно бакланишь, – снова перебил Антонов.
По подвалу покатился смешок и посыпались весёлые возгласы по поводу «красноречия» рассказчика.
– М-м-м-м!!! – гневно прорычал Пономарёв. – Да подождите вы, не перебивайте! Сейчас… то есть на сегодняшний день! Уже родила! Но тогда ещё беременная была. Третьим ребёнком. Так понятно?
– А-а-а… Ну теперь вроде понятно стало, – закатил глаза Антонов.
Одобрительный гомон заполнил комнату. Наконец-то хоть что-то стало понятным.
– Короче! – продолжил Дмитрий. – У сестрёнки «днюха» была. А Сашка, братишка двоюродный, рыбалку любит, ну и пришлось с ним на рыбалку идти.
Пономарёв сделал паузу, чтобы убедиться, что теперь всем понятно, почему же он оказался на рыбалке в день рождения сестры.
– Ну так вот, – продолжил он. – Когда мы с братишкой рыбачили, парнишка какой-то подъехал. Подошёл к нам. Познакомились.
– Так ты там не с «машками» походу зависал! – снова сострил Слава Антонов. – А с «пашками»!
Антонов засмеялся, и, глядя на него, захохотали все.
– Да блин! Слушайте вы! – тоже уже с улыбкой, перекрикивая весёлый гомон, продолжил Дима. – Двадцатник ему уже. Парню-то этому. Он чудаковатый малясь какой-то. Двадцатник ему не дашь – лет семнадцать-восемнадцать не больше. Зато уже женатый. Да ещё сразу и с женой, и с любовницей.
– О-о-о! Теперь уже совсем интересно становится, – снова прокомментировал Антонов.
– Причём одновременно с обеими, – пояснил Пономарь. – А жена-то у него хорошая… – сказал он и расплылся в блаженной улыбке. – Рыжая… – он снова мечтательно улыбнулся. – Ра-а-я!
– Рая, Рая, Рая, Рая, я люблю тебя сгорая… – вдруг запел Слава Антонов перефразировав строчку из известной песни, где певец кричит имя «Алёна» в телефонную трубку. Потом он продолжил напевать мелодию без слов и в конце добавил: – Раисы дома нет.
– Капец я перевозбудился с ней, конечно! – выдохнул Дмитрий, продолжая свою мысль после «музыкальной паузы». – Ну вот, наконец-то мы с ней вчера, капец, как вкусно пихнулись…
– Ну всё! Мужик! – саркастическим тоном сказал Гамак, подняв ладони и устремив взгляд к потолку, изображая молитву.
Все радостно заголосили.
– Ах ты, развратник! Ай-ай-ай! – погрозил пальцем Кислицын. – Девочку невинную испортил!
– Красавчик! Поздравляю вас! – подойдя к Пономарёву, сказал Гамак и, взяв его за руку для рукопожатия обеими руками, сильно и долго тряс, изобразив сцену из кинофильма «Двенадцать стульев».
– А чё на День Победы будем делать? – вдруг ни с того ни с сего спросил до этого молчавший Стас Семёнов.
– О! Точно! – встрепенулся Улукбек. – Скоро же День Победы! Вот бы на Девятое мая ещё раз на параде пройтись мимо трибуны!
Комнату снова заполнил весёлый гомон.
Вдруг объём воздуха в комнате коротким рывком потянулся к выходу и замер.
Все присутствующие, почувствовав это, тут же замолчали и обратили свои взгляды на проём в стене, служивший дверью в комнату, куда, собственно, и потянулся воздух, и прислушались к звукам, доносившимся из недр подвала. Только магнитофон продолжил своё «пение» голосом Михаила Круга про какого-то Жигана по кличке Лимон.
Такое с воздухом здесь происходило, когда открывалась входная дверь с улицы.
Через несколько секунд эта дверь сильно хлопнула, а воздушная масса возымела обратный эффект – коротко и резко втолкнулась в комнату и снова замерла.
В глубине прохода подвала, что вёл от входной двери до комнаты, послышались тяжёлые шаги, да ещё и со странным звоном. Складывалось впечатление, будто по подвалу топал огромный кавалерист в тяжёлых сапогах со шпорами. Шаги приближались, и всё отчётливее становилось слышно недовольное бормотание и ругательства «кавалериста».
– Это не наш кто-то, – прошептал Пономарёв.
Проговорил он тихо, но акустика помещения позволила, чтобы его слова услышали все.
По комнате покатился тихий ропот. Все робко шептали, подтверждая догадку Пономарёва.
В портале входа в комнату вдруг появилась лохматая голова с густой вьющейся шевелюрой и грозным взглядом.
– Это чё тут? Ёмана, – сказала она, и в помещение не вошёл, а впрыгнул, перешагнув первую ступень, пьяный солдат в парадной дембельской форме связиста.
В руке у вошедшего была солдатская фуражка с чёрным околышем и кокардой «краб». Густые тёмные завитушки чуба свалились на его лицо и повисли чуть ли не до самого подбородка. Начищенные до зеркального блеска сапоги были смяты в аккуратную и чёткую дембельскую «гармошку». На груди блестело несколько значков и болтался белый аксельбант. А белый лакированный парадный ремень с горящей от начищенности бляхой с гладкими, специально спиленными лучами звезды, болтался на бёдрах.
Дембель выпрямился и, широко расставив ноги, привычным движением руки зачесал свои густые волосы на затылок.
– Это чё тут?.. Кто тут у меня, а?.. Это чё, «Птицы» здесь, что ль? – оглядевшись, он пьяным и заплетающимся языком, делая паузы, задал непонятно кому непонятные вопросы и вдруг громко заорал: – А?!!
Он ещё раз оглядел комнату и, остановив взгляд на тумбочке, что стояла у входа, пнул её подошвой сапога и злобно закричал:
– А ну-ка, строиться на подоконниках! С тумбочками! Быстро! – и уже немного спокойнее добавил: – Духи бесплотные, ёмана.
У тумбочки от удара со скрипом открылась дверца, а сама она, сдвинувшись, загремела, прижав к дивану уборочный инвентарь. Черенок швабры с треском переломился. Отломившийся кусок черенка, завалившись за диван, загремел по полу с деревянным звуком и покатился под диваном, пока куда-то не упёрся.
Все, кто сидел на диванах, тут же в испуге подскочили со своих мест и ринулись в дальний угол комнаты подальше от разъярённого и безумного дембеля и умолкли. Только магнитофон как ни в чём не бывало продолжал играть о том, как Лимон сводил отличниц с ума.
– «Птицы»? «Птицы» вы, что ли? Да какие вы на хер «Птицы»? – снова заговорил дембель, медленно подходя ближе к ребятам. – А ну, встали все ровно! Кто тут есть-то? Ёмана…
Он снова посмотрел на тумбочку и с размаху вмазал ногой по открывшейся от первого удара дверце.
Сорвавшись с петель, дверца отлетела в угол ко входу, ударилась о стену и, встав на собственный уголок, прокрутилась вокруг своей оси, постояла ещё секунду и, завалившись набок, выкатилась из комнаты в тёмный дверной проём.
Тумбочка развернулась вокруг собственной оси и сдвинулась ко входу, а из-за неё, словно колесо, с металлическим грохотом выкатился таз, стоявший до этого за тумбой на ребре. Он, подпрыгнув на собственной ручке и не преодолев эту «преграду», скатился обратно и остался стоять вертикально на ребре, всё ещё покачиваясь взад и вперёд.
Солдат снова размахнулся ногой и ударил пыром по дну таза, словно по мячу.
Сапоги у дембеля были подкованы. Косячки стояли и на каблуках, и на мысках. А к подошве, в просвете, что у самого каблука, были вкручены, но не до самого конца, ещё по два шурупчика, а на них болталось ещё по две подковы. Они-то и звенели при ходьбе, словно шпоры.
Таз оглушительно загрохотал. Его дно от удара острой подковой треснуло, словно бы было разрезано ножом, и дембельский блестящий сапог застрял в этой дыре. Дембель попрыгал на одной ноге, дёргая второй, пытаясь освободиться от «капкана», но ничего у него не вышло. Он, плюхнувшись на стоящий рядом диван, стал руками стаскивать таз с сапога. Острый край дыры в дне таза зацепился за «меха» дембельской «гармони», и, когда солдату наконец-то удалось сорвать многострадальный таз со своей ноги, голенище сапога порвалось.
– Вот блин! – раздосадованно воскликнул военный, отшвырнув таз к двери. – Порвался! Ёмана.
Он пошевелил пальцами отошедший лоскут кирзы на сапоге, примеряя его на место и снова отгибая, а потом, плюнув на пол, выругался:
– Тьфу ты! А-э-й, чёрт с ним! – сдвинув голенища обоих сапог к низу и усилив «гармонь», дембель снова поднялся на ноги.
– Ивашка, это ты, что ль? – вдруг послышался робкий вопрос из толпы подростков, сгрудившихся у стола с магнитофоном.
– Ивашко!!! Ёмана, – нервно проорал дембель с акцентом на последнюю букву своей фамилии. – Для вас, петушков, вообще Фёдор Ляксеич, а не Ивашка никакой! Кто сказал? Кто ты? Где ты?
– Это я – Серёга Кислый, – сказал Кислицын, сделав полшага вперёд.
